Соль

И вот в один день все переменилось.

Эрвин позвонил и долго ждал ответа. Наконец в глубине дома что-то грохнуло - кажется, разбилось, приблизились шаги, и старческий голос, усиленный динамиком, спросил немного испуганно:

- Кто там? Господин Фролов, это вы?

Эрвин посмотрел прямо в камеру наблюдения, вывешенную над дверью.

- Да, это я. Это я вам писал, господин Андерсон. Вы назначили мне встречу.

За дверью помедлили.

- Я полагал, вы перезвоните…

- Прошу прощения. Вы назначили мне на сегодня, на двенадцать ноль-ноль.

- Я не совсем здоров…

- Господин Андерсон, мне неловко настаивать. Но мы откладывали встречу уже три раза.

Минута промедления. Наконец ключ повернулся в замке, и дверь открылась.

Хозяин оказался вовсе не старым сгорбленным сморчком, как можно было заключить по голосу. Здоровый мужчина лет за шестьдесят, высокий, поджарый, даже, пожалуй, красивый. Вот только взгляд его портил - постоянно казалось, что он собирается солгать.

- У меня очень мало времени… И я давно не общаюсь с журналистами. Если бы не ваша настойчивость…

- У меня в самом деле к вам очень важный разговор, господин Андерсон.

Поперек коридора лежала упавшая статуя - конструкция из металлических штырей, резиновых шлангов и деталей одежды. Все вместе, опрокинутое на пол, напоминало труп инопланетянина, много лет пролежавший на свалке. Современное искусство, очень современное, подумал Эрвин. Хозяин обернулся:

- Это работа моего зятя, скульптора. Бывшего зятя. М-да…

Они прошли дом насквозь. В коридорах стоял горячий, спертый воздух. Кондиционеры не работали.

На заднем дворе под выгоревшим тентом помещался письменный стол. Хозяин уселся в кресло, предложив Эрвину полосатый пляжный шезлонг. В шезлонге, возможно, хорошо было загорать, но вести беседу - не очень удобно.

- Господин Андерсон, я принес с собой первое издание вашей самой знаменитой книги - «Соль». Подпишите, пожалуйста, для Эвелины. Это моя жена.

Этот потертый томик Эрвин нашел у Вельки, на ее шкафчике у кровати, где хранилось только самое любимое и нужное. Ход был лицемерный, но очень эффективный: Андерсон размяк. Моментально, будто щелкнули выключателем.

Он раскрыл книгу и долго писал что-то. Эрвин подумал, что Вель-ка будет рада и, пожалуй, благодарна мужу за автограф. В этом тоже была нотка лицемерия, и Эрвин отогнал ненужную мысль.

- Я хотел бы поговорить с вами о судьбе «Соли», - сказал он твердо и положил на столешницу диктофон.

Андерсон прищурился с профессиональным лукавством:

- А вы тот самый Фролов, который так много писал о русалках? Вы ныряльщик?

- Нет. То есть да, я занимался проблемой работорговли. Но я не ныряльщик.

- Все это ерунда, - Андерсон с удовольствием затянулся. - Русалки… Далекий и прекрасный мир. Таинственный. Да… Потеря идентичности - вот что их ждет. Путь человечества - от многообразия к идеалу. Улицы городов заполнятся идеалами, которые носят одно и то же, смотрят одно и то же, читают, слушают одно и то же, любят одно и то же и выглядят одинаково, - он выпустил кольцо дыма, и Эр-вин вдруг понял, что эту фразу - с точностью до интонации - он произносил уже много раз. Эта фраза выстреливает из него, как конфетти из хлопушки, стоит только журналисту показаться на горизонте.

Эрвин отвел глаза. Собеседник вызывал у него все большую неприязнь, и это было плохо.

Ему очень хотелось пить. День выдался жаркий, палило солнце, лучи пробивались сквозь прорехи в старом тенте и яркими пятнышками лежали на столе, на бумагах, на круглом, с залысинами, лбу Андерсона. Задний двор порос дикой травой, в траве ржавели качели, на которых много лет никто не качался.

- Господин Андерсон, ваша книга - я имею в виду «Соль» - великолепная сказка… романтическая история, сумевшая воплотить сумасшедшую веру в любовь, желание любви, стремление и убежденность, что любовь непременно отыщется, она назначена каждому… А вы сами верите, что любовь русалки и земного юноши - условно говоря, принца - возможна?

Андерсон самодовольно улыбнулся:

- Почему нет? Только вы неправильно ставите вопрос. Не важно, что возможно, а что нет. Важно - поверит ли публика. Если вы опишете разумное существо с тремя головами и хвостом, опишете талантливо - читатель поверит.

- Читатель поверил в любовь русалки и принца?

- Вы ведь сами сказали. Книга имеет, м-да, некоторый успех, - Андерсон улыбнулся с напускной скромностью.

Эрвин облизнул губы:

- Что вы знаете о работорговле?

- Как?

- О работорговле. Вам известны ее масштабы?

- Не совсем понимаю, - Андерсон нахмурился. - В моей книге нет ни слова о работорговле.

