Помоги проекту - поделись книгой:
Вещал мэр — энергичный дядька с заметной лысиной. Галстук его был распущен, белая рубашка закатана до локтей, штиблеты сверкали ярче солнца:
— … не является спонтанным решением! Каждый из вас может пойти на склад своего предприятия и посмотреть — запасы сырья стремительно тают! Мы не можем удерживать зарплату на прежнем уровне, когда поставщики вынуждают нас поднимать закупочные цены! Дорожает сырье — дорожает и продукция, а мы не можем этого допустить. Протекторат и его сателлиты сейчас хватаются за любую возможность заработать, демпингуют, переключая на себя товарные потоки… Не дремлют дзайбацу Нихона, тамильские компрадоры… Мы не выдержим конкуренции, если наша одежда будет стоит дороже тевтонской, а консервированные фрукты — дороже тамильских!
Народ слушал. Народ волновался. Кто-то выкрикнул из толпы:
— Так что — снова гемайны?! Хотят содрать с нас денег за хлопок?
И из разных концов толпы послышались совершенно случайные синхронные возгласы:
— Жируют за наш счет!
— Плантаторы! Изверги!
— Нахрен гемайнов!
Мне это всё очень не понравилось… Навидался я таких горлопанов — до сих пор оскомина на зубах не прошла. Очень, очень знакомо, и очень пугающе!
Мэр поднял вверх обе руки и сказал:
— Джентльмены! Друзья! Мы все находимся в тяжелом положении! Сегодня же я соберу в муниципалитете всех фабрикантов и представителей поставщиков — и мы обсудим закупочные цены. Помните — мы с вами на одной стороне! А еще — сегодняшний рабочий день вам из зарплаты не вычтут — это я лично обещаю!
И мэр сорвал овацию, ей-Богу!
Я отбил по телеграфу заметку в «Подорожник» не экономя буквы — оплачивала принимающая сторона — и вышел под закатное солнце. Глухой проулок манил меня запахами пряного мяса, и, наплевав на осторожность, я сунулся к вывеске «Финикийский Донер-Кебаб».
Кучерявые улыбчивые ребята с огромными ножами и очень понятным акцентом лаймиш (гораздо более понятным, чем у самих лаймов), нарезали тонкими ломтиками жирное мясо с вертела, подсыпали овощей, полили всё это одуряюще ароматным соусом и завернули в питу — пышущую жаром, свежую. Они прямо тут пекли ее, в печи.
— Благодарю! — я отказался от сдачи, потому что они были большими молодцами, эти финикийцы.
Чистое заведение, вкусная еда, искренние улыбки — что еще нужно, чтобы человек почувствовал себя счастливым? Я покинул закусочную в отличном настроении.
Рот наполнился слюной, и я уже навострил зубы, чтобы вцепиться в донер, как внимание мое привлек агрессивный гомон. Жуя на ходу, устремился к его источнику — благо, он был недалеко.
Группа заводских рабочих — шесть-семь человек — прижала кого-то в тупике.
— А-а-а-а, что, бородач, боишься за своих щенков? Я им ноги переломаю, чтобы они дорогу к побережью забыли! — заводила — высокий, сутулый, рыжий — подливал масла в огонь.
— У, шкуродер, чего скалишься? — вторили ему.
— Гляньте, у него цепочка на пузе серебряная! Шикует! А нам — зарплату урезают! А ну — проси прощения, скотина! И возместить убытки не мешало бы.
Работяги все были в изрядном подпитии, обстановка накалялась. Видал я такие разухабистые компании — при лоялистах. Погоны с офицеров рвали, винные лавки громили… Им дай волю — они и убить человека могут. А поодиночке — люди как люди, вполне даже приятные.
— Гаан век, дайарэ! Воордат эк клоп ал йоу танде! — густой бас прозвучал действительно угрожающе.
Я-то понял, что он посулил выбить все зубы и назвал их животными, а они-то — нет!
— Это кто здесь клоп, бородатый урод? Это вот эти два — клопеныши твои! Чего мы ждем, парни, отделаем его как следует, этого мироеда!
Они не видели меня, обратив все внимание на свою жертву. А я спешно дожевывал донер, но понимал — не успеваю! Заводила ринулся вперед и тут же сел на задницу, сбитый с ног мощным ударом кулака — сверху вниз, по темечку.
— А-а-а-а! — заорали рабочие, взметнулись вверх кулаки…
— Грох! — выстрел эхом разнесся в подворотне.
Я опустил револьвер и с сожалением глянул на донер, котрый грустно лежал в грязи.
