Святой Лейбовиц и Дикая Лошадь

– Элия, как ты смеешь, пусть даже в шутку, обвинять меня перед слугами и гостями? – заорал он.

– Меня не предупредили, что у тебя посетитель, – услышал монах, как соврал его хозяин. – Похоже, что этот дурак перепугался. Приношу свои извинения, Урион.

– Ну да, Йордин дурак. Когда он сообщил нам об убийце Корвина, то связал все происшедшее с тобой и с одним из твоих людей. Мне очень прискорбно, что кто-то пытался убить тебя, Элия, но я отвергаю твои инсинуации. Как ты, без сомнения, отвергаешь намеки Иордина.

– Я еще раз прошу прощения, ваша светлость. Мне приходит в голову мысль: а не стоит ли за этим сам Йордин? Но пусть эти раны затянутся. А теперь, Урион, готов ли ты сам залечить раны, нанесенные Церкви, тем, что отдашь дань уважения его святейшеству? Я знаю, что ты должен чувствовать, и, когда выборы носили такой странный характер, твои чувства были оправданны. Но прояви благородство! Новый папа хочет без всяких условий и требований вернуться домой, в Новый Рим, где он так нужен империи. Ты получил то, чего хотел, – при этих словах у Коричневого Пони так отчетливо перехватило дыхание, что Чернозубу показалось, будто сейчас он услышит продолжение фразы: «кроме тиары». Но его не

последовало. – И он не выдвигает требования об отводе тексаркских войск, Урион.

Последовало долгое молчание.

– Я должен посоветоваться со многими кардиналами, Элия. Благодарю за совет, – сказал наконец толстяк. – Мне не понравилось то, что я слышал, но давай не будем враждовать.

– Что именно ты слышал?

– Что ты взбудоражил город и что твои люди организовывали бунты. Или же их провоцировал… м-м-м, сам отшельник.

– Тебе солгали. Люди чуть ли не силком притащили этого отшельника на конклав. Поговори с Джарадом, поговори с Блезом. А затем побеседуй с его святейшеством, этим отшельником, – ради любви к Церкви. Любви, которую мы оба разделяем.

– О да, Элия, я знаю, что ты любишь Церковь. И думаю, что же еще ты можешь любить. Посмотрим, посмотрим…

Выходя, Коричневый Пони застал Чернозуба в прихожей, окруженным тремя раздраженными выборщиками, которые прибыли в Валану как союзники Тексарка. Тем не менее один из них уже преклонил колена у ног папы Амена и был обнят его святейшеством. Коричневый Пони обменялся с ними несколькими репликами о погоде и торопливо вышел.

– Почему вы хотели, чтобы я вас сопровождал, милорд? – с невинным видом спросил Чернозуб.

– Конечно же, потому, что я знал о присутствии Йордина. здесь. Я хотел, чтобы он перепугался, решив, что мы пришли обвинять его. Откровенно говоря, я хотел, чтобы у него были не приятности с архиепископом.

– Вы думаете, именно он нанял тех людей?

– Если и нет, он знает, кто нанял, и понимает, что это было; ошибкой. Думаю, сейчас мы в безопасности. Просто убедились, насколько они могут быть опасны. А теперь, после самого худшего конклава, который только мне доводилось видеть, мы нуждаемся в отдыхе. На два или три дня.

Когда Чернозуб покидал Секретариат, охранник у входа протянул ему два письма. Одно оказалось запиской от Эдрии. Он бросил взгляд на стражника, глядевшего на него с таким выражением, что оно вынудило Чернозуба спросить:

– Это письмо было вручено тебе лично?

– Его передала молодая сестра в коричневом облачении, брат Сент-Джордж. Может, это огорчит ваше преподобие, но я не спросил ее имени, потому что сама она промолчала, а я не хотел мешать…

– Чему мешать?

– Ее молчанию.

Нимми удивленно посмотрел на него. Стражник был массивным человеком солидных лет и смахивал на отставного солдата. Его звали Элкин.

– Ты был в монастыре, не так ли?

– В юности я провел три года в вашем аббатстве, брат, в то же самое время, что и кардинал. Конечно, в то время он не был ни кардиналом, ни даже дьяконом. А я еще не был солдатом. Но мы покинули аббатство в одно и то же время. Он оказался здесь, чтобы учиться, а я, чтобы… – он пожал плечами.

