Все демоны: Пандемониум

Поговорив с отцом, маркиза Сартейн отправилась к той единственной, кому доверяла и к чьим советам прислушивалась. Герцогиня Эдна Фаберграсс, повелительница Снов, слыла одной из лучших провидиц Преисподней. К тому же ей, как и Моубрай Яростной, были ведомы счастье обретения любимого и неистовая, не утихающая с веками боль утраты. В подземном мире одна только она могла понять и выслушать золотоглазую демоницу и ответить на вопросы, которые у нее внезапно возникли.

Переливающийся всеми цветами черной радуги, великолепный замок Фаберграсс нависал над Пропастью Кошмаров, где во множестве роились самые изощренные, жуткие, болезненные страхи смертных существ. Залитая мраком пропасть казалась — или в самом деле была — бездонной. Над ней высилась одиноко стоящая башня. Даже Князь Тьмы не знал всей правды о ней. В Аду говорили, что тут запечатаны кошмары существ бессмертных и всемогущих и что мир рухнет, если они вырвутся на волю. А потому основная работа повелителей Западных пределов Преисподней — не насылать ужасов тьмы на жителей Ниакроха, но беречь их от Первозданного Мрака.

Эдна Фаберграсс встретила маркизу Сартейн в зале Снов, который обе подруги облюбовали для серьезных бесед еще в незапамятные времена.

Герцогиня была прекрасна: белокожая, с алыми глазами и ярко-красными волосами, собранными в диковинную прическу, украшенную диадемой из черных алмазов; в черном наряде; с массивной цепью, на которой висел ключ, будто сработанный из клока тьмы, на великолепной длинной шее. Хрупкая, стройная, изящная, она походила, скорее, на смертную красавицу, а вовсе не на существо, присутствовавшее при расцвете и гибели многих цивилизаций.

— Говорят, ты летала наверх, — произнесла она вместо приветствия.

Ее голос напоминал звон хрустальных льдинок, просыпавшихся на золотой поднос.

— У нас невозможно что-либо утаить, — рассмеялась Моубрай. — Да, я была наверху.

— Как Кассария? — спросила герцогиня, знаком приглашая подругу располагаться удобнее.

Молчаливая рогатая тварь подала бокалы с кипящими напитками.

— Прекрасна по-прежнему, — ответила Моубрай, пытливо вглядываясь в алые глаза.

— Не пытайся пробраться ко мне в голову, — отмахнулась герцогиня. — Ни к чему. Я и сама скажу тебе, что до сих пор, случается, тоскую по черному замку некромантов, по темному парку и мерцающему озеру, по небу, усыпанному звездами, и прохладному ветерку. И по нежным объятиям Вахана. Но ведь ты пришла не за тем, чтобы слушать, о чем еще я тоскую в одиночестве, когда мой дом пустеет и мне нечем себя занять?

— Нет, не за этим, — согласилась маркиза Сартейн.

— Хочешь знать, видела ли я что-либо важное?

— А ты видела?

— Не уверена.

Эдна Фаберграсс пригубила напиток. Подумала. Затем решилась.

— Хорошо, я скажу тебе, что я видела: ничего. Впервые за всю мою долгую жизнь — ни-че-го. Разноцветные огни, пятна тьмы, всплески золотого света. Как если бы…

Она пощелкала тонкими белоснежными пальцами, подбирая нужные слова.

— Как если бы тебе показали краски, которыми еще только будет написана картина, замысел коей не вполне созрел? — предположила Моубрай Яростная.

— О! — звонко рассмеялась хозяйка замка Снов. — Да ты настоящий поэт, дорогая.

— Настоящие поэты — провидцы, — не поддержала ее шутливого тона Моубрай.

— Что ж, ты права. Тебе удалось правильно передать мои ощущения, — серьезно ответила Эдна. — Позволь узнать, это наитие или у тебя есть какие-то новые сведения?

— Смотря что считать новыми сведениями, — пожала плечами Яростная.

— Как там наш правнук? — внезапно спросила герцогиня. Спросила тихо и чуть ли не жалобно, чему, разумеется, не поверили бы те, кто знал могущественную демоницу, чар которой побаивался даже Князь Тьмы.

— Сложный вопрос, дорогая. — Легкая усмешка приподняла уголки безупречно вылепленного рта. — По-разному. Волнуется, переживает за своих подданных и Кассарию, мучается сомнениями, готовится к войне.

— Он постиг знания предков?

— Вряд ли.

— Он укротил свое могущество?

— Весьма своеобразно. Оно полностью покорно ему, но не служит.

— Кажется, я понимаю, о чем ты говоришь.

— Ты всегда и всех понимала, Эдна.

— И тогда становится ясным, отчего я не вижу даже ближайшего будущего. Его просто нет.

— Такое бывало когда-то?

— Если верить Книгам Каваны. Но кто их читал? Для кого их пустые страницы вспыхнули рунами, прорицающими наиболее вероятное будущее? Да нет — кто просто их видел в последний раз?

— Думаю, наш с тобой правнук, — негромко сказала Яростная.

