«Не все то золото…». Фальшивомонетничество в Российской империи. Вторая половина ХVIII – начало XX века

Алексей Алексеев

«Не все то золото…»: Фальшивомонетничество в Российской империи. Вторая половина ХVIII — начало XX века

Предисловие

Первый случай фальшивомонетничества на территории древней Руси, зафиксированный в летописи, датируется 1447 годом и связан с народным бунтом в Великом Новгороде. «В лето 6995», сообщает Новгородская летопись, «бысть во граде мятеж велик». Причиной народных волнений послужило «похудание денег». Горожане обнаружили, что внешне стандартные гривны[1] содержат меньше серебра, чем положено. Летописец записал: «Новгородци охулиша сребро, рубли старые и новыи; бе денежникам прибыток, а сребро переделаша на деньги, а у денежников поимаша посулы». Новгородский посадник Сокира вызвал на допрос литейщика и весовщика драгоценных металлов Федора Жеребца: «Выведе Сокира посадник ливца и веса серебряного Федора Жеребца на вече, напоив его, нача сочити “на кого еси лил рубли?” он же оговори 18 человек, и по его речем иных с мосту сметаша, а иных домы разграбиша и из церквей вывозиша животы их». Протрезвев, Федор Жеребец стал отрицать сказанное, утверждая, что «на все есмь лил, и на землю всю, и весил с своею братьею ливци»[2]. Оправдаться не удалось — литейщик и его подельники были казнены, а их имущество разграблено.

Возможно, сомнительная честь называться первым русским фальшивомонетчиком выпала литейщику Федору Жеребцу не вполне заслуженно. Есть основания предполагать, что фальшивки создавались в течение длительного времени с ведома новгородских властей, и только возмущение торгового люда привело к расследованию и наказанию виновных. Если это предположение справедливо, то мы имеем дело с государственной порчей платежных средств. Но как бы то ни было, именно с этого эпизода начинается документальная история русского фальшивомонетничества, запечатленная в многочисленных судебных делах и актах полицейских обысков, в циркулярах министерства финансов и рапортах чиновников особых поручений, в переписке государственных должностных лиц и доносах «ревнителей государственных интересов».

В истории денежного обращения Российской империи фальшивомонетничество занимало определенную нишу. Масштабы этого явления в некоторые моменты российской истории были настолько велики, что напрямую влияли на финансовую политику государства. Правительству приходилось считаться с массой фальшивых денег, наводнивших страну, и прилагать усилия для изъятия из оборота «воровских» денег. О мастерах преступного промысла в народе ходили слухи и складывали небылицы. В XVIII веке, например, бытовала молва, что уральские заводчики Демидовы выпускают собственные монеты. По качеству и виду «демидовские» деньги якобы не уступали продукции монетных дворов, поэтому их не могли уличить в подделке. С тех времен осталось предание, как однажды императрица Анна Иоанновна, играя в карты с Акинфием Демидовым, сорвала крупную ставку. Придвинув к себе серебряные рубли, она спросила: «Чьей работы, моей или твоей?» На это Демидов смиренно ответил: «Матушка государыня, все мы твои, и всё, что есть у нас, — всё твое, и работа наша — твоя».

История фальшивомонетничества полна интригующих тайн, расследований и разоблачений. В ней переплетены судьбы прожженных авантюристов и ловких правительственных агентов, интересы государства и одаренных мошенников. В ней, как в зеркале, оказались отражены некоторые моменты политической истории России — войны, мятежи и реформы напрямую влияли на количество фальшивых денег, курсирующих в стране. Если принять во внимание, что в преступный промысел оказались вовлечены все сословия российского государства, то можно говорить о фальшивомонетничестве как о социальном явлении. Несомненно, история этого социально-политического и финансового феномена представляет очевидный интерес для исследования. Именно этой увлекательной истории и посвящена данная книга. Целью ее было показать на конкретном материале, как в течение двух столетий на просторах Российской империи существовала «злонамеренная фабрикация» денежных знаков и как государственная власть пыталась пресечь этот незаконный промысел.

Основой исследования послужили материалы секретной части канцелярии министра финансов и Судебного департамента Сената. Кроме этого привлекались материалы других ведомств, хранящиеся в Российском государственном историческом архиве. Многие из этих источников впервые вводятся в научный оборот. Может быть, читателю покажется излишним многословное цитирование документов, но сделано это осознанно, поскольку пересказ агентурных донесений или служебной переписки чиновников подвержен риску исказить смысл написанного. Везде, где это возможно, «слово» предоставлено автору документа. К тому же, что как не прямая речь непосредственных участников событий может передать так называемый «дух эпохи».

Заканчивая предисловие, считаю своим долгом выразить благодарность за помощь в работе над этой книгой друзьям и коллегам: А. А. Богданову, И. М. Горянову, М. А. Мурадяну, Н. В. Чекунину.

Алексей Алексеев

Глава 1

«Выделка» фальшивой монеты

До появления в 1769 году бумажных ассигнаций основным платежным средством в Российской империи являлись монеты. Реформа Петра I, проведенная в 1694–1704 годах, коренным образом преобразовала денежную систему России. Вместо серебряных проволочных копеек в обращение были выпущены монеты нового образца нескольких номиналов. 11 марта 1700 года для облегчения мелкой розничной торговли «Великий государь указал: делать медные денежки, и полушки, и полуполушки, для того, во многих Низовых и в иных городах, за скудостью денежек, на размену в мелких торгах пересекают серебряные копейки на двое, и на трое, и торгуют ими вместо денежек на размен; а в Калуге и в иных городах, вместо серебряных денежек, торгуют же кожаными и иными жеребьями»[3]. В следующем, 1701 году в Москве открыли Кадашевский монетный двор, на котором стали выпускать серебряные монеты номиналом в 50 (полтина), 25 (полуполтинник), 10 (гривенник) и 5 (десять денег) копеек. Серебряные рубли и медные копейки появились в 1704 году. Вместе с введением новой монеты изменилась и технология денежного производства. На монетных дворах установили европейские станки — сначала молотовые снаряды, затем винтовые прессы. Работа с этими устройствами в кустарных условиях была крайне сложна, что существенно затрудняло изготовление качественных подделок. В 1718 году для защиты монет от подделки появилось еще одно нововведение — оформление гурта. Гурт — это ребро монеты. При помощи станка на него наносили насечки, узоры или надписи. Во-первых, это защищало монеты от порчи, когда драгоценный металл срезали с краев. Во-вторых, оформление гурта трудно подделать вручную.

Тем не менее дело Федора Жеребца продолжало жить. В первой половине XVIII века в денежном обращении России появляется множество фальшивых медных монет. Как указывал А. В. Храменков, исследовавший подделку медных денег в России: «Наиболее часто в первой половине XVIII века подделывали медные копейки образца 1704 года, полушки образца 1718 года и пятаки образца 1723 года»[4]. Исследователь отмечал внушительное количество таких подделок, ходивших по стране. Например, медные копейки машинной чеканки, которые выпускались в 1704–1718 годах (в обращении находились до 1730 года), стали подделывать вскоре после их появления в денежном обращении. «До 1730 года было изготовлено огромное количество фальшивок, — писал А. В. Храменков, — во время обмена изъяли около миллиона трехсот тысяч таких копеек. По нашим оценкам, в обращении их было не менее трех миллионов, то есть более 2 % от числа подлинных»[5]. Следует отметить, что столь значительная масса поддельных монет сформировалась не только в результате деятельности местных мастерских, но и вследствие притока фальшивой монеты из-за границы, в частности из Швеции.

Вторая половина XVIII века ознаменовалась появлением в денежном обращении российских ассигнаций, которые представлялись более удобным объектом для фальсификаций. Но и подделка звонкой монеты не сошла на нет. Находились как одиночки-кустари, пытавшиеся изготовить несколько фальшивых экземпляров, так и вполне профессиональные сообщества подделывателей, выпускавшие свою продукцию в значительном количестве.

Так, в 1797 году в Минской губернской уголовной палате состоялся суд «над подсудимыми шляхтичами Николаем Ласинским и Антонием Грековичем, и крестьянским сыном Иваном Войтеховским в делании первым фальшивой монеты из олова наподобие рублевой монеты, вторым про то в знании никому недонесении, а последним Войтеховским в нарезании не тех рублях рубцов»[6]. Из дела следует, что шляхтич Ласинский сделал гипсовую форму и отлил двенадцать монет, из которых три негодных переплавил, две успел обменять в корчмах, а шесть были при нем «при аресте его в Минске». Еще один рубль Ласинский отдал сыну сельского кузнеца Ивану Войтеховскому, который нарезал «на фальшивых рублях по неоднократной его Ласинского просьбе рубцы»[7]. Двенадцать кустарно сделанных оловянных рублей вряд ли могли подорвать экономику Российской империи. Но реакция властей была жесткой. Несмотря на то, что подсудимый Ласинский «есть шляхтич и шляхетсво его удостоверило благородное дворянство»[8], а следовательно, он не мог быть наказан телесно, тем не менее Сенат, утверждая решение уголовной палаты, «по важности учиненного оным Ласинским преступления», определил «наказать кнутом, и сослать в работу на Нерчинские заводы» (император Павел I наложил резолюцию: «Сослать единственно»)[9]. Ивана Войтеховского, по его малолетству, судьи Минской уголовной палаты приговорили, наказав «публично плетьми отдать паки в вотчину с роспискою, с подтверждением дабы впредь от таковых преступлений удержался»[10]. А Грековича, успевшего скрыться, велено было сыскать для «присылки к законному суждению в сию палату»[11]. Сами же монеты, «расколотив молотом и изрезав на части в присутствии коллегии», опечатать и отослать в Монетный департамент[12].

