– Значит-таки прибыл, чёртушка! Ну, здорово, брат, здорово!

– Тише ты, медведь, – взмолился Звонарёв, – кости мне переломаешь.

Но Борейко продолжал трясти его плечи.

– И правильно сделал, что сбежал с завода. Вместе веселее будет.

– Не сбежал я, – объяснил Звонарёв. – Уволили.

– Ну и чёрт с ним, с этим заводом. Сейчас двинем ко мне, выпьем за встречу…

Он ввёл Звонарёва в небольшую, уютную комнатку.

– Будешь жить со мной. Как видишь, во всём ещё Ольгин порядок чувствуется: чистота, опрятность. – И спросил о том, что сейчас больше всего волновало его: – Как там она, моя половина? Как Славка?

Звонарёв рассказал ему всё, что знал об Ольге Семёновне.

– Саквояж, говоришь, передали? – переспросил Борейко. – Где же он?

– На вокзале, с вещами оставил, – ответил Звонарёв.

– Ну и растяпа ты!

Борейко кликнул денщика и приказал срочно вызвать к нему на квартиру из команды разведчиков бомбардира Блохина и «вольнопёра» Зуева.

Когда Борейко сообщил им о саквояже, Блохин сразу забеспокоился, помрачнел.

– Эх, как неладно получилось! – вырвалось у него с досадой. – И меня можете подвести, и сами влипнете.

Он тут же предостерёг:

– Ежели жандармы доберутся до этого саквояжа, отрекайтесь от него, Сергей Владимирович. Мол, знать не знаю, ведать не ведаю. Дескать, какой-то подлец подкинул.

В это время появился Вася. Военная форма ему шла. Выглядел он молодцевато и браво.

– Дядя Серёжа! – бросился он к Звонарёву. – Надолго к нам? Где тётя Варя? Как Надюшка?

Казалось, потоку его вопросов не будет конца.

– Я служить сюда к Вам приехал, – любуясь им, сказал Звонарёв и, достав из кармана письмо, передал Васе: – Это тебе велела отдать тётя Варя.

Блохин нервно теребил усы. Мысль о саквояже не оставляла его.

– А что, если мы с Васьком сбегаем сейчас на вокзал за вещичками Вашими? – взглянул он на Звонарёва. – Объясним, что они срочно понадобились. Вы нам только бумажку черкните, вроде доверенности, что ли.

– Может быть, как раз тебе и не следовало бы идти туда, – заметил Борейко.

– Чепуха, – отмахнулся Блохин. – Меня-то тут никто не знает. И потом я умею зубы заговаривать. Авось и обойдётся с саквояжем!

– Ладно, идите! – согласился Борейко.

Пока Блохин и Зуев ходили на станцию, Борейко и Звонарёв побывали у командира бригады полковника Кочаровского. Штаб бригады помещался неподалёку от квартиры Борейко, в здании женской прогимназии.

Выше среднего роста, широкоплечий, с большой седой головой и резкими чертами волевого лица, полковник был, по выражению Борейко, «недурственным командиром». На эфесе его шашки висел Георгиевский темляк за бои в Маньчжурии. По натуре Кочаровский был резок, даже грубоват, но прямолинеен, не признавал никаких полумер или неопределённых мнений. За это его недолюбливало начальство, и он медленно продвигался по службе.

В гвардии служил его сын, отличавшийся необыкновенно высоким ростом: больше сажени. В этом отношении сам царь считал его «эталоном» гвардейца. Даже в Преображенском полку редко появлялись солдаты, которые могли бы потягаться с Кочаровским-сыном в росте. Благодаря сыну при дворе был известен и отец, но полковник, ненавидевший карьеристов, старался держаться подальше от высшего света и никак не использовал славу сына.

Полковник любезно принял Сергея Владимировича и прежде всего справился, кто его направил в бригаду и на какую должность. Ознакомившись с предписанием начальника Главного артиллерийского управления, гласившим, что инженер Звонарёв откомандировывается с завода в распоряжение командира первой тяжёлой артиллерийской бригады, Кочаровский потребовал аттестаты на все виды довольствия. У Звонарёва был лишь денежный аттестат, так как никакого другого довольствия он не получал с завода.

Полковник поморщился.

