С.С.С.М.

— Ну, что, — спросила она, глядя на Красленову тарелку, содержимое которой постепенно убывало, — как дела, Красуш? Какие будут новости?

— Какие… вот в Шармантии на выборах в профком переплетчиков успех у коммунистов.

— Хорошо! А сам как поживаешь?

— Вот, проспал сегодня, не позавтракал. Приходится обедать раньше всех.

— А что проспал-то? Чать, с Бензиной? — Электриса улыбнулась.

— Не-е-е-ет… Спал просто плохо. Думал про вредителя.

— Нашли его?

— Какой там…

Электриса Никаноровна вздохнула:

— Что им не сидится, этим буржуинам! Только зажили — и вот оно, опять! Неужели никогда это не кончится!?

— Кончится, конечно, Электриса Никаноровна. Все войны рано или поздно кончаются победой одной из сторон! — с важным видом ответил Кирпичников. — Даже столетняя война, уж на что была длинная…

— А сам-то ты как думаешь? — спросила Электриса.

Суп закончился, Кирпичников принялся за второе.

— Много кто бы мог… — ответил он. — А вы вот, например, кого бы заподозрили?

— Конечно, Аверьянова! — ответила нарпитовка.

— Угу… Мои соседи… — гречневая каша не давала слишком много говорить, — мои соседи… они тоже… так считают.

— Ну а ты что, не согласен?

— Я… — Краслен опустил вилку. — Если только между нами! В общем, это… Я к Стаканводыеву присматриваюсь.

— Это, что ли, к Комунбеку Абдулаичу?

— Ага. Вот вы заметили: обычно он на задний ряд садится, а в этот раз на средний сел и с краю… Может, помните? Ну, прямо у двери. Когда рвануло, он ведь ближе всех был. Первым просился на место преступления!

— Точно! Он!

— … Хотя Стаканводыев лучший сборщик. Да и в партии давно. Характеристика…

— Стало быть, не он! — подытожила Электриса.

— Может, он, а может, и кто другой. Взять, к примеру, Коксохимкомбинатченко…

— Батюшки мои! Да он же авангардовец! К тому же положительный такой…

— Положительный-то положительный, а на часы, пока заседали, раз десять посмотрел! Я за ним наблюдал. Ждал, наверно, скоро ли рванет!

— А и правда, все может быть… — поддакнула нарпитовка. — Наверное, он.

— Э-э-э! С выводами сразу погодите, Электриса Никаноровна! Лучше вспомните, как себя Тракторина вела!

— А что она? Траня хорошая девочка! Да я как-то и не припомню…

— Верно, что не припомните! Вы же тогда в обморок свалились, а она вам помогать рванулась. Ну? Соображаете?

— Про что соображать-то?

— Да про то, что коллектив весь как один человек побежал обследовать место преступления, а одной Тракторине до этого слов и дела нет! Выходит, она взрыву-то и не удивилась вовсе? Так получается?

— Удивилась или нет — какая разница! — фыркнула Электриса. — Траня бросилась на выручка товарищу! Мне то есть. Да если бы не она, я бы, может, до сих пор тут вверх тормашками валялась, так-то вот!

— А что это вы ее так защищаете? — осведомился Краслен.

— А что бы и не защитить, коли она меня подняла, когда я свалилась!?

— А может, вы неспроста свалились, а, Электриса Никаноровна?! — выпалил Кирпичников неожиданно для себя.

Возникла неловкая пауза. Столовщица покраснела. Едок тоже.

— Пончик-то возьми еще, Красуля. Как раз на тебя смотрит, вон какой толстенький! — осторожно проговорила Электриса минуту спустя.

— Спасибо. Я, пожалуй, пойду, — с этими словами Краслен поднялся из-за стола.

В столовой появился Революций.

— А, Кирпичников! — воскликнул он развязно. — Что-то часто мы встречаемся. Похоже, поздний завтрак, да, дружище!? Ха-ха-ха!

Он вынул из подмышки свернутый в трубу большой лист ватмана, оставил на столе и стал сдирать со стенки старый номер стенгазеты.

— Свежий выпуск! — радостно сказала Электриса, предвкушая новенькое чтиво.

У Краслена оставалось семь минут обеда. Можно задержаться, посмотреть. Он помог Люську расправить стенгазету, закрепить ее на стенке. Потом бросил взгляд на то, что там написано, и сразу же заметил заголовок: «Непейко — к ответу!».

— Директор?

— Ну да! — заявил Революций спокойно. — Возможно, что бомбу взорвал и не он, но кто допустил, что в наш коллектив смог внедриться вредитель!? Вина на Непейко!

— Но он же пролетарский директор… И кто его выбрал? Мы сами. Партийный, не вор, получает такие же деньги, как всякий рабочий… — ответил Краслен неуверенно.