Наказание, определенное незадачливому фальшивомонетчику Ласинскому и его малолетнему сообщнику, было относительно мягким. Сенаторы, разбиравшие это дело, обсуждали возможность применения давнего указа царя Алексея Михайловича, повелевающего «чинить казнь денежным ворам», отрубая им руки и ноги[13]; вспоминали артикул воинского устава, согласно которому те, «кто лживую монету будет бить или делать, оный имеет живота лишен, и по великости нарушения созжен быть»[14]; обращались к положениям сенатского указа от 30 сентября 1754 года, предписывающего вместо смертной казни, «чиня жестокое наказание кнутом, вырезав ноздри, заклеймя, и заклепав в кандалы, ссылать в тяжкие работы»[15].

Наказанию подвергались не только лица, причастные к изготовлению и распространению фальшивок, но и держатели поддельной монеты. Так, в 1774 году у Василия Лабунского, крепостного крестьянина вдовы «лейб-гвардии Измайловскаго полку секунд-майора покойного грузинского принца Леона Бакарова», односельчанином были «усмотрены» оловянные монеты — «до трех рублей или более двугривенниками, пятиалтынниками и пятикопеешниками». Последовал донос, и Лабунского задержали. На допросе он показал, что «тех фальшивых денег семь рублев получил он в 1772 году указанными деньгами в числе сорока пяти рублев за проданную им пенку на Моршанской пристани, пьяный, от ярославского купца, а как зовут неупомнит неусмотрением». А как только выяснилось, что монеты фальшивые, то он тут же выбросил их в реку. При обыске в доме крестьянина «фальшивых денег ничего не найдено». Чиновники монетного департамента Берг-конторы, проводившие расследование, признали крестьянина невиновным в подделке монет — «никому их не давал, и сам их не делывал и делать не умеет». Но тем не менее было решено «оному крестьянину Лабунскому за долговременное им предписанных фальшивых оловянных монет держание и в указанное место за необъявление и за неосмотрительный их прием (чем навел на себя к подозрению сумнительство) учинить наказание плетьми, дабы впредь в таковых случаях поступал осмотрительнее, и потом отдать ево в дом помянутой княгине грузинской с роспискою»[16].

Но даже самые суровые приговоры не могли остановить любителей легкой наживы. В XIX столетии не перевелись мастера, промышлявшие изготовлением подделок подручными средствами. В Минске в 1862 году задержали фальшивомонетчика Шмерку Зильбергейта. В акте ночного обыска его жилища зафиксировано: «На столе и около него на кровати и на полу находились: чугунок с водою, два глиняных горшочка, из коих в одном еще теплом, был сплавлен в небольшой кусок металлический состав, кадушка с угольями, железные щипцы, подпилок, два молотка и мешок с мелко истолченной глиною». При задержанном оказались монеты: «Два гривенника, один пятиалтынный, два двугривенника и один четвертак. Последние четыре монеты оказались теми самыми, которые были оттиснуты на найденной потом форме». Кроме этого, по указанию доносчика «найдены были в одной кровати — глиняная форма в железном обруче для литья, еще совершенно теплая, только что вышедшая из дела; а в другой — отлитые уже 27 монет, из коих 7 четвертаков, 13 двугривенных и 7 пятиалтынных»[17]. Такой немудреный набор инструментов и материалов — арсенал одиночки-кустаря, работавшего, скорее всего, для обеспечения своих бытовых нужд.

Сообщения о задержании подобных фальшивомонетчиков в избытке встречаются в документах министерства финансов. В марте 1884 года уфимский губернатор доложил о том, что «в селе Илек Уфимского уезда 10 текущего марта обнаружено делание фальшивой монеты на сумму около 65 рублей». В доме задержанного крестьянина Коробейникова при досмотре были обнаружены половник с осадком от литья, кузнечный мех, остатки олова от литья монет, две фальшивые печати и 385 фальшивых серебряных монет[18].

Новгородский губернатор в том же 1884 году сообщил в министерство, «что в ночь на 26 апреля в городе Крестцах у проститутки Прасковьи Ивановой Язевой полицейским надзирателем Ильиным был взят в нетрезвом виде крестьянин Крестецкого уезда Тимофеевской волости деревни Федоскова, Егор Тимофеев, 38 лет. При обыске у него оказалось девять фальшивых 20 копеечных монет подделки 1880 года. По вытрезвлении крестьянин Тимофеев признал себя виновным в сбыте фальшивых денег, объяснил, что отобранные от него 9 двугривенников <…> он Тимофеев делал сам, и что всего выпущено им фальшивых монет на сумму три рубля. Кроме сего тем же полицейским надзирателем найдены в доме Тимофеева и отобраны — две формы, в которых производилась отливка монет, и три кружка с оттисками названия монеты и герба»[19].

Деятельность таких «умельцев», разумеется, по возможности пресекалась, но гораздо более серьезной угрозой для денежного обращения страны являлись мастера подпольного промысла, обустраивающие нелегальные мастерские и поставившие производство монет на поток. Сведения о таких «делателях фальшивой монеты» содержатся, в частности, в делах московской Следственной комиссии по подделке и переводу фальшивых денег.

В августе 1861 года комиссия рассматривала дело мещанина Федота Фролова, арестованного «по случаю найденных <…> у него в квартире, в отхожем месте фальшивых денег». Задержанный мещанин обязался разоблачить подделывателей монеты, живущих в Сокольниках, — крестьянина графа Шереметева Федора Анфимова и московского мещанина Василия Алексеева, а также Ивана Васильева из подмосковного села Хорошово, занимающегося «медным мастерством». Шумилов пояснил, «что Иван Васильев отлично делает пятизлотную, или трехчетвертаковую монету, штук по 40 в сутки, для чего покупает в городе польскую белую медь, платя за нее по 1½ руб. за фунт, и у него есть отличный штамп, им самим сделанный; монету он серебрит густо так, что выходит совершенно похожа на настоящую с сохранением натурального звона, каковую монету и самый штамп, сделанный винтом, он Шумилов видел в то время, когда Васильев перевозил свое имущество на его Шумилова лошади из Москвы в Хорошово 1-го июня сего года, а Анфимов и Алексеев занимаются деланием фальшивой монеты, четвертаков, двугривенных и пятиалтынных старого чекана Екатерининского времени из белой листовой меди; найденные у него Шумилова четвертаки — работы Анфимова, который продает их по 8 коп<еек> за штуку, а пред взятием Шумилова он слышал, что Алексеев и Анфимов, готовят новые формы, что для них доступно потому, что они серебряных дел мастера и знают литографную часть»[20].

Чеканка фальшивой монеты «старого чекана» велась мастерами, по-видимому, с учетом существующего положения о задержании «приносителей» поддельных монет. В «Уставе монетном», изданном в 1857 году, значилось: «Если казначеям и прочим лицам, состоящим у казенных денежных сборов, представлены будут кем-либо фальшивые деньги по пятнадцати копеек в рубль одного чекана, то приноситель оных задерживается и отсылается к полицейскому начальству для исследования. Если же у кого таких денег явится малое число, и в рубль будет меньше десяти копеек, или явятся у кого фальшивые деньги разных чеканов или старые, то у приносителя таковые деньги отбираются ни за что и отсылаются в департамент Горных и Соляных дел, но сами приносители не задерживаются и следствия в сем случае не производится»[21]. Возможно, на это и надеялись подмосковные фальшивомонетчики, взявшиеся за изготовление екатерининских монет.

Мастерские, подобные этой, существовали практически на всей территории страны. Об этом можно судить по материалам судебных дел, по донесениям в министерство финансов и ведомственной переписке. В 1873 году при обыске в деревне Исаев Хутор Камышинского уезда Саратовской губернии в доме крестьянина Алексея Коняхина были обнаружены материалы и принадлежности для подделки 20-копеечной серебряной монеты[22]. В августе 1880 года состоялся суд над крестьянами Уржумского уезда Вятской губернии, обвиняемыми «в подделке и выпуске в обращение фальшивой серебряной монеты»[23]. Крестьянская мастерская выпускала монеты достоинством в 1 рубль, 20 и 50 копеек. Двое фигурантов были осуждены на каторжные работы на 6 лет и 4 года соответственно. В сентябре 1883 года гродненский губернский прокурор рапортовал в министерство юстиции о том, что «10 сентября в городе Брест-Литовске открыта фабрика для приготовления фальшивой мелкой разменной монеты 20 копеечного достоинства»[24]. В апреле 1884 года варшавский генерал-губернатор писал министру финансов: «В истекшем году земскою стражею Люблинской губернии было обнаружено <…> 20 случаев поддельной звонкой монеты на сумму свыше 1000 рублей»[25].

Весьма красноречиво о географии подпольных мастерских на просторах Российской империи свидетельствуют денежные выплаты из средств министерства финансов, назначаемые в награду за поимку фальшивомонетчиков. В июне 1880 года 30 рублями был награжден урядник Динабургского уезда Цейбер «за особенную распорядительность, оказанную при обнаружении и задержании делателя фальшивой 20-ти копеечной монеты, крестьянина <…> Андрея Егорова Мидзина»[26]. В апреле 1881 года самарский губернатор ходатайствовал перед министром финансов о вознаграждении полицейских чинов, которые «в гостинице купца Кожевникова, задержали на месте выделки фальшивой серебряной монеты 20-ти копеечного достоинства крестьянина села Четыровки, Самарского уезда Николая Пожарова, от которого отобрали и имевшийся при нем инструмент»[27]. В 1883 году надзиратель санкт-петербургской полиции Жмакин получил 100 рублей в награду «за успешное обнаружение им подделывателей звонкой монеты»[28]. Денежной выплаты в 100 рублей удостоился коллежский регистратор Бурханов «за полезную деятельность, оказанную им при обнаружении и задержании делателей и сбытчиков фальшивой двадцатикопеечной монеты в г. Ростов-на-Дону»[29]. В 1886 году министерство финансов выделило «одесскому градоначальнику 150 рублей, для выдачи в награду полицейским чинам г. Одессы <…> за обнаружение сбытчика фальшивой звонкой монеты»[30].