- Конечно… Вы знаете, что русалку невозможно поймать в открытом море? Вернее, ее нерентабельно ловить в море - затраты намного превышают выручку?

- Я никогда не интересовался… - благодушие слезало с Андерсона, будто позолота.

- Вы видели русалок в неволе? Вот, скажем, ваш сосед напротив, у него такой высокий забор и такой уютный особняк. И, конечно, бассейн. Вы можете поручиться, что у него не сидит в бассейне русалка на цепи?

Андерсон затушил сигарету. Вид у него был потерянный и мрачный.

- Вы так добивались этой встречи, Фролов…

- Потому что это очень важная встреча. Жизненно необходимая. Вы, Анс Андерсон, без малого пятьдесят лет назад написали книгу. Оставим сейчас ее литературные достоинства… Дело не в этом. Ваша книга породила миф. Самостоятельный информационный объект. И этот миф - о русалке и принце - существует отдельно от вас и от вашей книги. Понимаете?

- Хочешь заработать? - спросил управляющий, и Виталик удивился. Те деньги, что ему платили до сих пор, казались пределом мечтаний и потолком богатства.

- Есть для тебя задание, - управляющий вдруг подмигнул. - Ночная смена.

Виталик поставил на стол бокал с недопитым коньяком.

- Я не проститутка, - сообщил он, глядя в глаза управляющему. - Мне такого не предлагали и…

- И никогда не предложат, - управляющий фыркнул, как кот. - Гордый какой, пороховая бочка… Ночью выйдешь в море на веслах. Рыбу ловить.

- Рыбу?!

- Почему нет? Дам тебе закидушку, фонарик… Бычков натаскаешь. Или покрупнее чего.

- Не понимаю, - подумав, сказал Виталик.

- И молодец. Часиков в двенадцать можно отчаливать… Согласен?

Озадаченный Виталик допил коньяк и вышел из административного домика, куда управляющий зазвал его для этого странного разговора. Вечерело, пляжники потихоньку собирались под тентом бара. На причале в одиночестве сидел Артур, курил, болтая ногами над водой.

- Что, Виталь, принимаем тебя в принцы?

- Это как? - Виталик подошел и сел рядом. С Артуром всегда было интересно поговорить.

- Ночью идешь за рыбой?

- Ага.

- Значит, принц, - Артур затушил сигарету о край причала. Его длинные светлые волосы были собраны в «хвост». - Да ты не парься. Это просто.

- Бред! - Андерсон наконец-то вышел из себя. - Вы что же, теперь обвиняете меня в том, что русалок ловят и продают?! Только попробуйте опубликовать что-то в этом роде! Я на вас в суд… Бульварный писака! «Анс Андерсон - отец работорговли!» Да как у вас повернулся язык!

- Выслушайте меня, - Эрвин едва сдерживал раздражение. - Я пришел к вам не затем, чтобы довести до гипертонического криза. А затем, чтобы… - Эрвин запнулся. - Критики никогда вас не любили. Называли сочинителем дамских романов, не принимали всерьез. Но вы единственный из ныне живущих, кому оказалось под силу создать миф. Вы не виноваты, что он губит русалок. Так сложились обстоятельства. Но вы, ваша книга, стояли у истоков.

Андерсон резко дернулся в кресле. Белый луч - солнечный палец - перепрыгнул с его лба на макушку и обратно.

- Послушайте, вы…

- Я пришел к вам по делу, господин Андерсон. Я принес вам заказ. Я не самый богатый человек, но у меня еще кое-что осталось… Дом, например. Я продам его и заплачу вам гонорар. За новую книгу - о том, что любви на самом деле не существует.

Андерсон поперхнулся и долго кашлял. Эрвин уже начал беспокоиться, не приступ ли это астмы.

- Уходите, - прохрипел писатель, вернув себе способность говорить.

Эрвин встал и взял со стола подписанный томик «Соли».

- У вас есть мой электронный адрес… Я очень жду вашего письма, господин Андерсон.

- Убирайтесь!

Эрвин в одиночестве прошел через душный дом, сам отпер входную дверь и сам захлопнул ее за собой. Добрался до машины (прокалившаяся на солнце железная коробка), открыл багажник, из сумки-термоса вытащил бутылку минеральной воды и долго пил из горлышка, захлебываясь и обливаясь.

Которую ночь подряд Виталик сидел в лодке неподалеку от берега. Рыба ловилась плохо, но управляющий все равно посылал его в море раз за разом, и в конце концов Виталику это даже стало нравиться. Он смотрел на огни набережной; каждый огонек - белый, красный, желтый - тянулся по воде ниточкой, и эти нити рвались и дробились. Стоял штиль, лодка только чуть покачивалась, и легонький бриз доносил с берега обрывки музыки.

«Золотой Мыс» темнел, непривычно безлюдный. Мигал сигнальный огонь на пирсе, светились окна административного здания. Бело-синими огнями горели буйки. А в море, на глубине, тоже что-то светилось - мерцали искры, большие и маленькие, ярко-зеленые, похожие на огни далеких самолетов. Здесь, на лодке далеко от берега, Виталику замечательно мечталось.