— Мало ли что! Непейко создал атмосферу, в которой вредительство стало возможным! Он или плохой руковод или просто…

Столовщица с шумом открыла окно. Белый тюль надулся свежим майским воздухом, как парус, солнечные зайчики забегали по стенам и мармитам.

— … Или просто шпионажем занимается!

— Согласна с Революцием! — с готовностью сказала Электриса Никаноровна. — Непейко виноват! Прощупать его надо бы… Револ, ты умный парень!

— Ну, стараюсь, Электриса Никаноровна, — ответил, улыбнувшись, рабкор. — Нам завком собрать бы. И поставить там вопрос о снятии этого Непейко. Я так и написал вот. Что, Кирпичников? По-твоему, неверно?

— Не знаю. Может быть. Пойду я в цех, пожалуй, мне уже пора, — сказал Краслен.

Он вышел из столовой и услышал за спиной, как Электриса, ставя в вазы на столах для пролетариев свежие цветы, говорила:

— Умный ты, Ревошенька… Ох, прямо голова как дом советов! Ну, конечно, нужно снять Непейко! Я сама и не дотумкала… А ты — толковый парень…

«Что же, может быть, они и правы».

***

Из метцеха доносились голоса — взволнованные, злые, возмущенные. Кирпичников на миг остановился, опасаясь заходить. Представил, что увидит кучу развороченных станков, изломанных деталей, гору трупов… Прервал свою нелепую фантазию: «Все глупости!». Вошел.

Толпа в спецовках собралась как раз вокруг его станка.

Не успев спросить «Что здесь случилось?», услыхал истошный вопль Пятналера:

— Вредитель! Шкура! Гад! Фашистский прихвостень!

— Ах, вот ты как! — шумел в ответ Никифоров. — Глядите на него, лиса какая! Уличили в бракодельстве, так он вон чего — на другого решил свалить! Не выйдет, так-то!

— Да, товарищи, не верьте вы ему! Рабочим притворяется, а сам… а сам — крещеный! Он мне, прихвостень фашистский, сам сболтнул однажды!

— При царе, дурила, всех крестили, будто ты не знаешь! Гляньте на него! Куда свернул! Ну ты вот не крещеный, а деталей-то напортил целый короб. Ясно теперь, взрыв-то кто…

— Да ты, ты, сучья морда! Ты взорвал!

— Мели, Емеля!

— Ты взорвал! Товарищи! Меня эта собака специально уболтала, чтоб я порчу допустил!

«Да что у них случилось?» — шепотом спросил Краслен у ближайшего рабочего в толпе.

«Безбоженко, придурок, целый пуд, кажись, деталей перепортил. Он начальнику не сдал их своевременно, знай в ящик все кидает и кидает. Так они там перемялись все до непригодности», — ответили Краслену.

«А Никифоров причем?»

«Пятналер говорит, что уболтал, мол, специально разговорами отвлек из злостных побуждений».

«Ух! — Краслен присвистнул. — Кто же виноват-то?».

«Черт их разберет, — сказал рабочий. — Оба подозрительные».

Глава 5

В комнате пахло тухлыми яйцами, горелым, серой и еще какой-то кислой дрянью. Если бы Краслен не знал пристрастие Новомира к разным опытам по химии, наверно, испугался бы.

На столе лежал номер журнала «Техника и жизнь», раскрытый на странице с заголовком: «Опыты над Чортингом». Страница была украшена силуэтом господина в смокинге, цилиндре и пенсне. На мелкой картинке пониже некая рука спускала на веревочке все тот же силуэт в большую емкость с жидкостью. И надпись под картинкой: «Выкупайте Чортинга».

Новомир, счастливый как жених, сидел над этим номером. Вокруг него стояли банки, емкости, коробки и бутылки с реактивами. В сторонке, на газете, размещались три картонные фигуры испытуемого, вырезанные точно по журналу: черная, багровая, зеленая.

— Смотри! — сказал сосед довольно. Взял зеленого, поднес его к стакану с чем-то непонятным, и фигурка покраснела. Потом смочил ватку в нашатырном спирте, обмахнул ей ортинга — тот вновь позеленел. — А? Глянь, как злится!

— Мы ему не нравимся, — сказал Краслен с улыбкой.

Чортинг был большим политиком в Ангелике, вождем крупнейшей партии — либеральных консерваторов. Попеременно со своим давним противником, главой консервативных либералов Гарри Чортоном, с которым у них было множество сильнейших разногласий, Чортинг занимал пост первого министра. Кабинет переходил из рук в руки каждые два-три года. Всякий раз очередная оппозиция, пришедшая к власти, обещая применить к «ужасной» Краснострании санкции, повысить курсы акций, принять меры против стачек пролетариев и, конечно, «навести порядок». Красностранские газеты обожали рисовать карикатуры на непримиримых оппонентов, помещая рядом эту парочку: пузатый, мелкий Чортон, вечно с трубкой, вечно сидя (так он еще больше походил на куль с картошкой), с простоватой, словно у матроса, физиономией — и напыщенный, высокий, тощий Чортинг.