– Право, не знаю, как мне поступить. Воинский начальник должен был снабдить Вас всеми документами. Да и зачисление в часть производится только высочайшим приказом.

– Сейчас война, господин полковник, – напомнил Борейко. – По-моему, формальности мирного времени теперь не играют существенной роли. А инженер Звонарёв нужен нам до зарезу. При нашей сложной технике никак не обойтись без специалиста.

– Что верно, то верно! – согласился Кочаровский. – Переговорю с местным воинским начальником. Возможно, он выдаст необходимые документы.

Перед тем, как отпустить Звонарёва, он неожиданно справился:

– А как Ваши политические взгляды, господин прапорщик? Не принадлежите ли Вы к сословию вольнодумцев? А то сейчас это поветрие очень распространенно. – И, не дожидаясь ответа, строго заметил: – Должен предупредить, что я в своей бригаде держу людей только преданных престолу и отечеству. Да-с! Иных не терплю и не уважаю. Прошу это учесть и запомнить. А сейчас – имею честь.

Полковник сдержанно пожал руку Звонарёву и Борейко, и те, откозыряв, вышли.

По дороге в свой дивизион они встретили поджидающего их Блохина. По довольной, улыбающейся физиономии солдата Борейко и Звонарёв поняли, что с саквояжем всё благополучно.

Во время обеда Борейко представил офицерам Звонарёва, как нового сослуживца. В столовой офицерского собрания было тесно, шумно. Большинство офицеров, призванных из запаса, имели самый штатский вид. Кадровые офицеры выделялись подтянутостью, хорошей выправкой. Они снисходительно разговаривали с офицерами-запасниками. Звонарёв выгодно отличался от последних, хотя и пробыл в запасе десять лет: сказывалась работа на военном заводе.

Старший офицер батареи, которой командовал Борейко, поручик Трофимов, пышноусый щеголеватый блондин, знакомясь с Сергеем Владимировичем, сказал:

– Никогда бы не поверил, что Вы из запаса. Сразу чувствуется боевой офицер-портартурец.

Видимо, Трофимов пользовался авторитетом в офицерской среде. После этих слов Звонарёв ловил на себе удивлённые взгляды не только запасников, но и кадровых офицеров.

Ночью Борейко срочно вызвали в штаб бригады. Вместе с ним поднялся и Звонарёв.

– Что бы это значило? – спросил он, глядя на спешно одевающегося Борейко. – Полковник, по всей видимости, не тот человек, что любит по-пустому тревожить людей. Верно, что-то серьёзное?

– Вестимо, серьёзное – война, братец мой! Выступаем. Что же ещё…

Окна прогимназии были освещены, и ещё издалека Борейко увидел собравшихся у входа офицеров. Кочаровский, в походной форме, подтянутый и строгий, объявил приказ о выступлении в поход.

– С утра начнём грузиться в эшелоны. Прошу подготовить всё к пяти часам.

На вопрос, куда направляют бригаду, полковник ответил:

– Это строго секретно, и даже я ничего не знаю. Куда прикажут, туда и поедём.

11

После объявления войны Германией началась общая мобилизация огромной страны. Сразу сказалась техническая отсталость царской империи. Пропускная способность железных дорог была недостаточна для перевозки армии к западным границам государства. А потерпевшие в первых же сражениях крупные поражения французы требовали немедленной помощи – вторжения в Восточную Пруссию для отвлечения части немецкой армии с запада на восток.

В стране шла уборка обильного урожая, поэтому отрывать крестьян от полевых работ было особенно трудно.

Криками горя и отчаяния, горькими бабьими слезами по уходящему кормильцу откликнулась многомиллионная нищая крестьянская масса на указ об общей мобилизации. В городах, прежде всего по фабрикам и заводам, прокатились волнения. Призывные пункты, вокзалы и железнодорожные станции, поезда – всё было набито угрюмыми, озлобленными людьми, оторванными от своих жён и детей и брошенными навстречу лихой судьбе. Не хватало обмундирования, оружия, не были ещё готовы санитарные и тыловые части, а уже был отдан приказ русским войскам перейти границу Восточной Пруссии. Русский мужик должен был и на этот раз по воле царя-батюшки, самодержца всея Руси, спасать союзников ценой своей крови и жизни.