В последний раз он мечтал еще в школе, на скучных уроках. Тогда его мечты были вполне определенными: он воображал себя на вершине пьедестала, чемпионом мира в окружении фотокорреспондентов, и видел тренера, услужливо, с поклоном подающего ему полотенце. Он видел еще каких-то девчонок и баб, у всех были одинаковые большие сиськи и интимная прическа в виде розочки на лобке - такая, какую Виталька однажды высмотрел в мужском журнале. Возможно, это были не самые затейливые мечты, но потом он перестал мечтать вовсе: не было времени. И даже когда становилось скучно - он не мечтал до сегодняшнего вечера.

А теперь размечтался: о далеких странах. О самолетах высоко в небе. О странных зверях, каких не бывает на свете. О женщинах, которые говорят на чужом языке.

Он сидел и спал, наверное, с открытыми глазами, и сон ему виделся медленный и плавный. Ему снилось, как близко от лодки плеснула вода, и оттуда, из ночной глубины, на него посмотрело бледное, матовое, очень молодое лицо в обрамлении длинных светлых волос.

Виталик проснулся рывком. Качнулась лодка.

- У тебя на крючках уже не осталось мидий… Поменять тебе?

Он тряхнул головой. Девочка плавала посреди ночного моря, совершенно одна, без надувного матраца. Она вынырнула между лодкой и берегом, теперь свет далеких огней мешал разглядеть ее лицо, Виталик видел только силуэт.

- Я говорю, поменять тебе наживку?

И она подняла над водой руку и показала Виталику большую мидию. Раскрытую.

Не отвечая, он дернул леску. Девчонка не обманула: крючки оказались голые. Он совсем забыл, что надо ловить рыбу; он сидел в лодке, мечтал и спал с открытыми глазами…

Прежде чем он ответил, она нырнула. Только что была - и нет. Виталик зашарил по воде дрожащим лучом фонарика; секунда - и девушка вынырнула с другой стороны лодки.

У нее был острый подбородок и узкие плечи, белые, не загорелые, и бретельки яркого лифчика выглядели очень странно на этих плечах. И еще у нее были очень большие, зеленые, прозрачные глаза. Она то выныривала по грудь, то уходила в воду, и только эти глаза смотрели на Виталика - очень странно смотрели.

- Ты не пьяна?

Она засмеялась. Виталику показалось, что он уже слышал такой смех. И это было хорошее воспоминание. В детстве он когда-то видел русалку, на далеком пляже, они, помнится, еще играли в мяч… Совсем недолго, потом она уплыла… Мать говорила, что русалки не должны приплывать к берегу. Люди отдельно, русалки отдельно, такой закон…

- Что ты здесь делаешь? Возле берега?

- Плаваю. Разве нельзя?

- Это… это частный пляж, - ляпнул Виталик, окончательно растерявшись. - То есть… подожди!

Хлоп - и ее уже нет. Луч фонарика уходит в воду и теряется в глубине. Ветер доносит обрывки музыки - на набережной работают до последнего клиента.

На последнем крючке закидушки болтается, как привет, обнаженное тельце мидии.

На памятном перекрестке, где находили друг друга торговцы и клиенты, не встретилось ни одной знакомой машины. Внедорожника с брезентовым верхом, с водителем которого Эрвин в последний раз вел переговоры, тоже не оказалось.

Он остановился у обочины. Тут же подкатил спортивный автомобиль с тонированными стеклами, одно из них опустилось, и на Эрви-на снисходительно глянул щекастый парень в таких же тонированных, как окна, очках.

- Ты на рыбное место или так, покурить встал?

- На рыбное, - сказал Эрвин, разглядывая парня. Тоже из новых. В последний месяц случился передел рынка: мелких торговцев взяли к ногтю, пришла крупная фирма и установила монополию. Этот, очкастый, не торговец и не компаньон: просто наемный работник.

- Розница? Опт?

- Розница. Только очень быстро. Сейчас.

- Не терпится? - парень ухмыльнулся. - Учти, ничего особенного. В первый раз просто интересно, а потом, ну, как обычно. И холодные они - ни рыба ни мясо.

Парень засмеялся. Эрвин подумал, что на работе он долго не продержится - слишком длинный язык.

Парень тронул свою машину, Эрвин пристроился за ним. Минут через пятнадцать они свернули с трассы на каменистую, затерянную в колючих кустах дорогу. Лучи фар прыгали, то выхватывая идущую впереди машину, то упираясь в гравий. Поднялся и опустился массивный железный шлагбаум; еще через полчаса Эрвин ехал обратно к морю, а на заднем сиденье лежала связанная бельевой веревкой девушка.

Она вырывалась и не подчинялась приказам. Ее били прямо при Эрвине. Опасались, что он откажется от покупки, но Эрвин выложил полную сумму, а она вырывалась из рук своих тюремщиков и все пыталась до него доплюнуть. Тогда ее связали и бросили на заднее сиденье. Эрвин устремился за руль, погнал к морю и так волновался, что не сразу заметил темную машину, идущую следом.