Леннар. Сквозь Тьму и… Тьму

Ревнитель медленно, с усилием приподнялся, и тут же в дверь робко постучали. Гаар ухмыльнулся. Стук повторился, и омм-Гаар крикнул:

— Не заперто!

Дверь приоткрылась, и вошел среднего роста молодой человек, стройный, в одеянии, не столько скрывающем, сколько подчеркивающем его гармоничное сложение. Он был подпоясан синим кушаком, как предписывалось лицам его степени посвящения, весьма невысокой: младший послушник Храма. Это был тот самый Бреник, который приносил еду Леннару. На этот раз никакой еды в его руках не было, да и не был омм-Гаар голоден. Он окинул вошедшего пристальным липким взглядом и медленно проговорил:

— Явился? Я тебе когда велел?

— Я не успел, — виновато произнес Бреник и облизнул пересохшие губы.

— Не успел? Чем это ты был так занят, что нарушил распоряжение старшего Ревнителя?

— Я относил еду вчерашнему… который… он сейчас у Толкователя Караала. Тот самый…

— Ты же ему вчера уже носил!

— Так сегодня он тоже есть должен, — сказал Бреник таким тоном, как будто на нем лежала личная ответственность за то, что у Леннара на редкость вредная привычка есть каждый день.

Наверное, Ревнитель подумал как раз о чем-то подобном, потому что протянул своим убийственным басом:

— Ладно-о… Я подумаю, какое взыскание на тебя наложить. А сейчас принимайся за работу. Убери мои покои, да так, чтобы и пылинки не было. Вычисти бассейн, смени в нем воду. Проверь оружие и доспехи. А я пока что пойду по делам, как приду-проверю, и смотри у меня, если что не так!!!

За тучным старшим Ревнителем с натруженным грохотом захлопнулась дверь. Послушник Бреник с тоской окинул взглядом огромные апартаменты, которые ему предстояло убрать, и подумал, что в любом случае не успеет: проклятый Гаар придет хоть на несколько мгновений, но раньше, чем послушник нанесет последний, заключительный штрих в уборке. Бреник давно ловил себя на том, что старший Ревнитель выделяет его среди других младших послушников, коих в Храме было около трех сотен. Нельзя сказать, что Бреник был худшим, более того, он мог с полной уверенностью считать себя одним из лучших. Так, однажды сам Стерегущий Скверну сказал ему теплые напутственные слова и подарил серебряный браслет, посвященный Мжиририталу (этим трудным именем звался бог труда и усердия, и приходилось тратить немало усилий уже на то, чтобы хотя бы произнести его имя, — и произнести по всем правилам благочестия и чистоты веры). Такого браслета удостаивались только те из послушников, кто проявил похвальное усердие в изучении священных ритуалов, богословия и дисциплин, воспитывающих крепость тела: ибо служитель Благолепия обязан быть сильным и чистым не только духом, но и телесно.

Все это нисколько не интересовало старшего Ревнителя Гаара, и его придирки к послушнику Бренику становились все более частыми и нетерпимыми. Это было тем более прискорбно, что Бреник мечтал стать именно Ревнителем Благолепия; у него в отношении этих людей еще были некоторые иллюзии — по молодости ли, по некоторой ли присущей ему наивности. А такое отношение старшего Ревнителя Гаара могло закрыть перед ним двери храмовых залов, где по особым, тайным от всех методикам, готовились Ревнители, без сомнения, лучшие воины во всем Ланкарнаке. Да что там — во всем Арламдоре! Бреник знал, что один Ревнитель в схватке стоит пятерых обычных людей, даже таких молодых и сильных, как он, послушник Бреник.

И это были не пустые слухи…

Не то чтобы он совсем не догадывался о причине придирок Гаара. Нет, глухая, упорно пробивающаяся сквозь покровы молчания и запретов молва уже давно определила мотивы, по которым Гаар не давал жизни молодому послушнику… Нет! Даже думать об этом грех, оборвал себя Бреник. Это все сплетни, нелепое, завистливое перешептывание за спиной славного и заслуженного сановника Гаара! Разве может такой человек, как старший Ревнитель, на самом деле являться носителем тех пороков, которые приписывались ему трусливыми шепотками в кельях? Нет, не может!