Батарея Борейко, погрузившись в эшелон, медленно продвигалась к линии фронта. Ни просьбы, ни крики и ругань не действовали на ошалевших от бессменной работы и бессонницы комендантов станций. Долгими часами простаивала батарея на небольших полустанках.

Борейко со Звонарёвым требовали срочной отправки эшелона, угрожая телеграммой в Ставку верховного главнокомандующего. Но это мало пугало коменданта…

– Поймите, это зависит не от меня. Все пути к фронту забиты воинскими эшелонами, а происходит подобное безобразие оттого, что сами воинские части разгружаются недопустимо медленно и задерживают подход следующих за ними составов. Все графики нарушены, и теперь поезда идут, как только представляется возможность их продвинуть вперёд.

Несмотря на все эти разъяснения, Борейко не отходил от коменданта станции в надежде хоть на несколько минут ускорить продвижение своей батареи. Оставив эшелон под командованием старшего офицера, поручика Трофимова, и Васи Зуева с Блохиным, Борейко продолжал наседать на железнодорожное начальство. Тем временем Блохин, озабоченно покуривая махорку, говорил Васе:

– Ты, Василий, человек грамотный и учёный, объясни мне, почему такая спешка. Мы ещё не вполне укомплектованы, а нас гонят в бой! Продовольствия и фуража у нас всего на несколько дней. А дальше чем будем кормить солдат и коней? Чудно что-то получается. Столько лет прошло с японской войны, люди вроде поумнели, а начальство ещё больше поглупело.

– Вы, дядя Филя, в самую точку смотрите. Зачем начальству трудиться и шевелить мозгами? Ему в бой под огонь не идти, в штабах безопасно, тихо и тепло. Оно не торопиться, да наши союзники французы требуют вторжения в Германию. Туго им приходится под Парижем. Немец туда бросил свои лучшие гвардейские полки. Вот и потребовали французы от нас скорейшего вступления в Восточную Пруссию. Ударим мы здесь, немцу придётся перебросить свои части из Франции на наш фронт. Глядишь, французам и полегчает. А что мы к войне ещё не готовы и наших солдат побьют зазря несметное множество, о том у начальства голова не болит, – подробно пояснял Вася своему собеседнику.

В Восточной Пруссии в начале войны находились лишь незначительные германские части, по преимуществу резервные и ополченские. Они составляли восьмую немецкую армию генерала фон Притвиц Гафрона. Эти второочередные части тем не менее были хорошо снабжены боевой техникой и особенно превосходили русских численностью артиллерии. Две русские армии, вторгшиеся в Пруссию, располагали всего 36 тяжёлыми орудиями против 188 орудий у немцев. Значительно больше было у германцев и пулемётов.

Немецкие войска расположились вдоль русской границы и опирались на линию Мазурских озёр. Большинство проходов между озёрами было прикрыто рядом блокпостов из железобетона с броневыми куполами для пушек. Русская лёгкая артиллерия была бессильна против них, а тяжёлых орудий было недостаточно.

Таким образом, позиции германской армии были хорошо укреплены и могли выдержать сильный натиск русских. Но, несмотря на это, в пограничном сражении у Шталюпенена и Гумбинена 7 августа немцы были разбиты и поспешно отошли за линию Мазурских озёр.

Русские войска ворвались в пределы Восточной Пруссии. Запылали баронские имения и восточнопрусские городки. Тысячи беженцев, среди которых были и весьма именитые прусские юнкеры, спасаясь от русских, ринулись в Берлин, требуя принятия решительных мер против наступающих русских армий.

В ставке германского императора Вильгельма поднялась паника: варвары разрушают очаги исконной германской культуры! Под влиянием этого германский план войны был срочно пересмотрен. Два армейских корпуса и кавалерийскую дивизию спешно сняли с французского фронта и направили против русских в Восточную Пруссию.

Отправка этих корпусов значительно ослабила германскую армию, у немцев не хватило войск для окончательной атаки Парижа. Молниеносный удар на западе провалился. Немцы перешли к обороне.

– Вот, Филипп Иванович, вся стратегия и тактика современной кампании, – закончил Вася своё пространное разъяснение. – А что будет дальше, как говорится, поживём – увидим.