– Найти свое призвание или нет, – закончил за него Нимми и решил обдумать эту интересную информацию попозже. – Относительно той молчаливой сестры. Она тут часто бывает?

Выражение лица стражника ясно сказало, что да, часто, но, спохватившись, он ответил:

– О таких вещах вы должны спрашивать у его преосвященства, брат Сент-Джордж.

– Конечно. Благодарю тебя, – он повернулся, собираясь уходить.

Другое письмо содержало записку от аббата Джарада, в которой он просил прощения, что не мог встретиться с ним, как обещал. «Я написал его святейшеству о тебе, сын мой, и можешь быть уверен, что я буду писать лишь то, что может пойти на пользу твоим благим намерениям».

Ясно. Что бы это ни означало.

В записке от Эдрии говорилось: «Я спрячу твою г'тару в щели скального выступа под водопадом на холме, рядом со старым жилищем папы». Чернозуб сразу же направился в ту сторону. Он не мог понять, почему она не оставила г'тару у стражника вместе с запиской.

До водопада надо было идти вверх не менее пяти миль, и у него закружилась голова. Добравшись до места, он увидел, что из затона под водопадом пьет белая лошадь, и на мгновение оцепенел, но затем увидел, что это скорее мерин, а не кобыла, и что на нем уздечка, но нет седла; увидев его, лошадь фыркнула и рысью скрылась из вида за поворотом тропы. Водопад был немногим обильнее обыкновенного душа; струйки его подрагивали на ветру, от чего временами в них вспыхивала радуга. Чернозуб обошел пруд, опасаясь и в то же время надеясь встретить Эдрию за водопадом. Г'тара была на месте, как и обещалось. Она слегка отсырела от влажного тумана, висящего над водопадом, что заставило его раздраженно буркнуть и протереть ее полой рясы. Зачем она заставила его проделать столь длинный путь?

Снова огибая пруд, он смотрел на отпечатки копыт на песке. И затем остановился. Следы копыт частично перекрывали отпечатки ступней, который были меньше, чем у него. Несколько мгновений он старался перебороть себя, но затем пошел по тропе. Следы привели в лесистую лощинку, а затем к уступу песчаного берега, что нависал над вздувшимся ручьем. Чтобы продвигаться, Чернозубу пришлось низко нагнуться, а потом ползти. Здесь он и нашел ее. Он слышал об этом месте, но никогда его не видел. Говорят, что эта маленькая пещерка под уступом берега была домом Амена Спеклберда, пока Коричневый Пони не купил ему переоборудованную пещеру ближе к городу.

Лучи солнца пробивались сквозь листву, отбрасывая легкие тени на камни и на нагие бедра Эдрии, которая, сбросив рясу, осталась лишь в кожаной юбочке; выше талии на ней был лифчик. Почти голая, она сидела на голом песке. Чернозуб полз по тропе на четвереньках и, наткнувшись на ее голые ноги, не мог отвести от них глаз. Увидев его, она засмеялась и отбросила револьвер, который держала на коленях.

– Можешь полюбоваться и остальными моими прелестями, – она подняла юбочку и, разведя ноги, позволила солнечному лучу упасть ей в промежность, после чего быстро снова свела бедра. Он и раньше, в амбаре, смутно видел это зрелище. Отверстие в зашитой вагине было крохотным, как дырочка от гвоздя, но клитор у нее достигал величины большого пальца Чернозуба. Может, потому, что он испытывал к ней любовь, вид ее промежности не оттолкнул его, а скорее смутил, и она увидела, что ее тело вызвало у него не неприязнь, а печаль и любопытство, смешанные со смущением. Она лукаво улыбнулась и погладила его по руке.

Чернозуб сел на мягкий песок рядом с ней.

– Почему ты дразнишь меня? – задумчиво спросил он.

– Сейчас или тогда, дома?

– И сейчас, и тогда.

– Прости. Как-то у нас очутился беглый монах из вашего ордена. Я ему совершенно не нравилась. Он был влюблен в другого монаха. И я подумала, что ты такой же, как он. И что в тебе есть провал.

– Провал?

– Между тем, что ты есть, и тем, каким ты стараешься предстать. Не забывай, я джин. И я вижу такие провалы. Кое-кто называет меня ведьмой, даже отец, когда злится.

– И что же ты увидела в этом провале?