Бреник начал уборку. Его руки действовали в четком, слаженном ритме. Мало-помалу он отвлекся от работы, выполняя ее чисто механически. Мысли же его были о другом. Ему вдруг вспомнилось детство, такое недавнее и такое далекое. Вспомнил рассказы бабушки о великом боге Ааааму, благословившем Арламдор и все Верхние и Нижние земли на сохранение рода человеческого, на соблюдение чистоты и Благолепия. Тогда, мальчиком, он представлял себе того, чье истинное Имя неназываемо, прекрасным воителем на крылатом белом коне. Бог величественно поднимался в небо, чей простор священен для каждого верующего, и простирал руку, благословляя спасенный им народ… Ааааму казался совсем молодым, наверное, ненамного старше, чем вот сейчас Бреник, с реющими на теплом ветру длинными волосами и в белом одеянии с голубой каймой, символом Неба. А за спиной летящего бога сидела… Нет, нельзя, нельзя! В свое время бабушка прочитала Бренику ошеломляюще красивую балладу о Святой Чете — боге Ааааму и его спутнице с парящим, поющим и светлым, как купол небес, именем Аллианн. Было у нее и другое имя: Та, для Которой светит солнце.

Наверное, именно эта баллада привела совсем тогда юного Бреника в Храм. Ему казалось, что именно здесь, в этих величественных стенах, он будет ближе к своей мечте — светлому богу-спасителю на летящем белом коне и невыразимо прекрасной женщине за его спиной, обнявшей обеими руками стройный стан того, чье истинное Имя неназываемо. Но тут его постигло страшное разочарование… Оказывается, для непосвященного не могло быть никакой Аллианн, это ересь, попрание Благолепия, и согласно канонам — Ааааму одинок. К тому же его настоящее имя нельзя было произносить, да и не знали его простые смертные.

Бреник не сразу вник в непроходимые дебри богословия и едва за это не поплатился. Обошлось, впрочем. Но отныне Бреник предпочитал не вспоминать о прекрасной мечте своего детства, чете небожителей на парящем в небе скакуне…

Распахнулась дверь, и вошел омм-Гаар. Вошел как всегда — шумно, громоздко, с сопением. Он взглянул сначала на Бреника, потом на результаты его кропотливой работы, потянул носом воздух… Работа была закончена и сделана так тщательно, что даже старший Ревнитель Гаар, способный уличить новорожденного ягненка в убийстве льва, не сразу нашелся что сказать. Впрочем, на то он и старший Ревнитель, чтобы…

— Так, — сказал он с откровенно недоброй интонацией, — я вижу, ты делаешь успехи в ублажении старших по сану. Молодец, Бреник. И бассейн вычистил, и мраморные плитки протер, и воду сменил? Воистину ты примерно исполнил мое повеление. Умница!

Эта похвала отчего-то испугала младшего послушника Бреника куда больше, чем самая витиеватая и далеко идущая угроза в его адрес, на которые был щедр старший Ревнитель Гаар. Он заморгал и уставился на огромного, тучного сановника, который неспешной походкой приближался к нему. На толстом лице омм-Гаара, как масляное пятно на поверхности воды, медленно расплывалась липкая улыбка. Характер этой улыбки мог определить даже такой неопытный и слегка наивный человек, как младший послушник Бреник. Да!.. Все те слухи, которые распускали о старшем Ревнителе, о его якобы любви к молоденьким мальчикам, о том, что ключник Храма ставит на уборку покоев Гаара только самых смазливых пареньков из числа послушников, — все это оказалось правдой! Бреник содрогнулся от отвращения, и в ту же секунду огромная лапа омм-Гаара легла на его плечо. Снизив голос до какого-то сладкого мурлыканья (казалось, такой тембр ну никак невозможно выдоить из могучего баса старшего Ревнителя!), омм-Гаар произнес чуть нараспев, налегая на гласные, или поющие, по выражению Цензора (ох, сюда бы его!):

— А теперь я хотел бы попросить… Не приказать! Попросить!

