Исход из Длинного Солнца

— Моя вина, патера, — сказала Синель. — Я попросила ее не говорить никому. — Секунд пять она сидела молча, кусая нижнюю губу. — Все из-за того мужчины. Ты знаешь, кого я имею в виду, патера? Он был у Крови, но его не застрелили, как жирного. Такой высокий. Он видел меня и слышал мое имя.

Указательный палец Шелка уже описывал маленькие круги на щеке.

— Ты думаешь, что он знает о тебе достаточно много и будет искать тебя здесь?

— Не знаю. Я попыталась вспомнить все, что говорил Кровь, и не помню, чтобы он упоминал это место. Но он мог сказать что-нибудь раньше или позже, а, могет быть, я что-то забыла. Он видел меня и знает, кто я.

— В таком случае, — медленно сказал Шелк, — я просто поражаюсь, что ты вернулась сюда.

Орхидея налила бренди в маленький стакан.

— Это не так глупо, как вы думаете, кальде. Если кто-нибудь появится, мы успеем сказать ей, и она спрячется. Так мы поступили, когда приходил прыгун, верно, Син?

— Точняк, патера. В любом случае я должна была вернуться. У меня совсем нет денег…

— Именно об этом я должен поговорить с тобой; напомни мне, когда мы уедем.

— …за исключением той мелочи, которая осталась здесь, и здесь все мои драгоценности, кроме этого кольца. — Она подняла руку и продемонстрировала рубин, сверкавший как уголь, только что вынутый из топки. — Я думаю, оно стоит всех остальных украшений, и Орхидея думает так же.

Орхидея выразительно кивнула.

— Только его мне дал Гагарка, и я сказала ему, что никогда не продам его. И не продам. Помнишь, как мы разговаривали в передней твоего маленького дома, патера?

— Да, помню. Однако я удивился, что ты помнишь это.

— Сначала не могла, но спустя какое-то время воспоминания вернулись. Но я хочу сказать, что тогда на мне были мои лучшие украшения — нефритовые сережки и ожерелье, которое исчезло вместе с моим хорошим шерстяным платьем.

Шелк кивнул:

— Патера Наковальня сказал, что майтера Мрамор заставила Кровь дать тебе платье из синели, которое ты носила там.

— Угу. Когда-нибудь я расскажу тебе о том, как потеряла то, шерстяное, и ожерелье. А от сережек заболели уши, там, в туннеле. Я сняла их и отдала Гагарке, а он положил их в карман. — Она замолчала, ее грудь впечатляюще вздымалась.

— Когда я найду Гагарку, я напомню ему о сережках, чтобы он вернул их тебе.

— Есть кое-что, что я хочу рассказать тебе о нем. Ты не поверишь, но я все равно расскажу тебе. Только не сейчас.

— Хорошо. Расскажешь, когда почувствуешь, что готова это сделать. — Шелк повернулся к Орхидее. — Разреши мне опять спросить тебя. Не знаешь ли ты, где Гиацинт? Хоть какое-нибудь предположение?

Орхидея, покачав головой, передала бренди Синель:

— Выпей, и почувствуешь себя лучше. — Освободившись от стакана, Орхидея сжала унизанные кольцами пальцы. — Патера, мне отчаянно нужна ваша помощь. С того мгновения, как я увидела вас в коридоре, я пытаюсь найти хороший способ попросить ее. Если бы я знала хоть что-нибудь, что помогло бы вам отыскать Ги, я бы сказала и попросила вашей милости. Я ничего не знаю, но у меня есть связи среди быков, а те знают такие места, о которых прыгуны никогда не слышали; я обращусь к ним, как только смогу.

Орев слетел с плеча Шелка на плечо Синель.

— Где Гаг?

— В точности мой вопрос, — сказал Шелк. — Ты сказала гвардейцу, что не знаешь, где Гиацинт, и сказала ему правду. Ты сказала ему, что не знаешь, где Синель, и соврала. А что о Гагарке?

Орхидея покачала головой:

— У меня есть пара парней, которых я могу спросить. Синель сказала, что у него ее висючки. Мы знаем, что он поблизости. Мне говорили, что кое-кто из быков видел его. Верно, Син?

Синель кивнула.

— Но никто не знает, где он спит. Один мой приятель сказал ему, что я хочу увидеть его, и Гагарка ответил, что, могет быть, заскочит попозже, но не пришел. — Орхидея постучала себя по лбу. — Они говорят, что он спрыгнул с ума. Несет чушь.

— Дай мне знать, если он появится, пожалуйста? Немедленно.

— Конечно, кальде. Вы можете на это рассчитывать. Хотите, чтобы он оставался здесь, пока вы не придете?

— Он останется, — вмешалась Синель. — Он будет в моей комнате.

— Да, я приду, — сказал Шелк Орхидее. — Ты предложила мне несколько услуг, и я хочу их все. Я очень хочу узнать, где находится Гиацинт. И еще я хочу узнать, где сейчас Гагарка, и я хочу, чтобы он какое-то время оставался здесь, если придет. Насколько я знаю, он приходит довольно часто. Ты сказала, что хочешь услугу от меня. Я помогу тебе, если смогу. В чем дело?