Документы второй половины XIX века фиксируют многочисленные случаи фальсификации серебряных монет, в изготовлении которых принимали участие люди самого разного звания и состояния. Для иллюстрации достаточно привести список дел, раскрытых петербургской сыскной полицией в конце 1882 — начале 1883 года. В марте 1883 года петербургский обер-полицмейстер сообщил министру финансов: «В течение сентября и декабря прошлого года и февраля месяца текущего года чинами вверенной мне сыскной и наружной полиции было обнаружено несколько случаев подделки и сбыта фальшивой серебряной монеты и кредитных билетов разного достоинства в довольно значимых размерах <…> 1. У проживающих в доме 16/20 по Новопетергофскому проспекту дворян Ковенской губернии, Тельшевского уезда Оттона и Казимира Мартышевских найдены инструменты для делания монет, равно и самые монеты, остатки от плавильного металла. 2. У дворника дома № 10 по Поварскому переулку крестьянина Андрея Васильева найдена гипсовая форма для отлития монет, 111 штук фальшивой 20 коп<еечной> монеты и кусок олова. 3. У крестьян Ярославской губернии Платона Гришкова и Вологодской губернии Александра Никуличева найдены деревянная и глиняная формы для отливки монет, куски олова и свинца и толченого хрусталя. 4. У проживающих в Шлиссельбургском участке сыновей ремесленника Григория и Ивана Финогеновых найдена машинка для делания монеты, самыя монеты и плавильный металл»[31]. Более двух месяцев полицейские агенты выслеживали подпольную мастерскую для чеканки серебряной монеты, сведения о которой поступили в полицию в конце декабря 1882 года. «Наконец, — писал обер-полицмейстер министру, — удалось обнаружить, что мастерская помещается в доме № 64-1 по Демидовскому переулку, в квартире жестяных дел мастера Михаила Николаева Шприц, имеющего в том доме свечную лавку. Произведенным 23 сего марта осмотром обнаружено, что в квартире Шприц устроена мастерская для делания монеты со всевозможными приспособлениями и самая машина имеет до 20 пудов весу, металлические же кружки для оттиска монет получались на пуговичной фабрике Копейкина; монеты, из которых одна при сем представляется, — вообще сделаны хорошо»[32]. При обыске были найдены 82 фальшивые монеты 20-копеечного достоинства, штампы и «разные другие приспособления»[33]. По результатам этих дел чинам петербургской полиции распоряжением министра в награду было выдано 1150 рублей.

Криминальный промысел нередко объединял представителей разных сословий в преступное сообщество. Так, в 1882 году в Одессе по делу о подделке 20-копеечной монеты задержали «армянина Михаила, оказавшегося причетником Тифлисской губернии Михаилом Якубовым, крестьянку Надежду Братюкову, Фатежского мещанина Николая Выскребенца и дворянина Николая Тложевского, при обыске у которых найдены: фальшивый кредитный билет за № 581789, 26 штук фальшивой русской 20 коп<еечной> монеты, формы из гипса для отливки русской монеты рублевого достоинства, фальшивая рублевая монета, маленькие перья, бумага для копировки, два подложных аттестата, множество ручной работы штемпелей на бумаге и другие приготовления для выделки фальшивых денег»[34].

Фальшивые монеты изготавливались порой в местах, совсем для этого, казалось бы, не подходящих. О «делании» поддельной монеты заключенными Ряжского острога рапортовал по команде тюремный начальник. При обыске камеры арестанта Чвырева были обнаружены серебряные монеты, а также 8 фунтов свинца, гипса и белый порошок. Проведенное дознание показало, что «заключенные камеры постоянно требовали отправлять их в больницу, откуда они возвращались с пузырьками и аптечными мешочками, наполненными веществами, необходимыми для производства монет»[35]. В 1872 году в Симбирске при продаже за половину номинала поддельных двугривенников был арестован солдат Кузьма Худяков, который показал, «что монеты эти сделаны его товарищем рядовым 15-й роты, квартирующим в Симбирске 5-го пехотного Калужского полка Орешкиным»[36]. Оба солдата были осуждены на 8 лет каторжных работ.

К изготовлению фальшивой монеты прикладывали руку не только отечественные «умельцы», но и иностранные подданные. В 1827 году на Успенском винокуренном заводе в Тобольской губернии отбывал каторгу учитель Первого кадетского корпуса «гамбургский подданный» Георгий Фиксен, осужденный «за делание фальшивой монеты по высочайшей конфирмации, без наказания»[37]. В 1862 году за такое же преступление двое молодых французов (18 и 20 лет от роду) были лишены «всех прав состояния», наказаны розгами и сосланы «в каторжные работы в крепостях на шесть лет». 14 февраля 1862 года петербургский городовой унтер-офицер Иванов задержал на Невском проспекте французского подданного Адольфа Конюса «на размене при покупке сайки у саечника крестьянина Кондратьева фальшивой монеты в 20 коп<еек> сер<ебром>». В полиции француза обыскали, и было «найдено у него в брюках 15 таких же монет, а сам он при спросе его показал, что монеты эти делал он, вдавливая в размоченный кусок глины серебряный двугривенный и наливая потом в образовавшийся оттиск монеты олово». Назвал Конюс и своего товарища, также французского подданного, Дрессена, участвовавшего «вместе с ним в делании монеты». При обыске в квартирах подельников было «найдено: у Конюса в шкатулке, находившейся на верстаке, один оловянный слепок двадцати копеечной монеты и 8 кружков из желтой меди, величиною в 20 коп<еек> сер<ебром>, а у Дрессена в шкатулке две штампы, из которых на одной выгравирован государственный герб, а на другой оборотная сторона 20 копеечной монеты. 14 выбитых оловянных проб, три сургучных слепка, кусок свинца и одна недоделанная томпаковая монета; причем Дрессен при спросе его объяснил, что им и Конюсом в квартире последнего действительно были делаемы томпаковые монеты двадцати копеечного достоинства имевшимися у Конюса стальными штампами, что ими было приготовлено 50 таких монет, которые и пущены в обращение»[38].

В последней четверти XIX века некоторые подпольные мастерские превратились в небольшие, технически оснащенные предприятия. В январе 1883 года в г. Борисоглебске были задержаны двое подозрительных постояльцев привокзальной гостиницы, расплатившиеся фальшивыми двугривенниками. Постояльцев обыскали. При них оказалось еще 610 таких же монет. Началось расследование, которое привело полицейских в земли Войска Донского. 19 января исправник Борисоглебского уезда Моисеев рапортовал тамбовскому губернатору, что открыл «фабрикацию монеты дворянина Николая Константиновича Попова на арендуемом им у г-жи Плешаковой с августа 1882 года Верхнем хуторе Петровской станицы земли Войска Донского». В имении исправник обнаружил следующие вещи: «Ножницы для резьбы металла, 35 пластинок цинка от гальванической батареи; два мешка с пластинками наподобие польского серебра, весом в 4 ½ пуда, обрезки от этого металла, которые представляют собой кружок с нарезом в форме 20 копеечной монеты и совершенно сходны по объему с арестованными здесь фальшивыми монетами, всех обрезков оказалось 16 фунтов, кусок металла, пластинка из того же металла, другие большие ножницы для резьбы металла, одна машина, называемая пресс для выделывания круглых предметов, другой пресс весом в 30 пуд<ов>, еще железная машина и кусок селитры. В отдельном помещении оказалась небольшая печь с дымовою трубою для расплавливания металла. В одном из амбаров найдены две полуведерные бутылки, из коих в одной азотная, а в другой хлоридная водородная кислота». Мастерская Попова, как следует из приведенного акта, — это мини-фабрика с полным циклом работ от производства заготовок до изготовления конечной продукции. Производительность этого предприятия составила около 25000 фальшивых монет, изготовленных с августа 1882 по январь 1883 года. В материалах следствия было зафиксировано, что «фабрикация на этом хуторе производилась всегда при бытности самого хозяина Попова, который для сего приезжает из Воронежа, куда он уже вывез из того хутора в начале сего января до 5000 руб<лей> фальшивых двугривенных»[39].

В приведенном описании обнаруженных предметов и материалов привлекает внимание наличие компонентов для производства работ методом гальванопластики. Метод был разработан академиком Б. С. Якоби. В 1840 году он опубликовал пособие, в котором изложил основы своего изобретения, сделанного им двумя годами раньше. В России гальванопластика быстро нашла практическое применение. В частности, особая гальванопластическая мастерская Экспедиции заготовления государственных бумаг этим способом изготавливала клише для напечатания государственных бумаг и денежных знаков. Как видим, изобретение Якоби нашло применение и в производстве фальшивых монет. В мастерской на хуторе были обнаружены «два мешка с пластинками наподобие польского серебра», из которых вырезались заготовки для фальшивых двугривенников. «Польским серебром» называли неблагородный металл (чаще всего медь или бронза), покрытый тонким слоем серебра, из которого варшавская фирма Fraget, выпускала столовые приборы и посуду, весьма популярные в ΧΙΧ веке.

В документах канцелярии министра финансов есть сообщения о фальшивых монетах, полностью изготовленных гальваникой. Управляющий Люблинской казенной палаты в донесении министру финансов от 31 июля 1880 года докладывал об экспертизе поддельных 20-копеечных монет, поступивших в палату: «При ударе о твердое тело монеты эти издавали глухой звук, а по отделению же пластинок оказалось, что монеты заключают в себе постороннюю массу не сплошную». Помимо этого, он сообщал, что в Томашовское казначейство поступили монеты, «при осмотре которых оказалось, что одна из них почти наполовину расщеплена и под пластинками ея имеется какая-то красноватая масса: монета эта на вид и по изящности чекана ничем не отличается от настоящих»[40]. Очевидно, что речь идет о гальванопластических копиях. Способ позволял получать точные копии лицевой и оборотной стороны монеты. Сердцевина же заполнялась каким-либо наполнителем, например мастикой или оловом. Впрочем, гальванокопии монет, выпускавшиеся для обращения, — случай исключительный. Как правило, подделки выполнялись либо литьем, либо оттискивались самодельными штампами.