— …попросить тебя еще об одном одолжении.

«Одолжении»! Не беспрекословном исполнении приказа, а — одолжении! И голос, голос — какое-то мармеладно-шоколадное варенье, а не привычный рык старшего Ревнителя, к которому так привык Бреник, да и все другие служители или невольные гости Храма! Бреник попытался высвободиться, но Гаар, утратив свой бас, ничуть не утратил силищи, а она у него была богатырская. Бреник знал, что в любом случае у него, младшего послушника, не будет ни единого шанса — омм-Гаар гораздо сильнее, а равно, несмотря на внешнюю неуклюжесть и громоздкость, быстрее и скоординированнее. Все-таки — не поваренок с заднего двора, а старший Ревнитель!

— Я хотел бы проверить, как тщательно ты сменил в бассейне воду, — продолжал омм-Гаар. — Искупайся там, милый. А если все в порядке, то я присоединюсь к тебе, и мы выкупаемся вместе. Ну же!.. Ты что, меня стесняешься? Ты же, как я помню, мечтал о том, чтобы обучаться на Ревнителя. Так это первый шаг: доверять своему будущему наставнику. Ну же!..

Бреник побледнел. Сквозь сжатые зубы вырвалось прерывистое, сдавленное дыхание. По спине прокатилась ледяная волна… Уже в следующий миг Гаар, потеряв терпение, рванул Бреника за плечо, и клок послушнического одеяния остался у него в руке. Бреник слабо вскрикнул и хотел отскочить к стене, но с непостижимой быстротой Гаар настиг его, накатился, вцепился обеими руками и стал попросту срывать с него одежду.

— О Ааааму!.. — вырвалось у сопротивляющегося Бреника.

Тошнота подкатила к горлу, когда он увидел у самого своего лица полуоткрытый слюнявый рот старшего Ревнителя, почувствовал его несвежее дыхание. Неизвестно, что было бы дальше… Впрочем, припасем эти стыдливые отговорки для какого-нибудь другого, более достойного и более неопределенного случая. ИЗВЕСТНО, что было бы дальше, когда бы в роковой для Бреника и его мужественности миг в двери не постучали. Стук повторился, потом снова и снова, уже с большей силой и настойчивостью, а потом стучавший удостоверился, что двери не заперты, и попросту ворвался в покои старшего Ревнителя. Распаленный омм-Гаар повернул голову, чтобы встретить нарушителя спокойствия (если к вышеописанной сценке вообще применимо подобное определение) рыком, которым он пугал в Храме всех от мала до велика… Но увидел, что к нему явился единственный человек, который ничуть не боялся его басовых раскатов.

Это был не кто иной, как Стерегущий Скверну.

И ворвался он к омм-Гаару с совершенно не приличествующей его возрасту и сану поспешностью.

Счастье старшего Ревнителя, что глава Храма был подслеповат. Иначе он успел бы разглядеть то стремительное движение, жест, скорее тычок, которым омм-Гаар загнал почти голого Бреника под ложе. Понятно, что Стерегущий Скверну едва ли одобрил бы наклонности брата Гаара. Для Ревнителей в отличие от Цензоров и Чистого духовенства, куда входили сам Стерегущий Скверну и трое его приближенных, целибат и целомудрие вообще не были обязательны. Однако это не извиняло противоестественных наклонностей Гаара и особенно того, как он эти наклонности распространял на послушников Храма. Разумеется, сам старший Ревнитель превосходно понимал это, и теперь он переводил дух, искренне надеясь, что Стерегущий Скверну ничего не успел заметить.

Ему повезло (Бренику, понятно, тоже). Стерегущий Скверну в самом деле ничего не заметил. Его обуревали куда более серьезные тревоги, и в апартаменты омм-Гаара он ворвался явно не с целью застать тут голого послушника, растлеваемого коварным старшим Ревнителем. Нет, конечно же нет! Омм-Гаар вообще не мог припомнить, чтобы Стерегущий вот так врывался к нему и при этом развивал непозволительную скорость. Значит, случилось что-то серьезное. ОЧЕНЬ серьезное.