— Кровь мертв. Так говорит Синель и, кроме того, весь город. Говорят… я не слишком нахальничаю?

Синель слегка отпила бренди:

— Говорят, что его убил ты, патера. Так мне сказали некоторые люди в том доме еще до того, как сражение закончилось.

Орхидея шагнула к Шелку.

— Я владею этим, — сказала она хриплым от волнения голосом. — Это мой дом. Но я купила его на деньги, которые мне дал Кровь, и я подписала документ.

Шелк, с запозданием, тоже встал:

— И что в нем было написано?

— Не знаю. Это было в его поместье за городом. Время от времени он приезжал в город, чтобы повидать людей, но по большей части он присылал сообщение, и ты должна была ехать туда, чтобы увидеться с ним. Если ты ему нравилась, он мог прислать за тобой поплавок. Тогда я прокатилась на нем первый раз в жизни.

Вспомнив свою поездку от виллы Крови к мантейону на Солнечной улице, Шелк кивнул:

— Продолжай.

— Мы разговаривали, ну, о доме, который я нашла, его местоположении и величине, и о девушках, которых я подобрала. Потом он вынул бумагу и сказал, чтобы я ее подписала. Я так и сделала, он убрал ее и дал мне денег. Я подписала документ, там мое имя, а сейчас он мертв, и я ничего не знаю об этой бумаге. Я хочу сохранить мой дом. Я умру, если потеряю его. Лилия. Теперь, после ухода Крови, я не знаю, где я стою, но, чувствую, будет намного лучше, если я пойму, что кальде стоит в моем углу.

— Так оно и есть. — Шелк шагнул к двери. — Я даю тебе слово, Орхидея; но я должен идти — мы должны, если Синель идет со мной.

— Мне нужно надеть пальто. — Она вскочила на ноги. — Твои носилки за домом? На Музыкальной? Я встречусь с тобой там.

Спускаясь по деревянным ступенькам, Шелк не знал наверняка, что он ей сказал и ответил ли вообще.

* * *

— Ежели ты не хочешь, они тебя не заставляют, — сказал Гагарка слушателям. — Вы что, думаете, боги — пачка прыгунов? Они тобой не помыкают. И зачем им это? Когда они хотят сделать тебе что-то хорошее, они говорят — делай то и то, потому как это будет хорошо и тебе понравится. Только если ты отвечаешь, дескать, так костей не соберешь, они говорят, лады, мы дадим это кому-нибудь другому. Помните Киприду? Она не говорила, что надо идти наверх и потрошить все эти хазы. Она сказала — если хотите идти, идите, а я буду на шухере. Вот так это работает. Я здесь не для того, чтобы заставлять кого-то что-то сделать. И Тартар не для того.

— И чего мы должны сделать сейчас? — спросил один из слушателей.

— Скажи ему, что они должны быть наготове, — прошептал слепой бог, по-прежнему держа руку на плече Гагарки.

— Для начала вы должны быть наготове, — послушно сказал Гагарка. — Привыкнуть к этому. Вы все отправитесь в новое место. Оно лучше этого, по-настоящему клевое, но все, чем вы тут пользовались, будет спущено в сортир. Даже солнце будет другое, короткое, которое никогда не погаснет. Вы должны обмозговать это, и вот почему я здесь — я должен заставить вас, парни, начать думать. Вы должны подумать о том, кого взять с собой, и поговорить с ними. Если вы — такие же, как я, вы захотите взять с собой корешей. Расскажите им. И каждый мужчина должен взять с собой женщину, а каждая женщина — мужчину. Только мелкие не должны приводить никого.

— Там! — крикнула длинноносая женщина, и слушатели Гагарки, с карабинами наготове, бросились в туннель, на ходу образуя две длинные линии.

— Прошло хорошо, — прошептал Тартар.

— Они мне не поверили. — Гагарка устало поплелся по туннелю; этот был открыт небу, как и большинство на этом уровне. Стены были стенами, но имели двери и окна. Он все еще пытался решить, хуже это или лучше.

— К вере приходят постепенно, — прошептал бог, — тут сожалеть не о чем. И некоторые уже сделали первый шаг, потому что этого потребовал ты.

Гагарка обрадовался, услышав похвалу:

— Ну, ежели ты считаешь, что мы хорошо поработали, все пучком. Как ты думаешь, я должен украсть для нее какую-нибудь еду? Я сказал, что украду.

— Лучше тебе украсть побольше карт.

Гагарка обвел слепого бога вокруг тела прыгуна, чьи глаза и рот почернели от скованных холодом мух.

— Ты не разрешаешь мне тратить их, Ужасный Тартар.

— Нам нужно как можно больше карт, и быстро. Разве я не объяснил это тебе?

— Да, чтобы починить спускаемый аппарат. — При этой мысли Гагарка улыбнулся. — Мне кажется, ты уже объяснял.

— Очень хорошо. Твое сознание улучшается. Укради еду, если хочешь, Гагарка, и столько карт, сколько сможешь.