— А это что еще за… — они были несказанно удивлены, эти мужики.
Вдруг открылась дверь закусочной, и выбежали финикийцы со своими здоровенными ножами — все втроем. От их улыбчивости не осталось и следа, черные глаза злобно сверкали.
— Э-э-э-э, что вы тут устроилы? Каждый знает — здэс мэсто братьев Адгербал, м? Пойди, устрой свой беспрэдэл вдругом мэсте, м? — акцент даже подчеркивал угрожающие интонации, а сверкающие клинки в руках демонстрировали серьезность намерений финикийцев.
Заводила уже встал, и, мазнув взглядом по моему хаки, махнул своим товарищам:
— Спелись, черти… Рабовладельцы и пархатые финикийцы… Всех вас к ногтю, в свое время…
Ворча и матерно бурча, они вышли из проулка и исчезли из виду.
Я наконец смог рассмотреть тех, на кого была направлена агрессия. Крепкий коренастый мужик в широкополой шляпе и двое мальчишек — лет двенадцати-пятнадцати. Оба вцепились в рукояти ножей на поясе, мужчина держал ладони у сыновей на плечах. Борода у него и вправду была выдающаяся — опускалась на самую грудь.
Смерив меня оценивающим взглядом с головы до ног, он прогудел:
— Гло йа ин Год?
— Еэр аан дие Вадер, ен Зин, ен дие Хейлиге Геес! — старательно выговаривая слова сказал я.
— Амен! — он кивнул и тут же расплылся в улыбке, и стал совсем не страшным — что-то вроде протекторатского Санта Клауса, только со здоровенным тесаком на поясе.
— Заходы, заходы к нам, борода, и мальчиков заводы, чего тут стоять, м?
Они завели нас внутрь и завернули мне еще один донер, и налили кофе гемайну и апельсинового сока — мальчишкам.
— Вы принимаете песок? — уточнил бородач и полез за пазуху.
— Всё, всё прэнимаем! Дажэ алмаз и платина! И весы имеем!
Действительно, младший финикиец сбегал куда-то и притащил аптекарские весы, а гемайн насыпал на одну из чаш щепотку желтых крупинок из кожаного мешочка.
— О-о-о-о! — восхитились кудрявые братья и тут же завернули еще три донера, и выставили целый поднос с зеленью, сыром и какими-то фруктами, и притащили графин с молодым вином.
Они оказались замечательными ребятами, эти финикийцы. И гемайн — минеер Боота, и его сыновья — тоже. И то, что мы все жутко говорили на лаймиш, нам совсем не мешало.
— Будете за рекой, в Натале — так и знайте, ворота крааля Бооты всегда открыты для вас. Любой гемайн укажет вам дорогу к моему дому, а там — вы будете как за каменной стеной! О, йа, вы и будете за самой настоящей стеной, хо-хо-хо! — взявшись за бока хохотнул минеер Боота.
Я вежливо улыбнулся в ответ и пожал руку ему и его сыновьям — тоже. Гемайн чмокнул губами, и запряженный четверкой лошадей фургон, полный покупок, сдвинулся с места и запылил прочь от душного Гертона в сторону далеких зеленых холмов.
— Год сиен йо! — крикнул я вдогонку.
— Тотзиенс! — откликнулись из фургона.
Эти гемайны — первые, кого я увидел вживую из этого народа — живо напомнили мне хуторян с Южной засечной черты, а еще — жителей северного поморья. Домовитость, основательность, готовность зубами и кулаками отстаивать заработанное тяжким трудом, бесконечная преданность своему дому и своей семье… Это совсем не походило на легкомысленных и вспыльчивых, импульсивных жителей Гертона.
Я увидел здесь, в этом городе, всё, что хотел, и теперь ждал транспорт до Лисса. Жители Колонии — завзятые мореходы, и протянуть железную дорогу вдоль побережья, чтобы соединить ключевые города еще и по суше — нет, это было не в их стиле. Каждый город жил обособленно, имея связь с внешним миром при помощи морских судов и телеграфа — в последнее время. Имелась ветка от трансконтинентальной дороги до Лисса, построенная еще в прошлом веке тевтонами — и на этом всё. Говорили, что масштабное железнодорожное строительство началось в окрестностях Зурбагана — но туда мне предстояло попасть еще нескоро.
Гостиница, в которой я ждал попутного судна, называлась «Суша и море» — одноэтажное каменное здание с черной крышей прижалось к скале в удобном с точки зрения приманивания постояльцев месте — шоссе на Тахенбакские рудники делало здесь петлю, и волей-неволей вынуждало экипажи и автомобили притормаживать. Окна ее смотрели на океан — и мне это было на руку.
