Здравствуйте, мама !

Идут дожди. Прибыл в город отряд гестапо. Ловят военнопленных и в 4 часа дня расстреливают. Каждый день стреляют. Идут аресты коммунистов, комсомольцев. Выдают предатели. Немцы все время рыскают за яйцами и курями. Дали приказ из комендатуры немцев называть "пан". Немцы переименовали почти все улицы города по-своему, но мы зовем их старыми именами. Стоял один немец на квартире и говорил, что Германии нужна только Украина и Крым и что дальше они не пойдут".

"26 октября 1941 года.

Сегодня немцы стащили у нас сковороду. Железная дорога не работает. Согнали людей чинить мост. Организована биржа труда. Все люди в возрасте с 14 до 60 лет должны стать на учет в ней под страхом расстрела. Я не пойду и после того, как мне исполнится 14 лет. Все эти, кто стал на учет, должны полмесяца отработать на немцев, а полмесяца свободный. За это они дают 3 кг ячменя в месяц. Отец Валерия Кириченко завбиржей. С Валеркой мы поссорились. Он начал нас называть партизанами, а мы его - холуем немецким. Он говорит: "Я скажу папе", - а мы ему пачек за это дело. Отец пожаловался Анне Константиновне, а она небольшую мне выволочку сделала. Ну, это ничего. Из казенных домов немцы всех жителей выгнали и сами теперь там живут. Когда выезжали, то мы с ребятами полезли поставить последние росписи. Написали на доске, а также на гербовой советской бумаге и оставили там".

"7 ноября 1941 года.

Сегодня праздник. Хоть у нас и немцы, но все же мы праздновали. Тайно, конечно. Немцы добровольцев берут в Германию. Говорят, что там будет хорошо. Некоторые едут. Дураки, поверили немцам. Фашисты в клубе им. 1 Мая сделали конюшню для своих лошадей, а сами живут в нашей школе. Парты жгут. Что значит "освободители" - освобождают нас от "лишнего груза".

"26 ноября 1941 года.

С продуктами у нас плохо. Есть нечего. Анна Константиновна меняет барахло на продукты. С топливом тоже плоховато, но я с ломиком промышляю. Немцы говорят, что они уже в Москве ведут бои. Брешут, собаки! Базаров нет. Кто-то ночью дал 3 выстрела по офицеру и 2 солдатам. Жаль, не попали по собакам. За это расстреляли 50 наших жителей".

"10 декабря 1941 года.

Вчера мы узнали, что бахмачских евреев в Сумах всех повешали. Отряд гестапо уехал. Люди вздохнули свободней. На место гестапо приехала жандармерия. Холода стоят большие".

"1 января 1942 года.

Новый год. Ночью проснулся я, как раз часы начали бить 12. По всему городу как подымется стрельба! Это немцы Новый год встречали, а старый прогоняли. Они привыкли без оружия никуда - то и старый год с оружием в руках прогоняли. Сегодня Новый год, а есть нечего. Сидели с Иваном Матвеевичем да в шашки играли. Понемногу немцы все-таки восстанавливают железнодорожный путь. Уже ездят поезда. Хожу на станцию собирать уголь. За одного убитого немца будут расстреливать 100 человек наших жителей. В Нежине кто-то убил немца с собакой, а они за это расстреляли 140 человек жителей и говорят: "100 человек за немца и 40 человек за немецкую собаку".

Сорок второй год на Украине... Обезлюдели города, замерли разрушенные шахты, ржавь осела на заводских корпусах. Притихли села.

"Новый порядок" воцарился в Бахмаче. В первые же дни начались зверские убийства. Под дулами автоматов сам себе вырыл на огороде могилу директор "Заготзерна" Каминский и лег в нее. Потом фашисты сожгли в сарае дежурного по станции комсомольца Ивана Еременко и его семнадцатилетнюю сестру Катю. Их мать убили прикладом автомата, когда она бросилась защищать своих детей. Расстреляли председателя месткома станции Лукьяницу, замучили осмотрщика вагонов старого партийца Козлова...

Это действовал присланный в город специальный отряд гестапо. Малейшее изъявление недовольства, косой взгляд карались смертью. Убийцы хотели запугать население важной стратегической станции, пресечь всякую попытку к сопротивлению. Кое-кого запугали. И еще нашлись такие, что начали добровольно работать да оккупантов. Не уехал на восток директор Бахмачской МТС Волкушевский. Сотрудничал с немцами, стал у них заведующим трудовой биржей Кириченко. Дорожный мастер Петриенко и бригадир Хабенко при отступлении наших войск и эвакуации станции не подчинились приказу, не вывезли дорожный инструмент и сейчас сгоняли людей ремонтировать разрушенные пути.