* * *

— Я бы хотела, чтобы ты отпустил мне грехи, — сказала Синель, когда их носилки оказались на Солнечной улице. — Это же не займет много времени?

— Зависит от того, как много ты мне расскажешь. — Шелк остро ощущал ее бедро, прижатое к нему. Он опять вспомнил правило, запрещающее сивиллам ездить в носилках с мужчиной, и почувствовал, что должно быть и другое — строго соблюдаемое! — запрещающее авгурам ездить с женщинами.

— Было бы намного удобнее сделать это в мантейоне, где можно было бы не торопиться.

— Ты знаешь, чего я боюсь? Я боюсь, что какая-нибудь богиня опять захватит меня. Ты ведь не знаешь о Сцилле, а?

— Я говорил с патерой Наковальня. Он рассказал мне, что в тебя вселилась Сцилла — именно по этой причине я и хотел найти тебя, — и что она, через тебя, назначила его Пролокьютором.

Синель кивнула, почти незаметное движение в плотно занавешенных носилках.

— Я очень мало что помню. Только после того, как она отпустила меня, этот Наковальня трещал не переставая, так что я сама не уверена, что говорила. Гагарка мог бы рассказать тебе.

— Я спрошу, когда мы найдем его; но должность Пролокьютора — забота Капитула, не гражданского правительства. Другими словами, это дело всего клира, не только меня, и, конечно, совсем не кальде. Что, кроме Гагарки никого при этом не было?

— Плотва, но он мертв.

— Понимаю. Я не стал спрашивать патеру о свидетелях. Как я уже сказал, дело касается меня только потому, что я такой же авгур, как и многие остальные. Может быть, когда дело дойдет до решения клира, я вообще не буду авгуром. — Шелк какое-то время молчал, рассеянно глядя перед собой. — Если то, что сообщил патера, правда, — а я склонен верить ему, — крайне неудачно, что Сцилла высказала свое желание в то время, когда рядом не было других авгуров или сивилл. Большинство…

— Я бы не возражала, если бы опять стала Кипридой, — прервала его Синель. — Это могет быть классно. Но Сцилла на самом деле очень сурова. Именно из-за нее я потеряла свое платье и хорошее нефритовое ожерелье; надо бы поехать на озеро и поискать его, только я совершенно уверена, что кто-то уже нашел его. В любом случае, ты сможешь исповедовать меня где-нибудь, а не в мантейоне? Киприда захватила меня, когда я была в нем, а Сцилла — в святилище, на берегу озера. Какое-то время я собираюсь держаться подальше от таких мест.

— Понимаю. Но если ты не будешь глядеть в Священное Окно, никто не сможет одержать тебя — по меньшей мере так намекнула Киприда. — Шелк, с опозданием, вспомнил, что в святилище Сциллы Священного Окна не было. — Конечно, могут быть и другие способы, — неуклюже закончил он, — или только она ограничена таким образом.

— А вы, быки, тоже бываете одержимыми?

— Конечно. На самом деле, это намного более обычно, во всяком случае, так следует из Хресмологических Писаний. В мужчин обычно вселяются боги-мужчины, такие как Пас, Тартар, Гиеракс и Внешний, или такое младшее мужское божество, как Ганимед. То же самое относится к просветлениям. Меня просветлил Внешний, не Пас, хотя, как кажется, атрибуты моего просветления обычно относят к Пасу. — Шелк решил не упоминать, что Пас мертв.

— Причина, по которой я спрашиваю…

Носилки остановились, их осторожно опустили на неровную землю. Орев откинул клювом занавеску и вылетел.

— Я скоро вернусь, — сказал Шелк главе носильщиков. — Будет лучше всего, если я заплачу вам сейчас.

Глава носильщиков неловко поклонился, косясь одним глазом на своих людей, помогавших Синель выйти из носилок.

— Мы подождем, кальде. Не беспокойтесь.

Шелк достал кошелек с картами.

— Могу ли я дать тебе что-нибудь, чтобы вы смогли освежиться, пока ждете?

— Все будет в порядке, кальде. — Глава носильщиков отступил на шаг.

— Как хочешь.

Садовые ворота оказались незапертыми; Шелк распахнул их для Синель.

— Я боялась, что ты дашь им слишком много, — прошептала она, проходя мимо него. — Они бы напились.

«Это объясняет отказ главы носильщиков», — решил Шелк, закрывая ворота; те, кто несет носилки кальде, не могут быть пьяными. Он сделал мысленную пометку — необходимо учитывать склонность низших классов к пьянству.

— Кто-нибудь там есть? — Синель оглядела беседку и колодцы, кусты ежевики и увядшие помидоры под окнами дома авгура, обгоревшую смоковницу, безлистую маленькую грушу и вскопанную черную землю маленького садика, за жизнь которого сражалась майтера Мрамор.

— Сейчас? Не могу сказать. Мне кажется, что патера Росомаха все еще сражается — или, во всяком случае, наблюдает за тем, что осталось от бригады Орлана. Майтера Мрамор, скорее всего, в киновии; когда я отпущу тебе грехи, мы ее поищем.

* * *