– Я знала, что ты не беглец, как тот, другой, но что-то в тебе было не то. Что-то ненастоящее. Я даже подумала, не пленник ли ты кардинала.

Нимми подавил смешок.

– Что-то вроде. Я был в немилости.

– Ты и сейчас в немилости?

– Стоит кардиналу узнать, что я с тобой виделся, меня тут же постигнет эта участь.

– Знаю. Он приказал мне держаться подальше от города. Поэтому я и не осталась рядом с водопадом, чтобы ты мог вернуться тем же путем.

– Ты проложила для меня след.

– Ты мог и не идти по нему.

– А я вот пошел, – Нимми осуждающе посмотрел на нее.

– Иди сюда. Нас тут не будет видно, – Эдрия перевернулась на живот и, прихватив с собой револьвер, подползла ко входу в пещерку. Нимми последовал за ней. Под потолком, прямо над головой тянулась полка, не позволявшая выпрямиться во весь рост, и в слабом свете, идущем от входа, он увидел тюфяк на полу, седло, низкий столик со свечкой и несколько деревянных ящиков.

– Да ты же живешь здесь!

– Только последние три дня. Твой хозяин приказал сестрам выставить меня. Это мое последнее путешествие в Валану. В Секретариате меня больше не будут принимать. Нашим людям придется обращаться к кому-то еще. Домой я вернусь одна. Там снаружи пасется моя лошадь, которую ты видел.

– Но почему? Его светлость сказал мне, что вы продаете серебро за бумажные деньги, но…

– Бумажные деньги? – засмеялась она. – Да, это правда. Не вся правда, но тем не менее… Он не хотел, чтобы я и дальше занималась этим – из-за нас с тобой и из-за Джасиса. Джасис был одним из нас. И теперь ваш кардинал считает, что мы внедрили к вам шпиона. Может, он и прав, но я этим не занималась.

– Где ты раздобыла револьвер?

– Стащила из одного ящика нашего груза.

– Груза?

– Конечно. Который Секретариат отправляет в Новый Иерусалим.

Нимми не верил своим ушам.

– Мы снабжаем вас оружием?

– Не снабжаете. Продаете часть его, поскольку мы собираем для Секретариата его собственный арсенал. А ты что, не знал? Нас куда больше, чем ты думаешь, мы почти народ. В горах легко обороняться.

– Сомневаюсь, что мне стоило приходить сюда, – встревоженно сказал Нимми и подался к выходу. Эдрия схватила его за руку.

– Больше мы об этом говорить не будем. Я думала, что ты знаешь, – рука ее ласкающим движением скользнула в рукав его рясы и поползла наверх. – Ты милый и пушистый.

Нимми снова сел. Револьвер лежал на одном из ящиков. Он взял его.

– Осторожнее, он заряжен. Я боюсь оставаться тут одна. Это самая маленькая модель, но может стрелять пять раз подряд. Давай я покажу тебе, – она взяла у него оружие, что-то с ним сделала, и пять блестящих медных предметов один за другим упали из револьвера ей на колени.

– Если это пули, то где же порох? Она протянула ему один из предметов.

– Свинцовая часть – это пуля. В медной содержится порох. А теперь смотри, – раздался щелчок, и часть револьвера повернулась под небольшим углом. Эдрия потянула спусковой крючок и револьвер снова щелкнул, сделав еще один поворот. – Видишь? И так он стреляет пять раз. Его легко перезаряжать, – нажимая на спусковой крючок, она стала вращать барабан и вставлять патроны в свои гнезда.

– А как ты снаряжаешь патроны?

– В полевых условиях в этом нет необходимости. Просто имеешь с собой запасные патроны. Если у тебя есть гильзы, можешь их снаряжать дома на специальном прессе.

– Никогда не видел ничего подобного.

– Как и тексаркская кавалерия, оружие поступило с западного побережья. Думаю, что сконструировали его в стране кардинала Ри, но, наверное, скопировали с древних образцов, – Эдрия отложила револьвер и внезапно обняла Чернозуба. – Мне больше не доведется увидеть тебя. Давай займемся любовью – как у нас получится.

Придя в себя от неожиданности, он делал все что мог, дабы доставить ей наслаждение. Тесно прижавшись друг к другу, они лежали на матрасе и целовались. Господи, как она прекрасна, понял Чернозуб в слабом свете, идущем от входа. Первородный дух оплодотворил Землю, и Земля произвела ее на свет – с золотыми, как юные кукурузные початки, волосами и со смехом, как дуновение ветра. О, Пресвятая Дева, тебя зовут Эдрия, и я люблю тебя.