Но Черниговщина, как и другие районы Украины, Белоруссии и России, не встала перед врагом на колени. В северных лесных районах области создавались партизанские отряды, туда стекались со всех концов народные мстители, отбившиеся от своих частей при отступлении красноармейцы. В соседнем городе Нежине начала действовать тайная молодежная группа. Был сохранен партийный центр, не нарушена структура и дисциплина областной коммунистической организации. Черниговский подпольный обком партии собирал народные силы, организовывал сопротивление врагу. По всей области остались со специальными заданиями сотни стойких большевиков. Были такие люди и в Бахмачском районе.

Однако здесь, в степной открытой местности, бороться, было труднее.

Фашисты, стремясь обезопасить крупнейший железнодорожный узел, разместили в районе Бахмача усиленные гарнизоны, создали жандармерию, беспрерывно истязали людей, стремясь выведать имена и явки местных партизанских руководителей. Они выследили и повесили секретаря Бахмачского райкома партии Бурдюга и предрайисполкома Федорченко, поймали и страшными пытками замучили до смерти секретаря райкома комсомола Белана...

А простые советские люди, те, кто не смог уехать на восток, нетерпеливо ждали прихода своих, перебивались, саботировали оккупационный режим.

Иван Матвеевич Жованик, мрачный и постаревший, не выходил из хаты, ночами сидел в темноте и думал. Иногда, будто возражая кому-то, кричал:

- Шо? На немца горб гнуть? Я? А сын вернется, шо скаже? Не, ни единой хвилиночки на них не буду працюваты, пропади они пропадом, каты!

Анна Константиновна молчала. И плакала лишь в первые дни оккупации, а сейчас словно что-то спеклось в груди, и слез не стало. Однажды привела с улицы двух дрожащих от холода мальчуганов. Сказала мужу:

- Бахмачане это, Ваня. Хамовы. Знаешь? Мать у них вчера от голода умерла. Давай покормим...

Анна Константиновна не знала, чем все закончится, лишь надеялась, что Красная Армия вот-вот выбьет немцев из Бахмача. И надо было жить, чтоб дождаться.

Стал приносить деньги Толик. С остатками своей команды он, рискуя жизнью, организовывал налеты на угольный склад и проходящие эшелоны. Продавая уголь, мальчишка начал подкармливать себя и своих приемных родителей. Но эту команду сорванцов, видно, недаром назвал "партизанами" отколовшийся от нее В.Кириченко. Судя по скупым записям дневника, ребята не только не смирились с приходом фашистов в их родной город, но по-мальчишески пытались действием выразить свою верность Родине. Они тайно от фашистов хоронили красноармейцев, погибших при защите Бахмача, праздновали годовщину Октябрьской революции, а перед вселением оккупантов в казенные дома пролезли туда и понаписали везде крепких словечек. Наверное, команда делала и такое, чего Толик не фиксировал, - дневник велся с большими перерывами.

И хотя основные события, о которых пишется эта повесть, еще не начинались, я непременно приведу здесь новые выписки из дневника Толика Листопадова. Из последующих записей вы узнаете, при каких обстоятельствах Толик Листопадов потерял своего друга Борьку Кирея, судя по всему, отчаянного и храброго паренька. Обратите внимание на то, сколько побоев вынес сам автор дневника, скрупулезно протоколируя каждую колотушку. Но нет ни одной строчки в этом документе, которая выражала бы уныние или смирение. Буквально каждая запись - протест, гнев, презрение к врагу...

"13 января 1942 года.

Сегодня, когда собирал уголь, меня поймал "сумасшедший" жандарм. Отвел в жандармерию, и били сильно. Еле убег. Мы начали таскать уголь с эшелонов и продавать по 100 рублей пуд. У меня завелись гроши, и мы не так стали голодать. Ну, если попадемся, - расстрел.

Ивана Матвеевича вызывали работать на станцию. Он еле отделался от ихней работы. Притворился больным. Он дома делает терки, а я продаю. Делает из консервных банок, которых на станции до черта".

"18 января 1942 года.

Сегодня мне исполнилось 14 лет. Нужно идти на биржу, но я не пойду. Что будет, то и будет, а дороги им чинить совсем нет охоты".