Капитан шхуны «Бабочка» — Илай Фокс — квартировал тут же, в «гостинице Стомадора» — так он называл «Сушу и море». И за ним должны были прислать шлюпку, когда судно покончит с погрузкой и бумажными формальностями. Золотые имперские монеты, перекочевавшие в карман грязного капитанского кителя, были достаточно убедительным аргументом, чтобы он согласился взять с собой одного корреспондента из далекой северной страны…
С сожалением поглядев еще раз на удаляющийся вдаль по дороге фургон и на далекие предгорья, теряющиеся в туманной дымке, я зашагал к гостинице. Здесь, за столиками под навесом, восседали завсегдатаи, и капитан Фокс — в их числе.
Учитывая мой опыт общения с вышколенными и опрятными офицерами и матросами с «Гленарвана», воспринимать растрепанного, потасканного и вечно взмыленного моряка всерьез было сложно. Фокс приглаживал свои сальные волосы пятерней, курил сигариллу и спорил о чем-то с пошарпанного вида интеллигентом в круглых очках.
— … они в итоге всё равно придут к этому. Только концерны, только федерация, только подчинение себе основных источников ресурсов. Здесь, на Южном — мы единственный оплот цивилизации, единственный островок культуры в море дикости… Историческая миссия городов Колонии — показать всему миру пример построения общества нового типа, а для этого нам необходима ресурсная база и жизненное пространство… — вещал интеллигент.
От словосочетания «жизненное пространство» меня передернуло, и захотелось врезать по уху этому очкастому.
— А гемайны? — Фокс налил в свой стакан еще порцию выпивки из мутной бутылки и отхлебнул добрый глоток.
— Гемайны — пережиток прошлого. Рабство — отвратительный рудимент, с помощью которого не построишь эффективной экономики, — пожал плечами его собеседник, — Или они изменятся — или Наталь исчезнет с карты мира.
— Между тем — на фабриках, которые работают на натальском угле, мы перерабатываем натальский хлопок, подкрепляя силы на обеденных перерывах натальским мясом, натальским хлебом и натальскими фруктами… — Фокс пошевелил стаканом, и алкоголь закрутился по стенкам, образуя воронку, — Вы не помните, и я не помню — но дед мне рассказывал, что такое воевать с гемайнами. Они там винтовку на десятилетие в подарок получают и всю жизнь воюют с каннибалами… При мне тринадцатилетний мальчишка-гемайн одним выстрелом уложил льва, потом достал из-за пояса нож и пошел свежевать его, а когда оказалось, что хищник жив — вступил в схватку и прикончил зверя, перерезав ему горло. Знаешь, что сказал ему отец? «Молодец, что сэкономил пулю!»
— Пф-ф-ф-ф! — сделал вялое движение ладонью интеллигент и отпил из чашечки кофе. Чашку он держал, оттопырив мизинчик, конечно же, — Сколько там населения в Натале? Пятьсот тысяч? Что сделают пятьсот тысяч против полутора миллионов городского ополчения?
Илай Фокс мрачно посмотрел на него, выхлебал из стакана мутное пойло и стукнул донышком по столу:
— По три выстрела, сэр! Они сделают по три выстрела, — завидев, что я подошел поближе, он помахал рукой, подзывая к столу, — Вот — человек военный, да еще и из Империи… Ну, хоть вы скажите этому энтузиасту — война с гемайнами ведь сущий бред, да?
— Любая война — это самый худший кошмар, который только можно себе вообразить, — с готовностью подтвердил я, — Но люди — существа напрочь иррациональные и готовы делать бред с завидной регулярностью.
— Война есть продолжение политики другими средствами, — проговорил интеллигент, — Нация куется в горниле сражений и испытаний, а не за столом переговоров.
Это звучало слишком по-лоялистски, и я сжал кулаки. Фокс заметил мое состояние и с усилием поднялся из-за стола.
— Пойдемте собираться. Вон, «Бабочка» уже на подходе…
И как его пьяные глаза рассмотрели, что едва заметный парусник на морской глади — это «Бабочка»? Я забрал в комнате фотоаппарат и ранец и вышел в коридор, дожидаясь Илая Фокса. Капитан шхуны, хлопнув дверью, вывалился в коридор и подошел ко мне:
— Не якшайся с Грегори, парень, слышишь? Дрянной он человек!