Гаар вглядывался в скульптурное лицо владыки Храма, и чем больше он смотрел, тем основательнее забывал о послушнике Бренике, дрожащем под ложем. Смертельная тревога искажала черты Стерегущего. Под глазами пролегли тени, взгляд лихорадочно заострился; жесткая складка рта сломалась, уголки губ опустились книзу, и сейчас величественный настоятель ланкарнакского Храма походил на простого смертного, которого застигли врасплох за каким-то предосудительным занятием. Гаар, который сам едва не был пойман на месте преступления, прекрасно почувствовал смятенное состояние Стерегущего. Но что, что повергло главу Храма в шок? В такое непозволительное для его сана ошеломление?

Стерегущий Скверну преодолел пространство комнаты до того места, где стояло ложе с прятавшимся под ним Бреником. Он рухнул на ложе и, стараясь отдышаться, выдавил:

— Страшная!.. Угроза!.. Благолепию!..

— Что такое?

Стерегущий помолчал, пока почти полностью не восстановил дыхание, и, подняв на Гаара глаза, вымолвил уже спокойнее:

— Я только что говорил с братом Караалом. Жуткие истины приходится мне выслушивать на склоне лет, и, наверное, не заслуживал я того, чтобы на мою голову и на головы служителей вверенного мне Храма легло такое проклятие! Горе, горе! Думаю, что придется сообщить самому Сыну Неба — туда, в Первый Храм! В Ганахиду…

— Что же сказал Караал? — медленно проговорил Гаар, невольно подаваясь вперед, ближе к Стерегущему.

Глава ланкарнакского Храма ответил, выцеживая каждое слово через силу и морщась, будто от острой, накатывающей приступами боли:

— Он допытывал того человека, которого вчера твои люди привели в Храм. У него «затемненная» память, как утверждал брат Караал. Вчера он применял к нему заклинания из Второго Параграфа, главу о Белом Катарсисе, а потом надел ему на голову Убор Правды. А сегодня решил применить сильнодействующее средство и снова с Убором Правды допытывал Леннара по Большому ритуалу Милверра.[7]

— Как? — Омм-Гаар вздрогнул. — Толкователь решился?..

— Как ты знаешь, этот ритуал в дознании можно применять редко и с большой оглядкой, потому что уж слишком велики силы, которые высвобождаются по мере его проведения. Толкователь рисковал рассудком допытываемого…

— Да, я помню, как в последний раз, когда применяли этот ритуал дознания, несчастный поседел, скрючился и тихо сошел с ума. Кажется, это был отступник из андольского Храма.

— Да, правая рука тамошнего Стерегущего Скверну, — после паузы отозвался настоятель Храма. — Даже особа такого сана и уровня посвящения не вынесла. А этот… этот Леннар…

— Что?

— Выдержал! Страшные бездны открылись Толкователю! Он говорит, что наше счастье только в том, что этот Леннар из Проклятого леса и сам не знает, на ЧТО способен. Его память, его силы еще дремлют под гнетом, природа которого еще не до конца выяснена Толкователем.

Омм-Гаар помедлил, словно не решаясь высказать какую-то пришедшую ему на ум мысль. Потом все-таки сказал:

— А может, брат Караал… Он ведь известен как неподобающий весельчак и шутник. Мне докладывали Цензоры о его выходках… и…

— Нет, нет, что ты!!! — Стерегущий Скверну замахал на него руками. — Я знаю, что брат Караал склонен к поступкам, не приличествующим особе его положения, и что только неприкосновенность, даруемая каждому из Трех Толкователей, позволяла ему порой избежать заслуженного взыскания или даже строгой кары. Но, шутя в малом, он не мог ввести нас в заблуждение в ТАКОМ!.. Видел бы ты его лицо! Мне даже показалось, что в его бороде, всегда черной как смоль, мелькнула седина. Все!.. — Стерегущий Скверну поднялся с ложа. — Большего я пока сказать не могу. Все остальное будет сказано на площади Гнева, где надлежит провести аутодафе. Надлежит умертвить этого Леннара с соблюдением всех необходимых ритуалов и применить при этом Меру Высшей предосторожности!