"2 февраля 1942 года.

Тепло стало. Немцы начинают строить депо. Мобилизация в Германию. Плачут те, кому повестка. Узнали, что это за штука. Сегодня немец отлупил за то, что сказал, не знаю, у кого есть яйца. Гад".

"21 февраля 1942 года.

Прислали к нам в Бахмач немцев-тельмановцев. Они строят депо. Ходят и работают под конвоем. Значит, и у них есть революционеры! Начинаем думать о посадке огорода. Нужно купить семенной картошки, а то у нас своей нет. Все за зиму поели".

"9 марта 1942 года.

Снег почти весь сошел. Фронт где-то около Харькова. Немцы устанавливают зенитки. Боятся, гады, бомбежки. Пошли с ребятами смотреть, а они нас отлупили. Собаки!"

"20 марта 1942 года.

Тепло. Ходим без пальто. Много едет войск. Часто раненые из вагонов выглядывают. Действуют партизаны. Немцы между Нежином и Киевом ночью без бронепоезда не ездят. В Батуринском лесу тоже есть партизаны. Там, говорят, действует бывший директор школы N_48 Цымбалист".

"2 апреля 1942 года.

Скоро уже начнем садить картошку. Немцы на каждую корову наложили 800 литров молока в год. На базарах часто бывают облавы. Будто кого ловят, а на самом деле грабят. Отбирают у баб молоко, масло, сало, яйца и др. Сегодня немец заставил нести его барахло с Центрального на Гомельский. Отказывался, но он начал лупить, и пришлось нести".

"14 апреля 1942 года.

10-го числа на базаре полицай и жандармы забили почти до смерти Борьку Кирея за то, что он пел советскую песню. От побоев он сошел с ума. Навряд выживет. Картошку мы с Иваном Матвеевичем посадили. По городу кто-то расклеил листовки. Вот полицаи заносились! В листовках было нарисовано, как немцы шли на Москву и как с Москвы. Интересно!.."

"1 мая 1942 года.

Нынешний день немцы хотели отметить. Хотели устроить демонстрацию. Конечно, под надзором полиции и жандармерии. Никто не пошел на ихнюю демонстрацию. Мы с ребятами отпраздновали по-своему этот день на ставку в поле. 27 апреля сгоняли смотреть, как вешали одного дядька за то, что он зарезал свою корову. Заработали немецкие душегубки, которые находятся в полевой жандармерии. Садят людей в машины, вроде как для прогулки за город, а привозят за город трупы. Жандармерия стоит в бывшем райисполкоме".

"17 мая 1942 года.

Б.Кирей умер. Сегодня пришел эшелон с фронта с немцами. Вшей у них уйма. Они их ловят пригоршнями. Нам от них досталось здорово. Дерутся, черти! Злые ходят. Не сладко, видать, им на фронте".

"30 мая 1942 года.

Начали полоть картошку. Я рыбу пустил в нашу копанку. Вчера хотел перейти на другую сторону путей через линию, жандарм поймал и отлупил здорово. Больно бил сапогами, собака!"

"9 июня 1942 года.

Приехал вербовщик. Ребята убегают на хутора. Вчера немец одну девчонку лет восьми забил насмерть за то, что собирала щепки на путях. 5-го еле убег от жандарма. Когда убегал, то разбил 36 яиц в кошелке. Которые не вытекли, сжарил в банке и съел. Думал зарабатывать с тележкой, как некоторые пацаны. Съездил два раза, уморился, а заработал всего две марки. Да и противно это. Вроде как холуй немецкий".

"19 июня 1942 года.

Набор в Германию идет. Сегодня пойду на Шумейкив хутор, а то еще попадусь".

Летом в городе снова появился отряд гестапо. Городок оцепенел от убийств. Немцы устраивали бесконечные облавы на людей. Хватали трудоспособных, набивали ими товарные вагоны и увозили в Германию.

А в районе "новый порядок" вылился в форму изуверского, бессмысленного террора. В ближнем к Бахмачу селе фашисты вывели на площадь и расстреляли полевую бригаду колхозниц, которые перед войной были награждены медалями за высокий урожай сахарной свеклы. Другой "вины" за собой эти простые многодетные женщины-труженицы не знали.

Из села Рыжки пригнали в город тридцать шесть человек и живьем закопали в одну яму.