Во второй половине XIX века основная масса монетных фальшивок — это серебряные монеты различных номиналов от 5 копеек до 1 рубля. Наиболее часто в документах упоминаются подделки двугривенников. И практически нет упоминаний о фальшивых золотых монетах машинной чеканки. Связано это, очевидно, с тем, что до 1895 года золото не использовалось в расчетах при торговых сделках. Лишь по закону от 8 мая 1895 года было разрешено заключать сделки на золото, а Государственному банку было предоставлено право покупать золотую монету и производить этой монетой платежи. Поскольку в крупной торговле золото не участвовало, а в мелком торгу разменять золотую монету было затруднительно (да и изготовить качественную подделку золотой монеты было непросто), неудивительно, что такой «неходовой товар», как золотые монеты, не вызывал повышенного внимания фальшивомонетчиков. Удалось обнаружить лишь одно, ничем не подтвержденное, свидетельство о готовящейся «фабрикации» червонцев из краденного казенного золота. Ирбитский мещанин, золотых дел мастер Сулдаков в 1827 году намеревался, по сведениям доносчика, «делать червонцы из похищенного на горных заводах золота и заказал нужную для сего производства машину в городе Вятке»[41]. Архивное дело не имеет продолжения. Неизвестно, чем закончилось расследование по этому доносу.

Впрочем, кустарные подделки золотых монет (например, перегравированные и позолоченные монеты из серебра или литые подделки) все же появлялись в поле зрения полиции. В 1820-е годы позолоченные империалы делали в Казани[42]. Упоминание об этом есть в следственном деле о фальшивомонетчиках Полтавской губернии. В 1824 году крестьяне Тимофей Багощкин и Борис Иванов по приговору Орловской палаты уголовного суда были наказаны кнутом, заклеймены и отправлены в Тобольскую губернию «в работу» за получение «от ямщика фальшивых на манир золотых полуимпериалов заведомо таковых»[43]. В 1884 году в Гомельское уездное казначейство был представлен «полуимпериал с литерами на лицевой стороне под гербом с левой стороны “П” и правой “Д”, 1829 года, и надписью на оборотной стороне “чистаго золота 1 золотник 39 долей, С. П. Б.”, оказавшийся фальшивым»[44]. Встречались и другие упоминания о выявленных подделках золотых монет. Есть даже сведения об имитации турецких курушей жителем Эривани, торговцем Крикором Шихимянцом, в доме которого при обыске нашли «машинку для подделки турецких золотых монет»[45]. Но в целом сообщения о фальсификации монет из золота встречаются крайне редко.

Следует упомянуть, что для привлечения фальшивомонетчика к суду и вынесения обвинительного приговора требовалось не только его арестовать, но и предоставить неоспоримые доказательства виновности арестованного. Тот же Шмерка Зильбергейт, упоминаемый выше, избежал наказания, хотя и задержан был, казалось бы, с поличным. На допросе Зильбергейт утверждал, что «форма же и фальшивые деньги, хотя у меня найдены, но отколе взялись, не знаю», и, вероятно, они подброшены доносчиком. А «горшочек с оловом принадлежит мне и остался от делания дроби, чугунчик с водою могла поставить мать, прочие же снаряды принадлежат отцу моему, ибо он занимался и злотничеством; я сам фальшивой монеты не делал и о делателях оной не сведущ»[46]. Следствию, как с сожалением сообщил военный губернатор Минской губернии генерал С. Е. Кушелев министру финансов М. Х. Рейтерну, не удалось доказать его вину: «Ибо он дал такие отзывы, по которым ни формальное следствие, мною назначенное, ни даже самый суд не могут заставить преступника сознаться в своем преступлении, и он, на основании Законов, вероятно, будет оставлен лишь в подозрении»[47].

Закон требовал не только неопровержимых доказательств, но и соблюдения всех процессуальных формальностей. В декабре 1865 года Новгородская палата уголовного суда рапортовала в Сенат об осуждении крестьянина Карпа Семенова, обвиняемого в «делании и переводе фальшивой монеты, хотя не сознавшегося, но уличаемого тем, что у него отобрана в кармане форма для делания полтинников»[48]. Суд приговорил Семенова к восьми годам каторги, а затем на вечное поселение в Сибири. Крестьянин подал апелляцию, и в феврале 1866 года уголовный кассационный департамент Сената определил: «Удельного крестьянина Карпа Семенова по обвинению в подделке фальшивой монеты оставить в подозрении и отдать его на поруки одобрившим его поведение людям»[49]. Решение было мотивировано тем, «что в деле к обвинению подсудимого Карпа Семенова в делании и переводе фальшивой монеты имеется лишь то обстоятельство, что у него в кармане при обыске найдена из древесной губины форма для полтинников, но обстоятельство о нахождении у него этой формы, при не сознании его, нельзя признать несомненным», поскольку свидетели изъятия формы «спрошены по этому предмету с нарушением законом установленных формальностей»[50] и запись показаний в протоколе оформлена неверно. Чиновников Сената не убедили даже обнаруженные в избе Семенова материалы и инструменты для изготовления поддельной монеты.

Следующий этап фальшивомонетничества в России наступил в 70-х годах XVIII века. Связано это было с появлением в денежном обращении страны бумажных денег. В 1768 году Россия вступила в тяжелую и затяжную войну с Османской империей (1768–1774). Содержание армии стоило дорого. Война требовала серебра. Все расчеты, особенно с зарубежными поставщиками, велись исключительно в серебряных и золотых монетах. Ежегодно на нужды действующей армии требовалась «знатная сумма». Пополнить казну звонкой монетой можно было повысив налоги или взяв деньги в долг у населения. Введенные в денежный оборот страны ассигнации, по существу, и представляли собой государственные долговые расписки на взятые у населения в долг наличные деньги.

Глава 2

Бумажные деньги и ценные бумаги

29 декабря 1768 года императрица Екатерина II подписала манифест (опубликован 1 февраля 1769 г.) «Об учреждении в Санкт-Петербурге и Москве Государственных Банков для вымена ассигнаций». В обнародованном манифесте объявлялось об учреждении Ассигнационного банка с двумя отделениями, в Санкт-Петербурге и Москве, получившего исключительное право эмиссии бумажных денег. В манифесте говорилось, что ассигнации имеют хождение наравне с «ходячею» монетой и принимаются в «государственные сборы» за наличные деньги «без малейшего затруднения»[51]. Именным императорским указом Сенату было велено «заготовить на нарочно для того сделанной бумаге Государственных ассигнаций на 500000 рублей для вымена на Москве, да на 500000 для вымена здесь в Санкт-Петербурге, по приложенной здесь форме, а именно: 25-рублевых на 250000, 50-рублевых на 250000, 75-рублевых на 250000, 100-рублевых на 250000, всего на 1000000»[52]. Для «вымена» ассигнаций в отделения банка в Санкт-Петербурге и Москве было положено по 500000 рублей.

Первые ассигнации были односторонними, не имели изображений, только текст и цифры. Подделка таких денег представлялась несложным и потому соблазнительным заработком. Изготовление фальшивок началось практически сразу после выпуска новых денег в обращение. В первую очередь фальшивомонетчики стали переделывать 25-рублевые купюры в 75-рублевые. Цифру «2» соскабливали и вписывали на ее место «7». В тексте также выскабливали слово «двадцать» и сверху писали «семьдесят». Номинал купюр, таким образом, увеличивался в три раза. Такая «модификация» 25-рублевых ассигнаций привела к тому, что денежные знаки номиналом в 75 рублей перестали выпускать и изъяли из обращения. 20 июля 1771 года последовал императорский указ: «Повелеваем отныне 75-рублевых ассигнаций более не делать, а делать одни только 100-рублевые, 50-рублевые и 25-рублевые»[53]. Оставшиеся в обращении номиналы было велено выпустить на сумму в 2100000 рублей. Вместе с тем, чтобы не подорвать доверие населения к новой расчетной единице, оставшиеся на руках 75-рублевые ассигнации, даже поддельные, разрешено было обменять на звонкую монету по номиналу. В последовавшем в тот же день еще одном именном указе императрицы говорилось: «Повелеваем всем и каждому, имеющим 75-рублевые ассигнации одного или другого банка, немедленно со всевозможною прилежностию оные рассмотреть, и когда окажутся в том числе подложные, то таковые в столицах наших в банки, а в прочих городах в главные присутственные места приносить, где за них, хотя они подложные, повелеваем платить по 75 рублей за каждую; взносить же их не позже как за 7 дней, считая в каждом месте со дня публикации сего нашего указа»[54] . По истечении же семидневного срока приказано было поддельные ассигнации к обмену не принимать, равно как и совсем уж «грубо-поскобленные» подделки, которые «с первого обозрения всякий то распознать может»[55], а срок обмена подлинных 75-рублевых ассигнаций устанавливался в четыре месяца. Судя по тому, что сегодня ни в частных коллекциях, ни в государственных собраниях таковых ассигнаций не имеется (известен единственный сохранившийся экземпляр из Национального музея Дании), они были полностью изъяты из обращения и уничтожены.