Это он об этом интеллигенте, наверное. Я и не собирался с ним якшаться. Вообще-то это Фокс распивал с ним напитки в тенечке, а не я. Пинком ноги капитан распахнул дверь наружу, сунул в руки подбежавшему хозяину гостиницы деньги и дохнул ему в лицо перегаром:
— Передай Бетси, что она свет моих очей и огонь моих чресел! — и зашагал к морю прямо через дорогу, не глядя на внезапно ставший оживленным транспортный поток.
Телеги с углем, почтовый дилижанс, авто с открытым верхом — капитан петлял между ними, вызывая возмущенные крики, хлопанье бича и гудки клаксона.
— Идиот самый настоящий! — прокомментировал хозяин, — Дрянной человек!
Я дождался, пока на шоссе станет посвободнее, в несколько шагов догнал дрянного человека и подхватил его под локоть. Лестница к морю выглядела опасной, а мне совершенно точно нужно было попасть в Лисс — и желательно уже завтра.
— Поднять якорь, черти! — как только Фокс оказался на палубе — в него будто бесы вселились. Он топал ногами, грязно бранился и потрясал кулаками: — Свистать всех наверх, поднять брамселя, держать курс по ветру, бездельники!
Эти командные выкрики звучали бы грозно и внушительно, если бы весь экипаж не состоял из десятка таких же потасканных забулдыг — под стать своему капитану, которые при этом отменно знали свое дело и никуда «свистать» не желали, уже находясь на верхней палубе и живо управляясь с косыми парусами.
— А-а-а-а, вот я вас! — Илай Фокс швырнул пустую бутылку за борт и оттолкнул рулевого плечом от штурвала: — Поди прочь, Джимми Коллинз, пока я тебя не вздул!
Джимми Коллинз, ушлый парень в сбитой набекрень зюйдвестке, только усмехнулся, шмыгнул носом, ловким движением вытянул из бокового кармана капитанского кителя вторую початую бутылку и вильнул в сторону, уклоняясь от агрессии Фокса.
— Наш капитан — золотой человек, когда не пьет, — матрос подмигнул мне, подтянул штаны и исчез из виду.
— … Ар-р-р-ргх марселя!!! — прорычал золотой дрянной человек, и команда его поняла, и раскрылись новые паруса, улавливая ветер.
Лохмы Фокса растрепались, китель был расстегнут, глаза — слегка навыкате, руки — на штурвале. Картина был живописная, что уж тут сказать. Я понятия не имел, где мне разместиться и что делать, и потому присел на баке на какой-то моток канатов. В груди еще теплилась надежда, что капитан помнил, что мы плывем в Лисс, и что, если я буду находиться на открытом воздухе всё время плавания — морская болезнь не доконает меня.
Внезапно чуть ли не из воздуха рядом нарисовался Джимми Коллинз.
— С кем пил старина Илай? — уточнил он.
— С каким-то Грегори. Такой, в очках и разглагольствует…
— Сраный ублюдок. Из этих, как их… А-бо-ли-ци-о-нис-тов, вот! Все радеет за права кафров, даже вроде как пару лет назад осмелился пересечь Руанту и агитировать натальских кафров на восстание против своих хозяев…
— И что?
— Кафры его слушать не стали и сдали гемайнам… Ну, а те тоже его слушать не стали — вываляли в дегте и перьях и отправили восвояси… С тех пор он тут против рабства ведет борьбу, в основном по кабакам… Сволочь такая.
— А почему сволочь? Ты что — сторонник рабовладения? Против освобождения кафров?
Джимми Коллинз посмотрел на меня своими ясными голубыми глазами, которые ярко горели на его чумазом, простом лице и твердо сказал:
— Я против того, чтобы ублюдок, который купил себе жену прямо на пирсе, прямо с борта корабля, а потом угробил ее за два года, вел речи о рабстве, свободе и высоких материях, сэр!
Такая здравая мысль, прозвучавшая на грязном парусном корыте, между воплями поймавшего белую горячку капитана, была подобна грому среди ясного неба. Этот Коллинз был в доску свой, настоящий имперец — такой, как Лемешев или Демьяница, или его превосходительство — и я не замедлил ему об этом сказать.
— Не знаю, похвала это или хула, сэр, про вашу Новую Империю у нас всякое рассказывают…
— У нас про Колонию и про Наталь — тоже. Но знаешь в чем разница?
Юноша дернул подбородком, ожидая продолжения.
— В том, что меня сюда послали, чтобы там, в Империи народ начал понимать, что тут вообще происходит, и кто вы все такие есть, и как нам себя в связи с этим вести. А этот Грегори, как я понял, сразу полез со своими идеями к кафрам, не разобравшись, да?
Поделиться книгой: