Нелюдь

– Команда на отстыковку не проходит, – доложил командир штурмовой группы.

– Почему?

– Челноки мертвы. Комп заработал единственный раз. На нем появилась надпись, что если мы не уберемся прочь, то управление откажет по всему эсминцу.

– Блеф!

– А космоатмосферник тоже в блеф врезался?

Человек повернулся к штурману.

– Сообщи им, что нам надо всего лишь похоронить своих людей. Что мы извиняемся за беспокойство.

С клубкового тела локра соскользнуло несколько чешуек. Просыпавшись на панель управления, чешуйки подхватились, слепились в клубок поменьше и зашныряли по клавиатуре.

– Скажи им, – продолжал человек, – что мы – враги принца Севира. Что нам нужно оружие, чтобы победить его. Враг моего врага – мой друг!

На экране внезапно вспыхнули строки:

– У Детей Плаща нет друзей. У Детей Плаща есть лишь Плащ. Ваш корабль опознан, Верховный Брат. Улетайте.

Верховный Брат Плаща медленно повернул голову.

Его штурман оплывал в пилотажном кресле, принимая удобную шарообразную форму. Отдаленные части тела сбились в кучку на панели управления.

– Ты запомнил тех, кто был на катере?

На главном экране медленно проступили три изображения. Девятилетний мальчик с ониксовыми глазами. Высокий подросток с военной выправкой и холодным взглядом спецназовца или преступника. Смуглый темноволосый человек лет тридцати пяти с изломанной бровью и улыбкой теплой, как реликтовое излучение.

– Первых двух нет в банках данных, – сказал штурман, – третий – Эйрик ван Эрлик. Уроженец Харита. В возрасте девятнадцати лет командовал корветом «Томия», нанесшим смертельные повреждения флагману Флота Вторжения. Был объявлен военным преступником. Занялся пиратством. За голову его назначена награда в два на десять в восьмой эргталеров. Согласно неподтвержденным сведениям, пять дней назад Эйрик ван Эрлик был уничтожен спецгруппой «Алайя», которой руководит один из заместителей начальника Службы Опеки, генерал Чебира. Согласно другим неподтвержденным сведениям, Эйрик ван Эрлик три дня назад угнал из орбитальных доков Аркуссы дредноут «Эдем». Всего зафиксировано восемнадцать случаев сообщений о гибели Эйрика ван Эрлика.

– Ну что же, брат. – сказал человек, – если коренные уроженцы планеты отказываются говорить с нами, быть может, мы можем побеседовать с их приемным сыном? Ты засек след?

– Да, брат, – ответил локр, – курс – внутренние области сектора Чаши, предположительно – они полетели на Лену.

* * *

После разговора вроде того, который полковник Трастамара имел с собственным начальством, большинство сотрудников Службы Опеки, да и не только ее, заторопились бы в столицу.

Ибо кого бы ни вышибли из вакуума в секторе Розы – зазевавшегося контрабандиста с фальшивым транспондерным кодом, один из фрегатов ван Эрлика или просто раздолбали пустой корабль, имитируя успешный бой за приз в двести миллионов эргталеров, – ясно было, что генерал Чебира всерьез настроен их получеть.

Но полковник Трастамара не был озабочен такими частностями. Фрегат «Астарта», находящийся в подчинении Оперативного Штаба Службы Опеки, оставался возле Аркуссы, и подчиненные полковника снимали показания со всех свидетелей угона «Эдема» и, что еще важнее, со всех камер слежения, запечатлевших лицо «коммодора Аоко», руководившего пиратами.

Обвинений никому пока не предъявляли, тем более что руководитель филиала, барр Аристарх Фор, покончил с собой раньше, чем Служба Опеки успела подобрать спасательный бот. Барр сплел когти и разорвал себе горло, проделав это с соблюдением всех причитающихся церемоний на глазах трех шокированных техников, засунутых вместе с огромной птицей в космический фоб объемом четыре кубических метра. Перед смертью барр прочел трем бедолагам длинную лекцию о чести и достоинстве, и, как заметил один из слушателей, «говорил-то он вроде по-нашему, но я ни черта не понял».

Полковник Трастамара, один в каюте, как раз изучал эту самую речь, когда над дверью зашелестел звонок. Лепестки ее разошлись, и в каюту вошла майор Син, как всегда безупречно подтянутая, высокая, с короткой мальчишеской стрижкой и едва заметным ароматом летних фиалок.

– Медицинская сводка ван Эрлика, сэр! – доложила майор Син, кладя на стол чип.

Трастамара поморщился. Стандартные методики требовали регистрировать допрос на трех уровнях – вербальном, визуальном и физиологическом. Результаты сводили в таблицы, загоняли в память, снова сводили в таблицы и снова анализировали. На один допрос приходилось пятнадцать рапортов. Полковник Трастамара не очень-то любил эти рапорты. После операции на Ондайе родилась мрачная шутка, что праправнук Живоглота предпочитает допросам расстрел, дабы не отягощать душу писаниной.

Анализ ответов ван Эрлика полковника интересовал меньше всего: он не стремился вытянуть из пирата правду, он хотел завербовать его.

Майор Син вставила чип в один из разъемов стола и доложила:

– Аппаратура наблюдала за состоянием ван Эрлика в течение трех периодов времени. До допроса нейронаручники передавали данные на стационарный носитель. Во время допроса съем информации шел по семи параметрам – от уровня химии клеток до скрытых моторных реакций.

– Ну?

– Взгляните сами, сэр.

Поверхность стола полыхнула ворохом кривых.

– Вот здесь. Здесь. И здесь, – точеный палец Родай Син указывал узловые точки. – Это совсем незначительные отличия. Практически – у границ нормы.

График мигнул и переменился снова.

– Это график со штаммом Венора. Как видите, вначале реакция не отличается от реакции обычного человека. Кривая Веноры. Пик. Паралич дыхательных мышц. Вот – здесь он пытается дотянуться до кнопки. Потом ему вводят нейтрализатор. А вот здесь – посмотрите. Это произошло через пять минут после вашего разговора. Его печень начинает вырабатывать белок, подавляющий «Венору». А еще через полчаса этот белок начали вырабатывать его лейкоциты.

– То есть он сейчас вне опасности? – тупо спросил Трастамара.

– Сэр. Я не понимаю, каким образом иммунная система человека может начать вырабатывать белок, уничтожающий специально сконструированный ретроштамм.

Полковник молчал минуты полторы. Потом вызвал мостик.

– У нас есть пеленг на ван Эрлика?

Мостик отозвался в том смысле, что последний сигнал был засечен с Харита, а потом челнок снова ушел в гипер. Предположительно – в направлении Альтайи или Лены.

– Мы улетаем, – сказал Трастамара, – прыжок по готовности.

– А Рамануссен? – спросила майор Син.

– Мы переходим к плану «соло».

– Но…

– Майор, я правнук Живоглота.

– Это не дает вам права жертвовать…

– Родай, – перебил ее Трастамара, – я правнук создателя Медеи.

Майор Син молча кивнула.

* * *

Восьмилетний мальчик по имени Денес сидел на песчаной дорожке в парке Пяти Тысяч Героев. Розовые и белые цветы – продукт генетических экспериментов – расстилались вокруг, вились над дорожкой, спускались вместе с песчаной полосой к пруду, из которого белой молнией взлетала стрела памятника.

Денес смотрел на орхидею, качавшую перед ним головкой. У орхидеи, выросшей в условиях легкой гравитации, были огромные пурпурные лепестки, усыпанные бархатной пыльцой тычинки и сиреневый, скрученный, как бараний рог, пестик. Денесу не нравились пурпурные лепестки. Слишком агрессивно. Как будто не цветок, а флаг.

Мальчик протянул руку. Его пальцы сомкнулись на стебле цветка. Со стороны могло даже показаться, что пальцы нырнули в глубь стебля так же легко, как кошачий язычок ныряет в мисочку с молоком.

Послышались шаги, и на садовую дорожку вышел Чеслав. Молодой стажер был в белой полупрозрачной рубашке и в белых же брюках, которые Эйрик вчера заказал по кредитке. Брюки были из того же псевдоживого материала, из которого делали погоны сотрудников Службы Опеки, и Чеславу было так неуютно, как будто он надел погоны на задницу. Он никогда не носил таких дорогих вещей. Кроме того, он хорошо понимал, что деньги на эти брюки получены предателем человечества путем грабежа.

Чеслав улыбнулся мальчику и сел перед ним на дорожку.

– Что, Денес, – красиво?

– Не знаю, – ответил Денес, – мне кажется, что белые цветы все-таки лучше.

– О чем это ты?

– Вчера они были белые, – мальчик указал на роскошные плети цветущих орхидей. – Но пришел такой большой человек, которого зовут господин Эрад, и сказал, чтобы они были красные, и другие люди выкопали белые цветы и посадили красные. Я думал, что, как только он это скажет, цветы станут красными. А они не стали. Почему?

– Потому что губернатор не может превращать цветок из белого в красный по своему желанию, вот почему, – сказал Чеслав.

– А почему люди стали пересаживать цветы?

– Потому что они слуги губернатора.

– А что значит – губернатор?

– Это значит, что любой человек на планете должен его слушаться.