Меры, предпринятые правительством, конечно, не могли сдержать любителей легкой наживы. Фальшивомонетчики-кустари искали способы изготовления подделок, изобретая примитивные «технологии» с использованием доступных материалов. В 1790 году в Екатеринославском наместническом правлении слушали дело губернского регистратора Ивана Перликова и беглого крестьянина Алексея Муравьева, которые обвинялись в намерении делать фальшивые ассигнации. Как свидетельствуют материалы дела, подельники пытались изготовить доску для печатания ассигнаций. На гладко выструганной деревянной дощечке Алексей Муравьев вырезал текст, скопировав его с подлинной ассигнации. Поскольку мастер, по-видимому неграмотный, «ни одного слова рассмотреть не мог, то Перликов, пришед туда, толковал ему обо всяком слове». Попытка не удалась — доска потрескалась. Тогда был куплен большой кусок мела, и Муравьев «оной мел с одной стороны соскоблил гладко и разрисовав стал шилом начерчивать слова, но его художество было неискусно потому, что из мелу выкрашивались крошки и слова были кривы». Наконец, «взяли они, Муравьев и Перликов, небольшие куски глины и мелу и вылепливали те литеры, кои представлены в Управу благочиния, то есть “Москва объяви 1785 году”, и намазывая их чернилами, прикладывали на мокру и суху бумагу, но все сие оказалось неудобным». Как пояснил на допросе Муравьев, «оные слова на бумаге оказались непорядочные, яко то, иные не вышли, а другие вовсе заплыли, то ту глину и бросил под сараем». Неудачей закончилась и попытка имитации денежной бумаги. Иван Перликов «золотообрезную» бумагу «сперва пробовал стирать мокрым пальцем, потом, из совета ево, Муравьева, натирал те листы мокрою губкою, однако кроме порчи бумаги более ничего не сделано»[56]. Оба несостоявшихся фальшивомонетчика были сосланы в Иркутскую каторгу.

Примерно таким же способом пытался наладить выпуск фальшивых ассигнаций иностранец Матвей Христофоров, «прозванием Мелхерд», дело которого рассматривалось в 1797 году в Первом департаменте Псковской палаты суда и расправы. Первые опыты изготовления фальшивок он предпринимал «вырезая наперед на гладких досках перочинным ножиком все круговые литеры и прочее с подлинных имевшихся у него ассигнаций, подлежащие номера и прописи изображал рисовкою карандашом, а после тушью посредством пера, также и имена подписавших подлинныя ассигнации изображал на делаемых им, рисованием чрез стекло пером и тушью». Псковскому купцу Федору Катосову, которого он пытался привлечь в сообщники, Мелхерд показал, как собирался изготавливать необходимую бумагу: «Велел принести для сего бумаги писщей и в бутыли воды, а по приносе спросил пакли, и на столе показывал оное свое искусство, и намочив бумагу, вытирал паклею, и сделав бумагу тонкою». За эти опыты мошенник, получив «двадцать пять ударов с вырезанием ноздрей, и с постановлением на лбу и на щеках знаков», был сослан «в работу в Нерчинск». Купец Федор Катосов был освобожден, поскольку, как записано в приговоре, «совершенных ко изобличению его, Катосова, доказательств не имеется». Не лишена интереса мотивационная часть этого решения: «Дабы напрасного кровопролития не было, тем, что лучше в неизвестии, и не имея точного обличения, виновного освободить, нежели невиновного истязать, то по сему за неимением точного обличения, дело о нем, Катосове, предать суду Божию и положиться во всем на Бога»[57].

Впрочем, это лишь эпизоды начинающего набирать силу подпольного промысла. Вскоре в рапортах провинциальных властей появились сведения о вполне профессиональных мастерских, оснащенных необходимыми инструментами для изготовления фальшивых бумажных денег. Таков, например, список предметов, изъятых в 1820 году при аресте шайки фальшивомонетчиков, действующей в Малороссии: «1. Штемпель для печатания 50 рублевых ассигнаций. 2. При нем 14 штучек свинцу. 3. Витая проволока (найдены в имении подпоручика Выродова). 4. Штемпель для печатания 25-ти рублевых ассигнаций. 5. Штемпель для означения кругов на ассигнациях. 6. Таковой же, величины в половину меньше. 7. Четыре куска шиферной доски, на коей вырезаны слова для означения их вокруг ассигнаций. 8. Девятнадцать штучек нумеров к 50 рублевым ассигнациям. 9. Восемь штучек номеров к 25 рублевым ассигнациям (отобраны у отпущенного на волю помещиком Куликовским Петра Шкамерды). 10. Четырехугольная деревянная доска, в которую вделан штемпель»[58]. А в краткой справке по этому делу, сочиненной в 1-м департаменте Малороссийского Генерального суда говорилось, что способ изготовления фальшивок был «доведен до такой утонченности и усовершенствования, что делаемые тут ассигнации достоинств двадцати пяти и пятидесяти рублевых трудно было уже и различить от настоящих»[59]. Надо заметить, что расследование данного дела раскрыло внушительную сеть производства и распространения фальшивых денег. Изготовление фальшивок началось в Харькове в 1811 году. В рапорте полтавского генерального судьи Сенату, отправленном 24 декабря 1820 года, о выявленных преступниках говорилось: «В губерниях Харьковской, Курской, Орловской, Казанской, Могилевской, Нижегородской, Полтавской, Черниговской, Витебской, Санкт-Петербургской и Калужской чрез собственные признания открыто, по оговорам, подозрениям предано суду 105 человек»[60].

В 1839 году главной платежной единицей России стал серебряный рубль. Государственные ассигнации получили статус вспомогательных денежных знаков, все расчеты и всякого рода денежные сделки было предписано производить серебряными монетами. 1 января 1840 года при Государственном коммерческом банке была открыта депозитная касса, выдававшая вкладчикам серебра билеты на соответствующие суммы. Первоначально это были билеты номиналом в 3, 5, 10 и 25 рублей, позднее к ним были добавлены 50 и 100 рублей. Касса действовала до 1 сентября 1843 года. Затем выпуск депозитных билетов был прекращен. В 1841 году в качестве дополнения к депозитным билетам начался выпуск нового денежного знака: «50 рублей 1841 года. Кредитный билет сохранных казен и государственного заёмного банка». Эти кредитные билеты выдавались под залог недвижимого имущества в качестве ссуды и имели хождение наравне с деньгами. Их можно было обменять на серебро. Таким образом, до манифеста 1 июня 1843 года в стране официально существовали бумажные деньги трех типов: ассигнации, депозитные и кредитные билеты.

Манифестом «О замене ассигнаций и других денежных представителей кредитными билетами» было объявлено об учреждении новых номиналов кредитных билетов и замене ими находящихся в обращении ассигнаций и депозиток. «Государственные кредитные билеты, — говорилось в манифесте, — сверх обращающихся ныне пятидесяти-рублевого достоинства для большего удобства в обыкновенных потребностях общежития, учреждаются в 25, 10, 5, 3 и 1 рубль, по утвержденным Нами формам и подписи <…> Билеты пятидесяти-рублевого достоинства также приготовлены будут по новой форме <…> Впоследствии могут быть выпущены билеты и сто-рублевого достоинства». Из обращения предстояло изъять «государственные ассигнации в числе 595 776 310 рублей, что составляет по учрежденному для них курсу 170 221 802 рубля 85 5/₇ коп.»[61] и депозитные билеты на сумму 31 483 257 рублей серебром[62].

Замену денег, «дабы не потрясти народных привычек», предполагалось провести «постепенно, без напряжения и без замешательства в обращении». Сейчас сложно в полной мере оценить, насколько проводимая реформа могла потрясти народные привычки. Но с уверенностью можно утверждать, что выпуск новых денег ни в коей мере не отменил «привычку» их подделывать. Народные «умельцы» продолжали изготавливать исключаемые из обращения денежные знаки. В 1859 году управляющий III отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии секретной депешей известил министра финансов, что по имеющимся у него сведениям «в Москве до невероятной степени увеличилось число делателей фальшивых депозиток»[63]. В короткое время фальшивомонетчиками был освоен и выпуск новых банкнот. В 1858 году санкт-петербургский обер-полицмейстер граф П. А. Шувалов писал министру финансов А. М. Княжевичу: «Милостивый Государь, Александр Максимович. Квартальный надзиратель Евреинов донес мне, что в Витебской и других губерниях появились в большом количестве фальшивые кредитные билеты»[64]. В марте 1862 года киевский генерал-губернатор князь И. И. Васильчиков сообщил в министерство финансов «о выпускаемых злоумышленниками в обращение фальшивых государственных кредитных билетах в большом количестве»[65].

Распространению фальшивок в пределах империи способствовал ряд обстоятельств. О некоторых из них в 1872 году министру финансов М. Х. Рейтерну писали чиновники, являвшиеся профессионалами в деле розыска и расследования преступлений, связанных с подделкой российских денег. Один из них, чиновник особых поручений при министерстве финансов Г. П. Каменский[66], большую часть своей служебной карьеры был агентом министерства финансов в Лондоне и занимался выявлением мастерских, фабрикующих российские кредитные билеты. Другой — майор В. Н. Смельский[67], пограничный комиссар, расследовавший случаи контрабанды фальшивок через русско-прусскую границу. «Главную причину особенного распространения подделок наших кредитных билетов, — писал Г. П. Каменский министру финансов, — должно искать в чрезвычайной легкости сбыта, которая не представляется в других странах»[68]. Отсутствие должного контроля за обращением денежных средств также способствовало внедрению значительного количества подделок в денежное обращение Российской империи. За границей банки инициировали расследование по факту поступления фальшивых билетов, чего не было в России. «У нас, говоря вообще, преследования по фальшивым билетам представляют редкие явления сравнительно с огромной массой их, существующих в обращении»[69], — писал Каменский министру. О том, что в частных банкирских конторах и ссудных кассах возможно обращение фальшивых кредитных билетов писал М. Х. Рейтерну и майор В. Н. Смельский: «…так как эти частные учреждения вне всякого контроля, их действия и деньги никем не проверяются»[70]. Свое утверждение майор повторил в донесении, направленном в министерство финансов в ноябре 1873 года: «Как идет говор, у нас многие из служащих в банках и других подобных учреждениях сочувственно помогают подделывателям к распространению фальшивых билетов. Наши бесконтрольные кассы, частные банки, банкирские и вексельные конторы также указывают как на пункты сбыта фальшивых билетов»[71].