Первая русская армия под командованием генерала Ранненкампфа развернулась от Балтийского моря почти до Сувалок фронтом на запад. Она должна была вступить в Восточную Пруссию севернее Мазурских озёр. 2-я армия под командованием генерала Самсонова разворачивалась вдоль реки Нарев и готовилась вторгнуться в Восточную Пруссию южнее Мазурских озёр, создавая тем самым угрозу 8-й германской армии. Миновав озерные пространства, обе армии должны были соединиться и наступать на запад, прижимая немцев к реке Висле.

К вечеру того же дня артиллеристам в районе Двинска начали встречаться первые эшелоны с пленными немцами и трофейным имуществом устарелыми пушками и ружьями, повозками, груженными разными вещами. Появились и санитарные поезда с легкораненными. Они чувствовали себя прекрасно – были рады-радёшеньки, что живыми выбрались из прошедших боёв. По словам солдат, выходило, что основное преимущество немцев заключалось в численном превосходстве боевой техники – пулемётов и особенно тяжёлых орудий, которых у нас очень мало. Но штыкового удара немцы не выдерживали, бежали при нашем приближении. В общем, настроение у легкораненных было бодрое.

Зато тяжелораненные всё видели в мрачном свете.

– Куда нам с немцем воевать! У него всё, а у нас и артиллерии меньше, а тяжёлой и вовсе нет. И воюет он по-умному. Зря людей на смерть не посылает. А наши командиры или трусливы и прячутся за солдатские спины, или дураки – зря посылают людей на убой, без артиллерийской подготовки, без разведки.

Эти настроения находили живой отклик у солдат, которые начинали вспоминать тысячи примеров из мирной жизни, подтверждающих эти рассказы.

Вскоре на одной из станций увидели и немецких пленных. Уже немолодые, мрачные и угрюмые, они по возрасту принадлежали к второочередным резервным частям. На вопросы отвечали нехотя и односложно. Обиженные этим, солдаты, грозя кулаками, начали требовать объяснения, почему немцы пошли войной на Россию.

– Дурьи Вы головы! – не замедлил вмешаться в разговор Блохин. – Да откуда солдату знать, почему война началась? Послали, он и пошёл, не спрашивая, куда и зачем.

– А он бы спросил у начальства, – заметил один из солдат.

– Поди ты спроси: офицер и объяснит тебе всё – кулаком по морде. Узнаёшь, как задавать такие вопросы. Приказало начальство – сполняй! А то взгреют, – коротко отозвался Блохин.

Зуев под нажимом тёти Вари успел неплохо навостриться в немецком языке и теперь более или менее успешно применял свои знания в разговоре с пленными. Они сообщили, что всего несколько дней назад мирно трудились в своих деревнях, когда их внезапно оторвали от труда, семей и срочно отправили в армию. Им разъяснили, что царь Николай напал на Германию и решил забрать все богатства страны. Поэтому надо упорно защищать родину, и Восточную Пруссию прежде всего.

– Так ведь это Вы, немцы, напали на нас! – возражал им Зуев.

– В Восточной Пруссии находятся только резервные и ландштурменные, ополченские, части. Если бы кайзер решил воевать с Россией, то, конечно, сосредоточил бы у её границ отборные первоочередные полки и дивизии, резонно отвечали немцы. – Нет, это Ваш царь напал на нас.

– Видишь, как здорово закручено, – проговорил Блохин. – Нам забили в головы, что немец на нас напал, а им – что мы на них напали. Хитрая механика получается. Василий, спроси вон у того детины, – указал Блохин на высокого широкоплечего немца, угрюмо смотрящего на русских, – пускай покажет руки, узнаем, кто он. Руки, они почище любого паспорта расскажут о человеке.

Немец неохотно протянул свою натруженную ладонь, всю покрытую мозолями.

– По пачпорту или рабочий с завода, или батрак с деревни, – определил Блохин. – Такому война ни к чему. Ему работать, чтобы прокормить семью и себя. Скажи ему, что я тоже рабочий человек, – и солдат показал свою шершавую загрубелую ладонь.

Немец, видимо, понял, что перед ним свой брат, подневольный человек, и слабо улыбнулся.

– Гут, гут, карош, – пробормотал он.

Из дальнейших расспросов выяснилось, что Макс Грюнвальд, как звали немца, жил в Западной Пруссии, имел небольшой хутор, но больше батрачил у соседнего помещика-барона.