В Тынице поймали и расстреляли организатора партизанского отряда бывшего председателя сельсовета коммуниста Василия Щербу. Потом уничтожили большую группу тыницких мужчин и женщин.

Летом 1942 года на станции, на городских улицах, на шляхах вокруг Бахмача появились поодиночке и группками дети, просящие подаяние. Они были босы, полураздеты, в струпьях и вшах. Гестаповцы вылавливали их, сажали в душегубки и увозили. Из села Городище до Анны Константиновны доходили слухи, что "ее дети" все живы. Арона Риса под именем Володи селяне передавали из хаты в хату. Мальчика все время стригли наголо, чтобы немцы не заметили его черных, курчавых волос...

Число обездоленных детишек в городе и районе росло. Было голодно тем летом, и многие матери умирали от недоедания, отдавая все своим детям. Неподалеку от Анны Константиновны остались сиротами трое ребятишек. Они так и жили втроем, ночевали в пустой хате, а днем выпрашивали милостыню.

Анна Константиновна взяла их к себе. Трое Пористых да двое Хамовых это уже пятеро. Чем их кормить? Начала подкапывать картошку, мелкую, как горох, пыталась восстановить довоенные связи, но люди словно одичали проходили мимо, не отрывая от земли глаз. Однажды встретила врача Данилу Ивановича Костенко, высокого седого старика, работавшего в Бахмаче с самой революции. Они молча стояли, разглядывая разрушенные дома, что тянулись по обе стороны улицы, печные трубы на пепелищах.

- У меня сердце обливается кровью, Данила Иванович, - сказала Анна Константиновна. - Не могу видеть детских мук. Надо что-то делать...

Она знала, что Костенко очень любил ребят. Своих детей ему, как говорится, не дал бог, и он всю жизнь страдал от этого. Данила Иванович долго молчал, потом медленно проговорил:

- После гражданской я вот тоже подобрал одного, вырастил...

Анна Константиновна знала, что Николай Волкушевский - приемный сын Костенко, работавший перед войной директором МТС, остался почему-то в Бахмаче и жил сейчас там же, в усадьбе.

Что хочет сказать Данила Иванович?

- И сейчас у меня девочка, - задумчиво продолжал Костенко. - Мать ранило на станции. Не приходя в сознание, скончалась. И Тамара даже фамилии своей не знает. Черноглазенькая такая. Болеет, плачет... А какая из меня нянька?..

И он ушел, постукивая по земле палкой.

На улице неожиданно встретилась Валя Прусакова. Анна Константиновна помнила ее еще пионеркой и комсомолкой. Перед войной Валентина Тихоновна приезжала к матери в Бахмач с мужем, и у них, кажется, были дети.

- Как, ты здесь, дорогая? - удивилась и обрадовалась Анна Константиновна. - Вы же на Харьковщине жили...

- Да, счастливая жизнь была, - проговорила Валентина Тихоновна, приглядываясь к бывшей своей воспитательнице. - Сейчас к маме, куда же еще в такое время.

- У тебя дети?

- Двое...

Они пошли по улице Войкова. Валентина Тихоновна рассказала, что они с мужем учительствовали в селе Печенеги Харьковской области. А в первый день войны Николай Ефимович Прусаков ушел на фронт.

- Писал, пока немцы не нагрянули в село... Кто же думал, что они до Харькова дойдут?

- И мой Виталий писал, - сказала Анна Константиновна. - Последнее письмо было: "Иду на фронт". Больше ни слова...

Валентина Тихоновна поведала, как добиралась до Бахмача. Взяла на руки трехлетнюю Сталину и пошла. Десятилетний Олежка бежал рядом. Бросили квартиру и все, что осталось от нажитого. Денег у них не было ни гроша. Шли проселочными дорогами, потихоньку продвигались от села к селу, ночевали у добрых людей, а то и среди поля. Несколько сот страшных километров преодолела она с детьми, попадала под бомбы и обстрелы, совсем ослабела дорогой и еле живую, высохшую от голода принесла в Бахмач Сталину...

- Зайдем ко мне, милая, - пригласила ее Анна Константиновна.

- Что это?! - испугалась гостья, войдя в хату. - Теснотища-то какая.

На другой день Валентина Тихоновна пришла снова, принесла свеклы, предложила искупать ребят. Таскали воду, грели ее в ведрах на плите и мыли детей в деревянном корыте. "А почему бы не купать их в бывшем детсаду? подумала Анна Константиновна. - Стоит пустой. Там ванны есть и чан, вмазанный в печку".