Справедливость этих слов подтверждает донесение управляющего Ржевским отделением государственного банка. В марте 1882 года он известил начальство, что в отделение банка, находящееся под его руководством, часто поступают фальшивые кредитные билеты. Пытаясь разобраться в причинах этого, он выяснил, что «Ржевское отделение Волжско-Камского банка, которое хотя и признает кредитный билет фальшивым, но возвращает его обратно предъявителю для дальнейшего обращения»[72]. В процессе разбирательства артельщик Ржевского отделения Волжско-Камского банка Катаков, отвечая на вопросы управляющего, «объяснил следующее: 1) что в отделении Волжско-Камского банка никогда не арестовывают фальшивые кредитные билеты, а из уважения к публике возвращают ей обратно. 2) при рассмотрении предъявленного ему фальшивого кредитного билета, подтвердил, что билет этот был в их отделении, даже не один раз, а три раза <…> при поступлении фальшивого кредитного билета вторично от одного и того же лица, он желал эти билеты уничтожать, но управляющий отделением Волжско-Камского банка воспретил и приказал возвратить, как это было при представлении фальшивого билета вторично ржевским купцом Ульяном Павловым Поярковым и ржевским купцом Алексеем Григорьевым Сафроновым три раза. <…> 6) в течение 5 летней службы Катакова артельщиком в Волжско-Камском банке, в Ржеве, фальшивых кредитных билетов чрез него прошло 2799 руб. с лишком; в течение 3-х месяцев 1882 г. — поступало рублей на полтораста»[73]. Директор Волжско-Камского банка И. Ф. Досс в письме от 28 июня 1882 года на имя товарища министра финансов П. Н. Николаева категорически отвергал «возможность подобного образа действий» со стороны отделения банка, но в то же время писал: «Если правительству угодно возложить на частные банки обязанность, которая возложена на казенные учреждения (Государственный Банк и Казначейство), — задерживать, для надлежащего освидетельствования, сомнительные кредитные билеты, то справедливость и ожидаемая от такой меры польза указывают, чтобы такое требование было обращено ко всем, без исключения, частным банкам, тем более что на практике эта мера должна встретить противодействие со стороны клиентов частных банков, вероятно, потребует содействия полиции для составления протоколов»[74]. Представляется, что данное замечание свидетельствует, по крайней мере, об отсутствии возложенной на частные банки обязанности задерживать, для надлежащего освидетельствования, сомнительные кредитные билеты.

Неповоротливость российского судопроизводства также способствовала распространению фальшивомонетничества на территории России. Волокита в судах затягивала рассмотрение дел на годы. В 1827–1828 годах сенаторы В. К. Безродный и Б. А. Куракин по высочайшему повелению проводили ревизию в казенных учреждениях Западной Сибири. В местных судах они открыли большое количество дел, которые годами лежали без движения. Об одном из них они докладывали в Сенат в январе 1828 года: «Дело это несколько месяцев было удержано в Тюменском земском суде, более году продолжалось в окружном и без малого столько же времени оставалось без решения в губернском суде; не далее, как в октябре месяце 1827 года сближено было оное к окончанию и к представлению на ревизию управляющего губерниею»[75]. Были и другие дела, о которых сенаторы докладывали в Сенат: «Одно о преступниках Прокопьеве и Овечкиных началось в 1823 году, другое о преступниках Калининых и Анциферове восприяло начало в 1824 году, и третье о каторжном Ливинцеве и других открылось в апреле 1825, но все они решены губернским судом не прежде, как в начале истекшего года»[76].

С годами положение дел не менялось. В 1883 году управляющий седлецкой казенной палатой писал в канцелярию министра: «На основании установленных для здешнего края правил, задержанные казначействами фальшивые кредитные билеты передаются начальникам земской стражи для производств на первых порах дознаний, и затем уже дела эти получают дальнейшее законное направление; но, к сожалению, как опыт показывал, дознания бывают безуспешными и дела эти в дальнейшем ходе прекращаются. Не успешность в производстве сих дел следует отнести к неопытности начальников земской стражи, отсутствию энергии и неумению взяться за дело»[77]. Недаром майор Смельский уверял министра финансов, что не будет никакого следствия о фальшивых билетах в делах, «которые свыше 10 лет без всякого движения и заключаются в бесплодной переписке одних лиц с другими»[78].

Такое неспешное разбирательство давало возможность некоторым преступникам скрыться до вынесения приговора. В одном из рапортов сенаторов говорилось о двух преступниках, которые, пока шло следствие, пустились в бега, и про них просто забыли — «оставлены не только без преследования; но ни от кого не дано об них знать»[79]. Возмутило петербургских ревизоров и дело, обнаруженное ими в Томском земском суде. «Найдено нами, — писали они в Сенат, — дело о четырех преступленниках, сознавшихся при допросе в томской городской полиции в намерении делать фальшивые ассигнации и в покупке для сего 72 поллистов золотообрезной <бумаги>, и что всего непростительнее в акте Земского суда нигде не записано, кем сии преступники, когда и с каким видом куда отпущены и где находятся»[80]. Спустя полвека Г. П. Каменский писал министру примерно о том же: «В Ковенской губернии было много задержано фальшивых билетов и об этом наряжались следствия, из коих 13 следственных дел, вместе с фальшивыми билетами вовсе пропали, и о пропаже их производят ныне особые следствия»[81].

К середине XIX века в стране уже действовало значительное количество нелегальных мастерских, выпускавших подложные кредитные билеты. При обыске в 1862 году у крестьян Степана Самбурова, Якова Иванова и Козьмы Семенова, проживающих в Москве в нанимаемом доме, были обнаружены следующие приспособления: «Чугунная скоропечатная литографическая машина, между валиками которой положен литографический камень; на камне под кожей положено 13-ть листов, на каждом из них четыре просвета для 25-ти рублевых ассигнаций; на камне с одной стороны форма, с которой оттиснуты те просветы, а на другой приготовлены сетки; под скамьей, на которой стояла машина, найдено много сожжённой бумаги, из лоскутов которой видно, что были уже деланы пробы оттисков просвета и столбиков, имеющихся на 25 рублевых билетах. На столе, на котором горела свеча, оказалось: четыре формы 25-ти рублевых билетов, вырезанные на меди, оттиски сетки и столбиков, ¾ фунта вишневого клея, 3 золотника красной краски, ¼ фунта крепкой водки, в банке белая олифа с губкой, черный состав в виде краски в небольшом куске, губка, 6 кусков пемзы, двое ножниц, поднос, на котором растерты краски коричневая и красноватая; на комоде найдено: поднос с серой, суриком, белой и коричневой красками, валик, обмазанный дикой краской, чугунный пестик и другие разные вещи, указывающие на приготовления к подделке фальшивых кредитных билетов. По рассмотрении медных форм, оказавшихся на столе, на одной из них оказалась форма билета 25-ти рублевого достоинством 1856 года с вырезанными в разных местах номерами»[82]. Как видим, предприимчивые крестьяне устроили небольшое предприятие по производству фальшивых 25-рублевых кредитных билетов, оснастив его необходимым типографским инструментом и материалами.

Такие мастерские в документах государственных учреждений зачастую именовались «фабриками», и это неслучайно, поскольку тиражи фабрикуемых ими фальшивок могли достигать значительного количества. В 1878 году в Московской губернии была открыта крупная шайка (к суду привлекли 21 человека) подделывателей и распространителей 1-, 5- и 25-рублевых кредитных билетов, 3-рублевых купонов Московского земельного банка, а также 15- и 25-копеечных монет из цинка и шпиатра[83]. В обвинительном заключении говорилось о способе изготовления фальшивых купюр: «Подделка и печатание происходили следующими образом: вырезалась на камне гравюра фальшивого кредитного билета, с этой гравюры для быстроты и удобства печатания на листе бумаги, покрытой гуммиарабиком, отпечатывалось несколько, например, 6 билетов, лист этот накладывался на тщательно вышлифованный камень и несколько раз пропускался через машину, вследствие чего на камне получалось 6 переводов, с которых можно было печатать несколько сот штук фальшивых кредитных билетов»[84].

Безусловно, большинство подделок не отличалось изяществом и качеством выделки. Чаще всего это были весьма грубые подражания подлинным банкнотам, но зато выпускались они в немалом числе.

Впрочем, следует сказать, что в некоторых случаях крестьянское фальшивомонетничество опиралось на достижения науки и техники. Так, в 1884 году в Воронежской губернии был арестован крестьянин Уразовой слободы Федор Белецкий, который, как оказалось, имел в своем доме «тайную фотографию». В акте обыска крестьянского дома зафиксировано, что были «найдены: поломанная машинка и медные пластинки длиною в 4 и шириною в 2 вершка, на которых, как объясняет жена Белецкого, и выделываются, при помощи фотографического способа, фальшивые кредитные билеты. Кроме того, в доме Белецкого найдены краски, подходящие под цвет на фальшивых билетах, и в склянках острая водка и глицериновое масло, способствующие к передаче с одного предмета на другой»[85]. В судебном приговоре было зафиксировано, что Белецкий «в период времени с 1877 по 1884 г. производил подделку государственных кредитных билетов рублевого и 3-х рублевого достоинства, употребляя для этого особый, им же приготовленный станок, а также металлические пластины и камни, на которых он предварительно вырезывал изображения кредитных билетов, а затем переводил их на бумагу»[86]. По-видимому, «продукция» Белецкого была вполне сносного качества, поскольку в течение семи лет он ни разу не был заподозрен в изготовлении фальшивок. Возможно, его «предприятие» действовало бы с успехом и более длительное время, если бы не жена. 30 сентября 1884 года она «чрез родную мать свою, Акулину Тимофееву Бочарову, представила приставу 1-го стана Валуйского уезда Павлову два фальшивых кредитных билета 3-х рублевого достоинства, выпуска 1874 года, за № 245592, заявив, что муж ея Федор Белецкий делает фальшивые деньги и что представляемые ею два фальшивых билета она подняла в комнате мужа»[87]. А при рассмотрении этого дела Острогожским судом в апреле 1888 года Екатерина Белецкая, как докладывал прокурор Харьковской судебной палаты министру юстиции, «была главнейшею свидетельницею и своими показаниями дала возможность раскрыть это преступление»[88]. По приговору суда Федор Белецкий был лишен «всех прав состояния» и осужден на каторжные работы в течение шести лет.