Старший Ревнитель Гаар облизнул пересохшие губы.

— Даже так? — тихо спросил он.

— Да! Сейчас этот Леннар из Проклятого леса еще слаб, как червь в трещине пересохшей почвы, но когда взойдет Большая звезда, он может стать сильнее, и только боги и сам светлый Ааааму, чье истинное Имя неназываемо, могут знать, что произойдет после!

— Что должен делать я?

— Немедленно собирать Ревнителей! Необходимо схватить ВСЕХ людей, с которыми этот Леннар мог общаться: крестьян, стражников… всех!!! Они должны умереть. Мы не можем рисковать.

— Я тоже говорил с ним. Что, меня тоже?..

— Мы — посвященные высшего ранга, а это другое дело. Брата Караала защищает священная неприкосновенность Толкователей, тебя и меня — наш сан, а все остальные…

— Но еще были Цензоры, а также младший Ревнитель Моолнар и с ним еще…

— ВСЕХ! — негромко, но решительно перебил его Стерегущий Скверну. — Все! Я сказал свое слово. Выполняй!

И глава Храма ретировался, теперь уже степенным и неспешным шагом. Гаар проводил его взглядом, потом тщательно запер двери и, подойдя к ложу, одним рывком извлек оттуда бледного как смерть, трясущегося младшего послушника Бреника. Он окинул его мутноватыми глазами и наконец произнес:

— Значит, так. Сейчас иди в свою келью и сиди там как мышь, никуда не смей и носа казать. Я сам тебя вызову. А если ослушаешься, — кинжал Гаара с неуловимой быстротой выскользнул из ножен и уперся в грудь Бреника; из-под острия показались несколько капель крови, — убью собственными руками и освежую, как быка, чтобы никто и не вспомнил, как выглядит твоя поганая харя и прочее дерьмо! Ты меня понял, отродье ящерицы?.. Пошел!

На ходу накидывая одежду, Бреник покинул покои старшего Ревнителя. Однако, пройдя часть галереи, он укрылся в одной из настенных ниш и тут, постаравшись успокоиться, смирить крупную дрожь во всем теле, задумался. А подумать было над чем. Надругательство, которому он подвергся бы, не приди неожиданно Стерегущий Скверну, сменилось другой угрозой, и куда более серьезной. Контуры этой угрозы еще смутно вырисовывались во всполошенном мозгу Бреника, но он уже твердо решил: в свою келью идти пока что не стоит.

«Вот дела, — думал он, — такого не то что я, а и старожилы Храма, наверное, не вспомнят. И Стерегущий! Никогда не слышал у него такого голоса! Кто же такой этот Леннар, если уже сейчас, когда он сидит в клети, из-за него учинился такой переполох? Ну и ну!»

Зловещие слова Стерегущего вдруг припомнились охваченному смятением послушнику: «Необходимо схватить ВСЕХ людей, с которыми этот Леннар мог общаться… Они должны умереть…»

Всех! Но ведь он, Бреник…

Послушник со слабым стоном сполз по стене на пол. Холодный камень плит оледенил тело. Всех! Но ведь он носил ему еду! И даже перекинулся с ним парой фраз! А это значит… это значит, что его тоже умертвят. Нет никакого сомнения, что так оно и будет. Если Стерегущий допускает умерщвление даже Цензоров, которые присутствовали при дознании, то уж его, какого-то младшего послушника… Его прирежут как кролика.

Бреник поднялся с пола. Что толку лежать тут, как рыхлая баба на сносях? Он в любом случае обречен, если будет сидеть сложа руки, поддаваясь панике. Нет, нужно действовать, решил Бреник, и действовать тем более решительно, что терять ему нечего. Это уж точно. Куда ни кинь — всюду клин. Если он пойдет в келью, рано или поздно его вызовет к себе старший Ревнитель Гаар, а может, и не посчитает нужным беспокоить себя, а подошлет кого-то из своих людей. — все равно боевой сноровки любого из Ревнителей, даже младших, даже Субревнителей, хватит на десяток таких послушников, как Бреник. Если он не пойдет к себе в келью, а будет прятаться, все равно его рано или поздно найдут… а Гаар уже объявил, что сделает с Бреником в случае ослушания.