– Фуджис Гоу!

– Что? – с улыбкой прошептала она, извиваясь под ним от наслаждения.

– Фуджис Гоу. Это одно из имен…

– Что?

Чернозуб молчал, наблюдая, как ее фиалковые глаза ищут его взгляд.

– Оно непроизносимо? – догадалась она.

– Это – почти – ты… – простонал он в судороге подступающего оргазма.

– Ох, дай мне принять тебя. Как раньше! – опустив руку, она перехватила его семяизвержение.

К своему несказанному удивлению, он тем не менее тут же оказался способен к новому соитию. Она втирала в себя его сперму, втирала ее в крохотное, как след от птичьего клюва, отверстие.

– Что ты делаешь? – задохнулся Нимми.

– Стараюсь забеременеть, – все еще улыбаясь, сказала Эдрия. – Как в прошлый раз. Но когда мы делали это, я уже запоздала со своим периодом.

Пораженный, он сел. В амбаре у Шарда было темно, как в угольной яме, и он был слишком пьян, дабы понимать, что происходило, он скорее чувствовал, чем видел, несмотря на признание, которое во время исповеди сделал старому отшельнику.

– Нимми, ты побелел, как простыня.

– Но почему…

– Шард позвал хирурга, и тот зашил меня. Он не хочет расшивать меня, а он мой отец, и я люблю его и не могу ослушаться его, но когда оттуда придется выходить ребенку, он мне все порвет, если Шард не позовет хирурга, который и разрежет мне…

– О Господи! – Чернозуб повернулся на бок и закрыл лицо ладонями.

– Нимми, пожалуйста, не плачь, – она держала его за плечи, чтобы он не сотрясался в рыданиях. – Ну прошу!.. Я вовсе не хотела огорчать тебя. Я хочу иметь от тебя ребенка. От тебя!

У Нимми кружилась голова, его мутило. Казалось, он лишь на несколько секунд провалился в темноту, но когда он пришел в себя и вышел из пещеры, ни Эдрии, ни белого мерина уже не было видно. Он в одиночестве стоял у маленькой пещерки. Она написала на песке: «Прощай, Нимми. Ты настоящий монах».

Тем не менее по пути домой с гор он снова увидел ее в городе. Идя по улице, он оглянулся из-за плеча на фырканье лошади и увидел, что Эдрия неторопливо нагоняет его. Она быстро помотала головой, не глядя на него. Он кивнул в знак понимания и продолжал идти. Эдрия приостанавливалась, пересекая город, прежде чем сумела выбраться на главную дорогу, ведущую к дому. Чернозуб, на котором была ряса послушника аббатства Лейбовица, повернул за угол и чуть не налетел на человека в такой же рясе. Грудь незнакомца была обтянута перевязью из кожи и дерева, он держал у рта губную гармонику. Подоткнув рясу, он подпрыгивал в такт быстрому, но узнаваемому ритму Salve Regina[20]; стоявшая на земле чаша с несколькими монетками намекала о подаянии. Чернозуб подавил спазм в горле, узнав незнакомца, и постарался пройти мимо незамеченным. Ибо этот уличный музыкант в знакомой рясе послушника был не кто иной, как Торрильдо, валявший дурака ради заработка. Чернозуб сделал не больше шести шагов, когда музыка и шлепанье подола рясы внезапно смолкли и наступила такая тишина, что он слышал топот копыт лошади своей возлюбленной, которая тоже миновала уличного попрошайку.

– Эй, Чернозуб! Мой дорогой! – позвал Торрильдо.

Чернозуб прибавил шагу. За спиной он слышал, как Эдрия остановив лошадь, обменялась любезностями с Торрильдо, которого, по всей видимости, встречала и раньше.

– Ах, значит, это был он! – убегая, услышал он ее слова.

Звуки доносились из часовни – звонкие удары бича, сопровождаемые стонами. Они повторялись каждые две или три секунды. Его преосвященство кардинал Коричневый Пони остановился, прислушиваясь, после чего зашел внутрь. Наконец после трех дней самовольного отсутствия объявился его секретарь по делам Кочевников. Чернозуб коленопреклоненным стоял перед алтарем Девы в маленькой часовенке Секретариата, бичуя себя ременной плеткой.