Деревенский «фототехник» Ф. Белецкий отнюдь не единственный отечественный фальшивомонетчик, приспособивший фотографию для изготовления поддельных банкнот. В 1896 году в городах Анапе и Новороссийске полицейские обнаружили «несколько лиц, занимавшихся при помощи фотографии изготовлением фальшивых кредитных билетов ценностию в 100, 25, и 5 рублей»[89]. В частности, в процессе «выделки» фальшивок использовалась камера-обскура[90]. Дело было поставлено на широкую ногу. Следствие установило, что фальшивки сбывались преступниками «не только в пределах Черноморской губернии и Кубанской области, но также в Севастополе и Ставрополе-Кавказском, в Воронежской губернии и других местностях Империи. Преступления эти, благодаря особой осторожности обвиняемых, оставались необнаруженными до 1896 года, хотя подделка и сбыт этих билетов имели место еще в 1893 году»[91]. По приговору суда восемь подсудимых были отправлены на каторгу на сроки от четырех месяцев до восьми лет.

Можно предположить, что власти усматривали определенную проблему в использовании фальшивомонетчиками технических возможностей фотографии. Во всяком случае, когда в феврале 1880 года на Московской таможне задержали заграничную посылку с фотографиями российских кредитных билетов, то управляющий секретной частью канцелярии министра финансов Е. С. Головин категорически ответил на запрос таможенного ведомства, что «фотографические изображения наших кредитных билетов, подобные приложенным образцам, не могли бы быть допускаемы к провозу из заграницы»[92]. Посылка была адресована на имя Р. Ф. Баумгартена, владельца торговой фирмы «Баумгартен и Ко», и личность адресата очень заинтересовала департамент полиции.

О количестве фальшивых билетов на просторах империи можно судить по отрывочным сведениям, содержащимся в документах государственных учреждений. В феврале 1860 года в Петербурге была раскрыта шайка фальшивомонетчиков с приготовленными к реализации поддельными кредитными билетами на тридцать пять тысяч рублей[93]. В сентябре 1861 года московский военный генерал-губернатор П. А. Тучков известил министерство финансов о задержании группы злоумышленников из девяти человек, при аресте которых было изъято фальшивок на четыре тысячи восемьсот восемьдесят семь рублей[94]. При задержании фальшивомонетчиков в малороссийском городе Александрия в 1877 году были «найдены зарытые в землю во дворе того дома, где производилась фабрикация билетов в Александрии, 8 металлических досок, разные мелкие инструменты и билеты на сумму 11875 рублей»[95]. В сентябре 1879 года, как сообщал военному министру Д. А. Милютину управляющий министерством финансов А. К. Гирс, «обнаружены и задержаны в Московской и Рязанской губерниях в числе 15 человек главные подделыватели и сбытчики фальшивых кредитных билетов, причем захвачены все орудия подделки и до 15000 штук готовых уже билетов»[96].

При обыске у Емельяна Добычина, одного из обвиняемых по делу 1879 года об «открытии фабрики кредитных билетов 25-ти рублевого и рублевого достоинства в г. Москве, Коломне и сбыте фальшивых кредитных билетов в разных губерниях России», в саду откопали ящик, в котором находилось «2152 штуки фальшивых кредитных билетов рублевого достоинства <…> и 287 штук фальшивых кредитных билетов 25 рублевого достоинства»[97]. В 1911–1913 годах следователем по особо важным делам Московского окружного суда Щабельским велось дело о подделке и распространении фальшивых 100-рублевых билетов, отнесенных экспертизой Экспедиции заготовления государственных бумаг к 14-му роду подделки. По собранным следователем сведениям таких фальшивок было обнаружено 4094 экземпляра на сумму 409400 рублей[98] — сумма более чем внушительная.

В сообщениях, поступающих в министерство финансов, содержались и более значительные цифры. В 1820 году арестованный орловский мещанин, серебряных дел мастер Агашков признался «в делании фальшивых ассигнаций» вместе с купцом Карповым — «и таковых ими сделано до 600 тыс<яч> рублей»[99]. В июне 1864 года уездный исправник майор Яковицкий доложил тверскому начальству «о существовании правильно организованного общества для выпуска билетов на сумму 850 тыс<яч> рублей»[100]. Чиновник особых поручений, статский советник Г. П. Каменский писал в 1872 году министру финансов М. Х. Рейтерну: «Есть слухи, что с 1862 г. по настоящее время выделано фальшивых билетов и купонов, разных достоинств и разными подделывателями, на сумму до 30 миллионов; из них поступило в народное обращение: в России около половины, заграницею ¼ часть, а остальные, как надо думать, исчезли сами собой или уничтожены самими подделывателями»[101]. В отношении управляющего III отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии А. Ф. Шульца от 12 июня 1873 года, адресованном управляющему канцелярией министра финансов Д. Ф. Кобеко, говорилось: «Частным путем дошло до моего сведения, будто бы в Москве, в фотографии Конарского можно найти фальшивых кредитных билетов 25-ти рублевого достоинства за № 898948 более 200 т. листов, и что в Тамбове, у чиновника особых поручений начальника губернии г-на Свечина, таких же листов имеется будто бы до 40 т<ысяч> листов»[102]. Начальник бессарабского губернского жандармского управления в 1883 году докладывал в департамент полиции, что по имеющимся у него сведениям «в одной Одессе сбыто около 2-х миллионов фальшивых бумажек, а в Кишиневе и окрестностях не менее миллиона»[103].

Разумеется, все эти сведения, основанные на показаниях, слухах и доносах, не могут быть признанными безусловно достоверными. Но для 1880-х годов имеется официальная статистика поступления фальшивых кредитных билетов в Государственный банк и кассы Казначейства, которой можно доверять. В марте 1880 года банк отчитался перед министром финансов: «Всего же поступило фальшивых кредитных билетов, со времени появления в обращении, прежнего образца сто шестьдесят пять тысяч сто сорок пять листов на два миллиона пятнадцать тысяч четыреста восемьдесят пять рублей, и нового образца семьдесят три тысячи пятьсот шестьдесят два листа на шестьсот девять тысяч сто девять рублей»[104]. К 1880 году фальшивые кредитные билеты «прежнего образца» (образца 1843 года) практически перестали поступать в банк. За год было зафиксировано поступление лишь 80 листов различного номинала, тогда как фальшивые билеты «нового образца» (1866 года) поступили в количестве 16 922 листа. С 1881 года подделки билетов образца 1843 года в банковских отчетах не упоминаются. Зато в 1882 году появляются сведения о фальшивых 25-рублевых кредитках образца 1876 года. В отчете за октябрь 1887 года показано: «Всего же поступило фальшивых билетов, со времени появления их в обращении, сто сорок две тысячи сорок два листа на сумму один миллион сто восемнадцать тысяч четыреста тридцать рублей и образца 1876 года, билетов двадцати пяти рублевого достоинства, десять тысяч сто сорок девять листов на двести пятьдесят три тысячи семьсот двадцать пять рублей»[105]. Итого с 1843 года за сорок пять лет в Государственный банк поступило без малого четыре миллиона фальшивых рублей.

Конечно, далеко не все фальшивки попадали в руки государственных банковских служащих. Определенно, некоторое их количество аккумулировалось в кассах частных банков и ссудных кассах, в меняльных лавках, оставалось на руках населения, уходило за границу и т. д. В июле 1883 года прокурор седлецкого окружного суда писал Е. С. Головину: «В 1880 году до суда доходило 17 случаев отобрания от разных лиц фальшивых ассигнаций 3-х, 10-ти и 25-ти рублевого достоинства, в 1881 году количество это возросло до 55 случаев, в 1882 году до 37 случаев, причем означенными цифрами далеко не исчерпывалась деятельность сбытчиков, так как известные случаи обнаружения составляют десятую часть всех вообще случаев сбыта, о большинстве которых вовсе не доводится до сведения прокурорского надзора»[106]. Количество этих неучтенных подделок не поддается подсчету. Оперируя же доступными цифрами, можно прийти к следующим выводам. По отчету Государственного банка о выпуске кредитных билетов «весь выпуск их на 1 янв<аря> 1877 г<ода>. определялся в 735 222 025 р<ублей>»[107]. По случаю русско-турецкой войны 1877–1878 годов была предпринята эмиссия еще на сумму более 400 000 000 рублей[108]. 1 января 1881 года Александр III в целях оздоровления денежной системы именным указом повелел министру финансов «не прибегая к дальнейшим выпускам кредитных билетов, с тем, чтобы количество выпущенных уже кредитных билетов было сокращено по мере возможности <…> Уничтожать кредитные билеты по мере накопления их в кассах Банка и по соображению с потребностью в денежном обращении»[109]. Но существенного сокращения денежной массы добиться так и не удалось. К 1 января 1896 года сумма находящихся в обращении билетов составляла 1 миллиард 210 миллионов рублей[110]. Таким образом, в последней четверти XIX века доля фальшивых кредитных билетов от общей денежной массы составляла не менее 0,3 %.