Одно-единственное желание, от которого все завертелось перед глазами и стало ослепительно светло, заполонило Бреника: бежать, бежать! Из этих стен, еще недавно столь благостных, а теперь грозящих смертью, стен, напоенных угрозой и ложью! Бежать, не думая и не надеясь!..

А он?

Тот, из-за кого произошло все это? Будь он проклят, тот, кто навлек эти беды!..

Перед глазами Бреника вдруг всплыло печальное лицо человека, из-за которого, собственно, и началась вся эта сумятица, если не выразиться сильнее. «У вас все такие серьезные?» — спросил тогда он, кажется, особенно и не ожидая ответа. Бреник припомнил выражение собственной физиономии: конечно же младший послушник в Храме Благолепия, как же ему еще держать себя с каким-то еретиком, нарушителем законов Чистоты, носителем «грязного» знания?.. Бренику стало противно. Только сейчас он сумел заставить себя взглянуть на Храм, на Ревнителей и на весь клир глазами, не замутненными слепым обожанием. Как, он хотел стать похожим на такого, как Гаар, на такого, как Стерегущий Скверну, способного легко отправить на мучительную казнь десятки людей, даже не понимающих, в чем их вина?

Бреник стиснул кулаки. Нет!.. Отказаться от всего, чему его учили и во что он истово верил? Что говорил его первый наставник, мудрый, хриплоголосый Ямаан? Тот, кто обязался перед Храмом за него, Бреника, великим ручательством Ухода? Он сказал бы: «Трусость — самый страшный грех, ибо он влечет за собой все остальные: предательство, ложь, поругание клятв, скрепленных именем пресветлого Ааааму! А что, как не трусость, то, что ты собираешься сделать? Бегство, позорное бегство, а ведь в Храме находится человек, которому опасность угрожает в еще большей мере, чем тебе! Предупреди его! Открой глаза незрячему!..»

Бреник мотнул головой. Нужно ли сделать это?.. Нет времени на колебания, нет времени на то, чтобы задушить сомнение! Бреник бросился по галерее, туда, где начиналась огромная каменная лестница, ведущая в десятое из восемнадцати «щупалец»-тоннелей Храма.

Тоннель вел в узилище — туда, где содержались пленники.

Туда, где Леннар.

Приближающийся топот множества ног заставил Бреника нырнуть в одну из ниш и, прижимаясь спиной к холодной, покрытой искусной резьбой стене, дождаться, пока мимо него пройдет отряд Ревнителей. Рослые, статные, в боевых панцирях и при полном вооружении, они прошли мимо послушника единой колонной, ни на мгновение не сломав строя. На фоне этих испытанных всеми видами смерти воинов Бреник вдруг показался себе жалким. А может, это только проверка?.. Его проверяют на силу духа, а он тотчас же сломался, уступил, побежал освобождать врага Благолепия?.. Ведь просто так никого не хватают, никого не помещают в узилище. Враг, враг?.. Сердце Бреника билось, как накрытая ладонью птаха. Ревнители давно уже прошли, а он все еще стоял в нише, не в силах идти дальше. Мучительные сомнения глубоко пустили корни в юном послушнике. Куда идти? Что выбрать? Смирение и послушание или…

Вдруг ему припомнился слюнявый рот Гаара и его тяжелые лапищи, срывающие одежду. Угрожающий голос Ревнителя… слова Стерегущего, мерно падающие на каменный пол, как воск со свечи: «Убить… всех… всех, кто с ним…» И снова — рот, лапищи… Физическое отвращение вдруг вытеснило все колебания лучше любых рассуждений, самых убедительных, самых действенных.

Послушник Бреник выскочил из своего укрытия и опрометью бросился по галерее.