Эдна Фаберграсс запрокинула голову, распахнула огромную пасть, полную сверкающих ядовитых зубов, в которую в считаные мгновения растянулся ее маленький хорошенький ротик, и вылила в нее кувшин огненного зелья.

— Полагаешь, у него есть Книга Каваны? Это не очередная выдумка Князя Тьмы?

— Так мне показалось, но уточнять я не стала.

— Безумие, — прошептала герцогиня.

— Это еще не все. Скажи, когда ты жила в Кассарии, тебе не попадалась на глаза старая картина — темная растрескавшаяся доска, лица почти не видно, одни только глаза, — покрытая письменами?

— «Когда Спящий проснется»?

— Да, да, она.

— Конечно, попадалась, как ты можешь догадаться по моему ответу. Ты же знаешь — это прижизненный портрет прародителя кассарийских некромантов, одного из варваров Гахагунов.

— А на каком языке написан стих?

— Ты тоже обратила внимание на эти руны?

— На них сложно не обратить внимания. Просто я не хотела искать разгадку здесь, внизу, чтобы…

— Чтобы не привлекать внимания Князя к Кассарии?

Моубрай изогнула тонкую бровь:

— А разве ты поступила иначе, великая Эдна?

Герцогиня Фаберграсс искренне рассмеялась:

— Не гневайся на меня, Яростная. Да, я поступила так же, как и ты. Я тоже любила своего мужа.

Тут она замолкла на миг, будто пробуя слово «любила» на вкус. Видимо, вкус его ей не понравился, и она поправила себя:

— Я тоже люблю своего безумного супруга-кассарийца.

— Да и потом, разве нас интересовало, откуда они явились? — призналась Моубрай. — Я искренне полагала, что Барбелла слабее и беззащитнее меня. Просто это уже не было важно. Не так ли?

— Так, — склонила великолепную голову Фаберграсс.

— Варвары, спустившиеся с белых вершин Гилленхорма, — это звучало так забавно и поэтично, что я даже не подумала, а что они там делали, на этих белоснежных вершинах.

Эдна Фаберграсс фыркнула. Никто в Преисподней не стал бы интересоваться происхождением смертных, пусть даже таких талантливых и могущественных, как кассарийские некроманты. Преисподнюю влекла Кассария, не менее, но и не более того.

— Я только потом, после… после того, как Барбелла покинул меня навсегда, стала думать, вспоминать… — Моубрай сделала паузу. Демоны не плачут, им неведомы людские слабости, но что-то все же мешало ей спокойно говорить. — Я не делала это намеренно, просто приходили на ум всякие мелочи. Не то чтобы я хотела этого… скорее, напротив…

— Я понимаю, — сухим голосом, шелестящим, как песок, гонимый ветром в жаркой бангасойской пустыне, прошептала повелительница Снов, — не объясняй, Яростная, я все понимаю. Ты и желала бы забыть, но память подсовывает тебе сладкие воспоминания. Каждый уголок того места, где ты была счастлива, каждую деталь, каждый миг каждого короткого дня той, стремительно промелькнувшей жизни.

И Эдна Фаберграсс внезапно взвыла. От этого истошного крика на земле, несомненно, начался бы ураган. Листва облетела бы с деревьев, птицы сорвались бы с мест и взмыли в потемневшее внезапно небо, а люди ужаснулись. Но Преисподняя и не такое видела. Недра земли привыкли надежно защищать Ниакрох от горя, гнева, ярости и отчаяния могущественных демонов. Багровое небо только содрогнулось на миг, и тут же все стихло.

— Прости, — сказала демонесса, устало закрывая алые глаза. — Я все никак не могу привыкнуть к тому, что испытываю боль.

— Нам больно, — согласилась Яростная, — но и сладко.

— Продолжай.

— И вот однажды в памяти моей всплыла эта растрескавшаяся, почерневшая от времени картина, на которой не было видно лица и по которой бежали такие же темные, неразборчивые, выцветшие письмена.

Когда Спящий проснется, Как сонный ребенок, Оглянется вокруг и удивится, Весь мир затаит дыхание. Свет и Тьма подберутся к нему С обеих сторон, Лягут рядом, как верные псы, Виляя хвостами и преданно глядя в глаза. Когда Спящий проснется, Две дороги устремятся к нему С двух сторон горизонта — Оттуда, где солнце рождается, И оттуда, где оно умирает, А он окажется на распутье. Когда Спящий проснется, Ему придется выбирать Между славой и смертью, Между любовью и ненавистью, Между Светом и Тьмой, Между собою и всеми. Когда Спящий проснется, Постарайся оказаться подальше, Дитя мое.

Герцогиня говорила протяжно, нараспев, будто прорицала, хотя маркиза Сартейн знала, что это не так.

— Откуда ты знаешь? — севшим голосом спросила Яростная.

— Вахан как-то прочитал мне это стихотворение. И сказал…

— А Барбелла мне ничего не сказал, — выдохнула Моубрай, даже не дослушав подругу.

— Но ты спрашивала его?

— Нет.