— Все химичишь… А читал нынче в столовой стенгазету? — неожиданно для самого себя спросил Новомира Кирпичников. Он думал о вредителе весь день, но был уверен, что голова соседа занята исключительно наукой и техникой.

— Естественно, читал, — ответил тот. — С утра об этом думаю.

— О чем?

— О том, кто же вредитель… О директоре. Прав Люсек! Непейко виноват… Да что Люсек, я же и сам так думал! Снять его к чертям!

Потом добавил:

— Все вокруг так подозрительно…

Взял Чортинга из цинка, проколол дыру в цилиндре, привязал его за нитку и спустил в бутылку с чем-то непонятным.

— Раствор уксусно-кислого свинца, — пояснил химик.

Политик, между тем, внезапно начал толстеть и делаться все более похожим на своего идейного противника. Потом он почернел и стал лохматым, как питекантроп. Или как дьявол. Словом, выдал свою истинную сущность.

Трое братьев, появившись дома этим вечером, смотрели вокруг мрачно, не читали ни газет, ни новых сочинений Шарикова, а сразу улеглись на койки и замолчали.

Ночью кто-то громко топал в коридорах комбината, а на утро Новомир сказал, что слышал стук в их дверь.

***

Пару дней спустя Бензина и Краслен пошли в парк отдыха. Непрерывка позволяла выбирать свой выходной: влюбленные, конечно, брали общий, чтобы вместе отдыхать — второй день пятидневки.

В парке было многолюдно, но не шумно. Здесь и там играли в домино, в шахматы, в шашки. Многие, лежа на траве, читали книги: любопытный глаз мог рассмотреть на корешках их названия: «Красный Пинкертон», «Цемент», «Лесозавод», «Анна Каренина»… Над деревьями взлетали батутисты: в переливающихся на солнце комбинезонах они напоминали вольных рыбок, выпрыгивающих из воды. Птицы-махолетчики как обычно парили над головами.

На одной скамейке парень в белых шортах возбужденно пересказывал подруге содержание какого-то кино. Другая скамейка была занята старушкой, наблюдающей за внуками: малыш в трусах пытался поймать голубя, а девочка постарше бегала с сачком за насекомыми. Рядом находилась танцплощадка. Десять девушек наслаждалось обществом десяти ребят: никто не сидел без пары. «Танго Роза» весело лилось из громкоговорителя.

Чуть дальше, на открытой сцене, давал представление любительский агиттеатр. В постановке "Да здравствует книга!" парад печатников сменялся шествием библиотек, а антрэ буржуазного писателя прерывала хоровая песня о хорошей литературе. Краслен и Бензина не стали задерживаться у сцены, но если верить помещенной рядом афише, то, помимо сценических приемов, в постановке использовались физкультура, трудовые движения, военный строй и краткий доклад о важности просвещения.

В глубине парка, на озере, проходили соревнования по гребле. Для участия в них Краслен с Бензиной пришли поздно. Оставалось только разместиться на временно оборудованных трибунах и, обнявшись, наблюдать за физкультурниками.

Бензина незаметно завела разговор о заявке на общую комнату. Краслен слушал вполуха, гладил косы своей невесты, а сам никак не мог избавиться от мыслей о вредителе.

Последние два дня он с подозрением наблюдал за окружающими. В страхе обнаружил, что отдельные товарищи, и в том числе Пятналер, нарушают технику безопасности. Однажды услыхал, как Электриса Никаноровна сказала, что она, хоть и кухарка, а вот государством не умеет управлять, да вряд ли и научится когда-нибудь. Конечно, это были мелочи и глупости, но разве не из них потом мог вырасти побег зла и предательства? Еще он как-то заметил, что у Революция в газете три описки, две из них — в словах «губком» и «пролетарий». Вдруг умышленно? Нет, глупости, конечно. Но Маратычу Краслен рассказал про все — на всякий случай. Тот был очень благодарен.

В другой раз Кирпичников увидел, как Мотор Петрович (отстающий штамповщик, которого прорабатывали на прошлом собрании) нес домой — ну, в смысле, в свою комнату — мешок с песком. Спросил так, словно бы шутейно, невзначай — зачем, мол, что такое? Тот сказал, что грунт для кактусов. Позвал к себе, растения показал: Краслену показалось, что с какой-то очень уж услужливой готовностью. Об этом эпизоде он, конечно, тоже известил начальника завкома и добавил от себя: в горшках для кактусов удобно что-нибудь прятать.