– А кого слушается губернатор?

– Генерала сектора.

– А генерал сектора?

– Императора. Император выше всех людей, Денес.

– А генерал сектора сильнее губернатора, да?

– Да.

– Значит, – спросил Денес, – если генералу сектора надо поменять цвет орхидей, ему не надо отдавать приказаний слугам, так?

– Нет, – сказал Чеслав и стряхнул с брюк раздавленный стебелек травы, – ни один человек не может вот так вот, силой мысли, взять и изменить цвет орхидеи.

– А император может?

– Нет. Император такой же человек, как другие.

– Но ты сам сказал, что император выше всех людей. Как можно быть выше и таким же?

– Я имел в виду, что все приказания императора должны исполняться.

– Но почему они должны исполняться, если он такой же человек, как и все другие?

Молодой стажер Службы Опеки улыбнулся.

– Потому что люди несовершенны, Денес. Есть люди, которые лгут, крадут и убивают. И надо, чтобы кто-то говорил, что людям можно делать, а что нельзя. Чтобы кто-то устанавливал нормы добра и зла.

Денес задумался.

– Я не понимаю, – сказал Денес, – ты сказал, что люди несовершенны и что император как все люди. Как же можно, чтобы нормы добра и зла определял кто-то несовершенный? А вдруг он определит их неправильно?

– Знаешь, Денес, лучше прекратить этот разговор. Он слишком сильно смахивает на государственную измену.

Голос ребенка был все так же тих и спокоен.

– Что значит государственная измена?

– Обсуждение вещей, которых не должно обсуждать!

– Но, Чеслав, ведь мы как раз и обсуждаем самую важную вещь об императоре! Если ее нельзя обсуждать – разве это не является доказательством как раз того, о чем я говорил: что несовершенный император неправильно определил то, что можно, и то, что нельзя?

– Слушай, Денес, тебе восемь лет. У тебя были странные воспитатели – но неужели они никогда не говорили тебе: «нельзя»? Или: «Это чужое»?

– Нет, – сказал Денес, – у нас нет чужого.

Стажер открыл рот и закрыл его. У харитов не было чужого. У них было только свое и ничье. И собственности у них не было. «Они сделали людей своей собственностью!» – объяснил генерал Чебира, когда начал читать курс.

– Ну хорошо. Ну а вот если бы они – не хотели, чтобы ты, скажем, купался у водопада, а ты бы все равно выкупался – такое было?

Однажды ночью Чеслав на спор с приятелями отправился прыгать с плотины в Ичане. Фокус был в том, чтобы преодолеть три возведенных вокруг объекта рубежа безопасности, обмануть видеошары, а потом спрыгнуть в реку с высоты в триста метров. Выигрывал тот, кто использовал меньше всех антигравитационных патронов. Переполох был тогда жуткий. СО искала диверсантов месяц.

– Было. – обиженно сказал мальчик, – но мне не дали искупаться. Меня поймали у самой воды.

Чеслав почувствовал легкое раздражение.

– Но понимаешь, человеческое общество устроено так, что оно не может всегда ловить своих членов у самой воды. Зато оно может поймать искупавшегося и… ну, допустим, заставить его неделю драить сортир зубной щеткой. Люди не могут предотвращать все преступления. Они умеют их только наказывать. Власти же не всевидящие!

– Разве нельзя устроить власть так, чтобы она была всевидящей?

Чеслав стряхнул еще одну травинку. К его досаде, они так и липли к брюкам. Травинки были переливчатого серо-зеленого цвета, и когда он пригляделся к ним, то увидел, что они украшены гербом империи. Так было задумано. Каждая травинка в парке должна была напоминать посетителям о подвигах героев и величии империи; свыше пяти миллионов эргталеров ушло на исследования, свыше семи миллионов – на ежегодный уход за парком. К сожалению, как вчера объяснили Чеславу охранники, невежественные посетители топтали траву и писали свои имена на памятнике, и когда губернатор расширил свою резиденцию, парк пришлось закрыть для народа.

Теперь парк Пяти Тысяч Героев могли посещать только гости губернатора.

– В разные времена люди устраивали власть по-разному, – сказал Чеслав. – Были, например, времена, когда правителей избирали из богатых людей. Обычно богатые избирали самых богатых. Они принимали решения, обязательные для всех остальных. Это называлось олигархия. Но эти люди принимали решения, которые были выгодны богатым и невыгодны бедным. Богатые богатели, а бедные становились бедней, и в конце концов такое общество погибало потому, что во время войны бедные не хотели погибать за богатых.

– Эти богатые люди были очень глупы, – сказал Денес, – они должны были избирать правительство из всех. А не только из себя.