— А я спросила. Мне всегда казалось, что я падала в бездну, когда стояла у этой картины.

— Он объяснил тебе значение текста?

Эдна со странным выражением взглянула на подругу.

— Нет. Он только прочитал сии строки, дабы удовлетворить мой интерес, и тут же взял с меня клятву никогда не пытаться постичь их суть и смысл. Забыть.

— Но ты не смогла?

— Не дать клятву — нет, не смогла. Нарушить ее — тоже нет. Не смогла. И никогда бы не посмела. Но и забыть — тоже не смогла.

Моубрай присвистнула, и рогатая тварь снова возникла в зале, нагруженная напитками.

— Забавно, — произнесла Яростная, утолив терзающую ее жажду огня. — Забавно. Я всегда полагала, что речь идет о Тотисе, сотворившем мир и заснувшем до Судного дня.

— Ты веришь в Тотиса? — рассмеялась герцогиня.

Моубрай едва заметно смутилась, пожала плечами.

— Нет, но я чересчур часто слышала о нем не только от людей, но и от прочих смертных. А это заразно. Я даже стала говорить что-то вроде «Клянусь Тотисом» или «Тотис меня забери», отчего однажды вышел конфуз во время приема у Князя.

— Я тоже толковала этот текст как древнее варварское песнопение либо молитву Тотису, — призналась демонесса. — Вернее, не совсем так: я вообще не задумывалась о нем более и никак не толковала его. До недавнего времени. До тех пор пока один старый замшелый дух, очнувшийся от многовекового сна, чтобы встретить рассвет черного солнца и рассыпаться в прах, не поведал мне свою самую страшную тайну, свой вечный ужас — о Великом Лорде Караффа.

— Поведал или напомнил?

Крылья на спине маркизы Сартейн раскрылись, и отблески пламени заплясали на смертоносных стальных лезвиях. Она поняла, что пришла к Эдне Фаберграсс не зря: пришло время откровенности и — откровений.

Видимо, герцогиня Фаберграсс подумала о том же. Великая провидица не могла не понимать, что лишь исключительные обстоятельства способны помешать ей прозревать будущее и что пробил час великих событий и свершений. Она была уверена, что одна из главных ролей в этом грандиозном представлении отведена ее потомку — нелепому кассарийцу, боящемуся проливать кровь.

Обе демоницы никогда бы не восстали против своего владыки — Князя Тьмы и никогда бы не пошли против его воли. Но если воля его еще не объявлена во всеуслышание, если открытого противостояния нет и не случится, если судьба разыграет карту, которой до сих пор не бывало в колоде, почему бы им не рассмотреть ситуацию с обеих сторон?

В Аду предпочитали не вспоминать о могущественных Павших Лордах Караффа, причинивших немало хлопот молодому тогда еще повелителю Преисподней. Сведения о них хранились в подземных залах личной библиотеки Князя. Самые приближенные и доверенные, облеченные властью особы предпочитали не рисковать попусту — Лордов больше нет, и говорить о них не стоит.

Тем более что Ад кишит безвестными соглядатаями, мечтающими выбиться в вельможи. И вельможами, мечтающими расправиться с соперниками. И могущественными аристократами, метящими в Князья.

Но маркизе Сартейн Эдна Фаберграсс доверяла больше, чем остальным родичам, вместе взятым. Вероятно, это было глупо, и недальновидно, и неразумно. Но она слушалась не разума, а своего ледяного сердца, обожженного болью.

— Напомнил, — медленно призналась она.

— Чем же тебя заинтересовали легендарные Павшие Лорды? — спросила Яростная, заранее зная ответ, но желая услышать его из уст самой Эдны.

И герцогиня Фаберграсс не стала разочаровывать ее. Она твердо посмотрела в сверкающие желтые глаза:

— Тем, что я была супругой одного из них.

* * *

Если бы свободно падающий камень мог мыслить, он думал бы, что падает по собственной воле.

Бенедикт Спиноза

Все войны, которые до сих пор вела Преисподняя, отличались безупречной логикой и целесообразностью. И эта не должна была стать исключением.

В свое время, когда дочь Каванаха Шестиглавого сумела удивить всемогущих демонов, объявив о своем желании стать супругой кассарийского некроманта, Князь Тьмы не стал ей препятствовать. Разумеется, ни о каких добрых намерениях с его стороны речь не шла — он бы обрушил на непокорную воительницу всю мощь своего гнева, кабы не своевременная мысль о том, что миром правят Законы.

Это положение вещей всегда угнетало владыку Ада, впрочем, не его одного. Множество властителей древности, чье могущество казалось безмерным, рано или поздно сталкивались с тем, что они не могут распорядиться всем исключительно по собственному усмотрению. Каждый из величайших однажды в жизни встречал неумолимую преграду — незримое, неосязаемое, несуществующее в реальности нечто, обозначенное глупым словом, которое могло иметь значение лишь для слабых и побежденных. И разбивались об эту незримую преграду, как жалкая мошка о несокрушимую скалу.

Невероятными усилиями достигнув вершины, все до единого властители упирались в Законы.