Дома у него остались жена и трое детей-подростков. Самое большое его желание было – поскорее вернуться домой.

Около Вильно стали встречаться целые эшелоны с породистым скотом, сельхозмашинами и другим ценным имуществом, не имеющим военного значения. Из расспросов сопровождающих солдат установили, что всё это было захвачено в различных имениях и баронских замках и прежде всего в личном имении Вильгельма II Роминтен, расположенного неподалёку от нашей границы. Это имущество направлялось в царские удельные имения. В закрытых вагонах перевозилась драгоценная мебель – обстановка внутренних покоев кайзеровского дворца и баронских замков.

– Видали, братцы, сколько добра набрали наши солдатики? – тихо спросил Блохин у ездового Федюнина.

Тихий, застенчивый, уже немолодой, Кондрат Федюнин был крестьянином из большого села Медведки Тульской губернии. Дома он оставил жену, двоих девок на выданье и мальца Кольку, ещё несмышленыша. Когда Кондрат говорил о сыне, его лицо молодело, разглаживался задубевший в морщинах лоб и дрожали в несмелой улыбке губы.

Как-то однажды увидел Блохин такую же робкую улыбку на обветренных губах Кондрата, когда он чистил скребком крутые бока сильной лошади-тяжеловоза. О чём он думал тогда? Может быть, о сыне Кольке, который подрастет и будет помощником отцу в хозяйстве, а может быть, об этой могучей лошади, которая, будь она у него, сразу вытащила бы из нужды всю его семью.

– Что ты, как девку, оглаживаешь его? – засмеялся проходивший тогда мимо разведчик Пётр Лежнёв.

– Дюже коняга справный, – медленно и тихо ответил Кондрат, доброй рукой похлопывая по чистой, лоснящейся шерсти мерина. – Такого конягу – и на войну! Ведь убить могут али покалечить. Ему бы пахать да пахать…

– И-их, – махнул на него рукой Лежнёв. – Нашёл, кого жалеть. Ты бы людей пожалел. Вот сколько их положат!

Кондрат ничего не ответил, только мечтательная добрая улыбка покинула его губы, и лицо сразу как-то постарело.

Долго потом вспоминал Блохин лицо Кондрата и его добрые, жаждущие крестьянской работы, руки. Вот и сейчас, увидя Федюнина, Блохин заговорил с ним:

– Видал, сколько добра набрали наши солдатики? А для кого? Для царя-батюшки. Чтобы сердце его порадовалось. А что получили солдатики, которые за это головы сложили или искалечены на всю жизнь? Кукиш с маслом, три аршина земли да осиновый крест! У царя и своего добра девать некуда, а тут без куска хлеба остались вдовы и сироты. В пору и отдать это имущество народу. Так нет! Ни денег, ни имущества солдатам не видать, как своих ушей!

– Где же правда на земле после этого? – возмутился подсевший к ним Лежнёв. – Мы кровь проливаем, а кто-то на этом карманы себе набивает. Пусть бы и шли воевать те, кому война выгоду приносит.

– Чудаки Вы, братцы! Да войны для того и устраиваются, чтобы богатый богател и беднел нищий. Придёт время – во всём разберёмся, что к чему и зачем! Хотели было разобраться после японской войны, в девятьсот пятом, на Пресне в Москве. Да царь-батюшка свою лейб-гвардию из Питера прислал. Ну, и прихлопнула смелые головы царёва гвардия! Так и остались на бобах солдаты да рабочие с крестьянами, – неторопливо повествовал Блохин.

На платформе стояли Борейко и Звонарёв, тоже осматривали попадавшиеся навстречу эшелоны.

– Очевидно, в Германии не ожидали, что мы так скоро сумеем начать военные действия, – говорил штабс-капитан. – Немцы были захвачены врасплох. В результате – неожиданные для нас самих успехи в первых боях. Но, надо думать, нашу армию скоро остановят первоочередные части немцев. Тогда картина будет другая. Солдаты-то выстоят и перед лучшими немецкими полками! Зато генералы сдрейфят и начнут отступать. Не верю я этому фон Ранненкампфу, фон Торклусу и фон Фитингофу, да и всем другим генералам из немцев.

От Вильно повернули на Ковно, и стало ясно, что тяжёлая батарея направляется в район, где действовала 1-я армия. Движение эшелона всё более замедлялось.