- Валя, - сказала Анна Константиновна. - Послушай меня. Детей собирают по дорогам и увозят в душегубках...

- Знаю, мама говорила...

- Безнадзорных, понимаешь?

- Понимаю, - протянула Валентина Тихоновна.

- А что, если мы займем помещение бывшего детсада? Поможешь? Думаю, что ребят не тронут, если они будут с нами.

- Все равно надо разрешение...

- Я пойду на все - это же _наши дети_.

- Помогу, - сказала Прусакова.

Еще одна, уже не случайная встреча с Костенко. Данила Иванович все понял. Он поговорил в городской управе, и там пообещали не трогать сирот, "если, конечно, не немцы".

Несколько дней женщины мыли полы в помещении бывшего детского сада, белили стены, потом достали с чердака уцелевшие зимние рамы. Позвали старика стекольщика, и он кое-как вставил и заклеил бумагой разбитые стекла. Иван Матвеевич переложил плиту, сбил из досок несколько скамеек.

В те дни Анна Константиновна подобрала на улице еще нескольких сирот. Данила Иванович Костенко принес Тамару, а из Городища привезли Милю.

Через Костенко достали в управе мешок овсянки. Так начал свое существование бахмачский "приют обездоленных" - самодеятельное, незарегистрированное у оккупантов учреждение. О нем знала городская управа, там даже сулили помощь, однако надежды на то, что детей пожалеют, не оправдались. И ладно бы немцы, а то именно эта управа предложила очистить отремонтированное помещение. В нем разместились гестапо и полиция, которая пополнялась бандитами и подонками и готовилась к карательным акциям против партизан.

Женщины заняли две комнаты в здании бывшего нарсуда. Но помещение сильно пострадало от бомбежки и почти не годилось под жилье. Снова взялись за ремонт, позвали стекольщика. Этот дед, известный своим ремеслом всему Бахмачу, имел единственную ценную вещь - алмаз. Он дорожил им пуще глаза. Когда однажды он возился со своим инструментом у окон нарсуда, к нему подошел пожилой немец, вырвал алмаз. Старик заплакал, кинулся отбирать свою драгоценность, но фашист выстрелом в упор убил его...

Расстрелы в городе не прекращались. Был введен комендантский час и другие строгости, хотя фашисты, очевидно, уже начали понимать, что запугать население, низвести людей до положения бессловесных рабов не удастся. Сюда, к степным местам, подходили ночами из северных лесов и болот партизаны - взрывали поезда, нападали на карателей, и даже в таком аду, как Бахмач, кто-то расклеивал сводки Совинформбюро. Но пусть лучше об этом расскажет наш свидетель...

"11 июля 1942 года.

Сегодня пришел в город. Вербовщик уехал. Все это время жил на хуторе. Туда немцы не ездят. Болота кругом, и они боятся. В город наехало немецких фрау со своими детьми. Видел, как маленький пацан немецкий бил нашего хлопца, а кругом стояли фрицы и хохотали. Обидно здорово".

"24 июля 1942 года.

Едут на фронт итальянцы. Форма у них чудная: фетровая шляпа с пером, френчик, штаны немного ниже колен, обмотки и ботинки на железном ходу. Лягушек зеленых жрут, аж глядеть противно. Мы им принесли шапку, дак они чуть не подрались за них. Загалдели чего-то по-своему и скалятся, вроде им пирожное преподнесли".

"1 августа 1942 года.

Сегодня немцы здорово отодрали. Думал, уши оторвут - и все из-за яблок. Зенитки увезли. Фронт к Воронежу отошел. Были днем два немца у нас и говорили, что немецкие войска дальше Волги не пойдут. Дураки! А кто их пустит на Волгу? По приказу немцев по городу ходить можно с 5 часов утра до 9 часов вечера в летнее время, а в зимнее - с 8 часов утра до 5 вечера".

"13 августа 1942 года.

Сегодня вели партизан. Их бьют, а они "Интернационал" поют. Геройский народ! Одежда вся немецкая. 9-го стоял эшелон в Германию. 24 человека выскочили из одного вагона и разбеглись. Немцы стрельбу открыли с автоматов. Я проснулся и сразу подумал, бой какой идет, а потом узнал, что это фрицы на людей охоту открыли. Троих убили, а остальные разбежались. Теперь каждый день облавы, а на базар ходят одни старухи".