7

Леннар сидел в клети, куда его перевели сразу же после того, как он вторично побывал у Толкователя… Надо полагать, мнение веселого брата Караала изменилось о нем в худшую сторону. Такой вывод напрашивался не только из-за перевода «гостя Храма» из вполне приличной жилой комнаты в клетушку, в которой можно было растянуться в полный рост только при условии, что ляжешь по диагонали. Нет, не только… Леннар хорошо помнил, как изменилось лицо старшего Толкователя за несколько минут до окончания «приема», как называл эти дознания сам Леннар. Его добродушная физиономия вытянулась, на ней явственно проступили красные пятна, Караал смятенно выругался себе под нос, поминая всех демонов и всех призраков Проклятого леса. А когда Цензоры в голос загнусили о том, что подобные грязные словеса недопустимы в священных стенах Храма, Караал так рявкнул на них, что пергаментные личики Цензоров пожелтели еще больше; оба они трясущимися руками принялись заносить какие-то записи в свои доносные свитки. Не иначе собрались жаловаться Стерегущему Скверну. А потом и вовсе убрались из допросной кельи.

Впрочем, на этот раз брат Караал не обратил на них никакого внимания. Он бросился к полке с целой горой свитков, распотрошил ее, потом выволок из пыли какой-то громадный черный том с холодным серебряным тиснением на массивной обложке. Раскрыл.

Когда Леннара уводили, он слышал быстрые, встревоженные слова Толкователя, сбивчивую скороговорку:

— Стерегущего предупредите, чтобы… пусть он зайдет ко мне… И да спаси нас всех Ааааму, чье истинное Имя неназываемо!

…Углубившийся в свои мысли Леннар очнулся от какого-то подозрительного шума из коридора, отделенного от него прутьями клетки, и от шепота:

— Леннар! Леннар… ты здесь?

— Я-то здесь, — немедленно ответил он, — а вот ты где, что-то я не вижу. И кто ты? Что нужно?

— Подожди… сейчас открою замок. — Послышалось звяканье ключей, недовольное пыхтение: верно, замок не хотел подаваться. Невидимка меж тем бормотал: — Я потом все объясню, а сейчас нужно бежать. Хорошо, что тут был всего лишь жрец-страж, а не Ревнитель… С Ревнителем мне ни за что бы не справиться, я всю дорогу молил богов, чтобы тебя сторожил не человек омм-Гаара.

— А почему ты возишься в темноте? Тут что, нет огня?

— Не стоит зажигать… К тому же я могу и вслепую. Сейчас… сейчас же нужно бежать. Стерегущий Скверну приказал назначить аутодафе на площади Гнева. Тебя будут… Ладно, лучше тебе этого не знать.

Брр… страшная вещь! Да что ж этот проклятый замок, Илдызово отродье!!!

До Бреника (понятно, это был он) донесся спокойный, холодный, доброжелательный голос узника:

— А этот Илдыз, он что, ремесленник, который кует или чинит замки? Мне никак толком не объяснят, хотя склоняют этого бедолагу на все лады.

— Бе-до-ла… — В темноте не было видно, как глаза Бреника поступательно лезут на лоб. — Тсс! Илдыз… лучше тебе и не знать!

— Лучше тебе не знать, лучше тебе не знать! — передразнил Леннар. — Что ж мне, так и подохнуть в темноте и невежестве? Что касается темноты, так я не вижу и кончика собственного носа, не понимаю, как ты там умудряешься еще и возиться с замком?

Тут что-то щелкнуло, и Бреник удовлетворенно вздохнул:

— Ну вот, кажется, порядок. Выходи.

Заскрипела оттягиваемая решетка, и Леннар направился к выходу. По пути больно ударился головой, отчего из глаз брызнул яркий свет — кстати, единственное освещение в этой кромешной тьме.

— Куда идти-то?

— За мной! — выдохнул послушник и чуть присел. — Схвати меня за пояс. Вот так. Не отпускай, я выведу. Я этот Храм как свои пять пальцев знаю. Идем. Нам нужно пройти через портал, один из восемнадцати выходов, но нужно сделать это в момент, когда будет сменяться караул. Там ведь на страже не какие-нибудь жрецы, те, что стражи, то бишь непосвященные, низшего звена, а — орденские братья, сами Ревнители, Субревнители и порой даже младшие. И не допусти великие боги, чтобы они нас увидели! От Ревнителей нет спасения, и… вот!

— А ты что, хочешь помочь мне бежать?