Фальшивки в денежном обращении России отличались разнообразностью видов («родов подделки» по классификации Экспедиции заготовления государственных бумаг). Это также создавало определенную проблему для российских властей. В ноябре 1882 года генеральный консул в Данцинге барон Врангель обратился в министерство иностранных дел с предложением пропускать (хотя бы в переводе на французский язык) в актах экспертизы, которые высылаются «прусским присутственным местам по делам сбытчиков и заготовителей наших поддельных кредитных знаков», указание на номер подделки, «и таким образом не знакомить заграничную публику с процветанием преступной подделки нашего денежного знака». Барон писал: «В актах этих всегда упоминается № рода подделки, который возрос до такой почтенной цифры (№ 103), что чтение этих актов на суде производит крайне грустное впечатление на присутствующих и только увеличивает недоверие заграничной публики к нашим кредитным бумагам»[111].

Основанная 21 августа 1818 года императором Александром I Экспедиция заготовления государственных бумаг, выпускавшая бумажные денежные знаки, постоянно совершенствовала защитные свойства своей продукции. В 1866 году началась печать кредитных билетов нового образца с изображениями портретов русских правителей — Дмитрия Донского, Михаила Федоровича, Алексея Михайловича, Петра I и Екатерины II. В разное время были введены водяные знаки, бумага специального состава, мелкая сетка оборота купюр, малозаметные детали в изображении, полутона на водяных знаках, изображение металлографией. Все эти защитные барьеры серьезно затрудняли качественную подделку денежных знаков. Но и творческая мысль фальшивомонетчиков не стояла на месте. Некоторые, несомненно одаренные люди, искали и находили способы качественного подражания защитным элементам банкнот.

В 1853 году в департаменте гражданских и духовных дел Государственного совета рассматривали дело смотрителя Ярославской губернской типографии коллежского секретаря Степана Андреева, привлеченного к суду «за неосторожное указание другому лицу открытого им способа применения литографии к подделке кредитных билетов». В краткой записке по этому делу говорилось: «Занимаясь в продолжение семи лет литографическим искусством, он собственно практическими опытами открыл секрет переводить на камень давно печатные разных родов оттиски и после того снова на бумагу»[112]. Суть открытия Андреева заключалась в том, что он с помощью химических препаратов «освежал» краску на печатных изображениях и переводил их на литографский камень. Любопытно, что о своем изобретении он сначала хотел сообщить в Академию художеств (черновую записку об этом нашли при обыске в его квартире), но затем поддался соблазну быстрого обогащения и стал готовиться к изготовлению фальшивых кредитных билетов. «Узнавши чрез собственные опыты, что давно печатные предметы свободно можно переводить на камень, а потом на бумагу, он остался вполне убежденным, что подобным же образом можно переводить и кредитные билеты»[113], — говорилось в следственном деле. Изображения банкнот при этом получались несколько бледными по сравнению с оригиналом, но безупречно точными. Оставалось решить проблему с бумагой и водяными знаками, и можно было начинать нелегальное производство. Коллежского секретаря подвела бедность. Не имея средств для начала своего «предприятия», он стал искать сообщников, и вскоре на него поступил донос в полицию. Андреев был арестован и осужден. Суд приговорил: «Коллежского секретаря Степана Андреева, 35 лет, лишив всех особенных, лично и по состоянию присвоенных ему прав и преимуществ, сослать на житие в Тобольскую губернию»[114].

В 1890-е годы проблема фальсификации государственных ценных бумаг, казалось, была наконец-то решена. Служащий Экспедиции заготовления государственных бумаг И. И. Орлов[115] в 1890–1891 годах изобрел способ полихромной однопрогонной печати кредитных билетов, названный его именем. Суть «орловской печати» состояла в том, что на клише с помощью шаблонов собирались сразу все необходимые краски изображения, с последующим его оттиском на бумаге за один прогон. При этом соблюдалось абсолютно точное совмещение красок, что приводило к идеальной приводке линий, напечатанных разными красками. Граница перехода цветов — четкая, отсутствуют перекосы и разрывы штрихов, наложение одного цвета на другой; внешне это выглядит как одна линия, имеющая по своей длине до нескольких резких, четких границ смены цвета. Впервые этим способом в 1892 году были изготовлены и выпущены в обращение 25-рублевые кредитные билеты, а затем в 1894–1899 годах спроектированы кредитные билеты других номиналов. «Орловская печать», признанная во всем мире как один из наиболее действенных способов защиты ценных бумаг, в усовершенствованном виде используется и в настоящее время.

Применение Экспедицией заготовления государственных бумаг этого технически сложного и дорогостоящего способа печати, по мнению специалистов, поставило непреодолимый барьер перед фальшивомонетчиками, поскольку воспроизвести его в кустарных условиях представлялось невозможным. Как писал в ноябре 1915 года товарищ прокурора Саратовской судебной палаты К. Я. Чихачев в рапорте министру юстиции А. А. Хвостову: «За этим способом Экспедиция 20 лет считала себя как за каменной стеной, она находила его очень сложным, дорогим и недоступным ни для кого, кроме самой Экспедиции»[116]. Однако имеются документальные свидетельства того, что и «орловская печать» не стала непреодолимой преградой для одаренных злоумышленников. Известен, по крайней мере, один случай, когда фальшивомонетчикам удалось почти безупречно воспроизвести секретную технологию Экспедиции заготовления государственных бумаг.

В конце февраля 1912 года в Иркутске и его окрестностях были обнаружены фальшивые кредитные билеты номиналом в 500 рублей. Вскоре фальшивки появились в г. Канске, расположенном в 700 верстах от Иркутска по Сибирской железной дороге, и в г. Нижнеудинске между Иркутском и Канском. Следствие установило, что «всего фальшивых билетов пятисотрублевого достоинства шайкой сбытчиков было распространено на сумму около 80 000 рублей»[117]. К следствию было привлечено до 30 человек, но подпольную мастерскую, выпускавшую эти подделки, так и не удалось обнаружить. И это всерьез обеспокоило власти, поскольку фальшивые кредитные билеты номиналом в 500 рублей были выполнены на самом высоком уровне. Эксперты Экспедиции заготовления государственных бумаг Бремзен (товарищ управляющего) и Чистов (заведующий испытательной станцией) пришли к выводу, «что подделывателям известны те технические приемы, которые применяются Экспедицией при изготовлении настоящих кредитных билетов, и что подделка эта угрожает тем средствам, которыми Экспедиция до сих пор защищалась от подделок»[118]. Специалисты, проводившие проверку подлинности 500-рублевых билетов, высказали мнение, что «для изготовления этих билетов необходимо было участие: опытного гравера, специалиста фотографа и фототехника, знакомого с фотографией во всех ее частях и с способами приготовления посредством фотографии печатных форм, печатника, умеющего печатать и типографским и литографским способом и, кроме того, знакомого с многокрасочным печатанием с одного клише при посредстве особых шаблонов по способу Орлова, применяемому только в Экспедиции заготовления государственных бумаг, и лица, умеющего приготовлять водяные знаки на бумаге в процессе ее изготовления из жидкой массы»[119]. При печатании фальшивых билетов, по мнению экспертов, применялись технические приемы в той последовательности, в какой они применяются в Экспедиции заготовления государственных бумаг. Причем эта подделка отличалась от всех других подделок тем, «что подделыватели впервые применили способ многокрасочного печатания по системе Орлова, какой способ до сих пор признавался главным средством защиты от подделки, применяемым Экспедицией в течение 20 лет и осуществляемым при помощи очень дорогостоящих машин и других технических приспособлений»[120].

В акте экспертизы были отмечены и дефекты, которые отличали подделку от подлинных билетов, такие как «набег» одной краски на другую, промежутки между отдельными красочными участками, «ретушь», не одинаковые размеры отдельных частей сравнительно с настоящими билетами — например, большие цифры и нули на лицевой стороне, пропуск двух белых точек в тексте извлечения из закона[121]. Но при этом эксперты указывали, что все эти дефекты легко устранимы при более тщательном изготовлении шаблонов, а сами приборы и технические приемы верны.

То же самое относилось и к бумаге, на которой были отпечатаны фальшивки. Она отличалась от настоящей «денежной» бумаги по своему составу, но для того, чтобы это выявить, понадобился бы микроскоп и химический анализ. Способ воспроизведения водяного знака также был приближен к идеальному. На металлическое клише с рисунком водяного знака накладывали лист бумаги и «посредством протирания стеклянной бумагой» переводили рисунок на заготовку. В акте экспертизы говорилось, что таким образом «могут быть приготовлены одним мастером до ста художественно-исполненных водяных знаков за день, причем однообразие в изображениях, а вместе с тем и увеличение быстроты производства, легко может быть достигнуто при замене ручного способа протирания бумаги механическим»[122].

Тождество приемов печатания фальшивых билетов с приемами, применяемыми в Экспедиции заготовления государственных бумаг, невольно натолкнуло экспертов на мысль, «что в подделке принимали участие лица, близко стоящие к изготовлению настоящих кредитных билетов в Экспедиции заготовления государственных бумаг»[123]. Поэтому дальнейший розыск был сосредоточен в руках начальника петроградской сыскной полиции Филиппова. В марте месяце 1915 года Филиппову удалось обнаружить виновных в подделке, и при этом выяснилось, что лица, «близко стоящие к производству настоящих кредитных билетов», не имели никакого отношения к подделке пятисотрублевых билетов. В московской гостинице «Лондон» был задержан беглый каторжник Александр Пост, осужденный ранее Рижским окружным судом за подделку трехрублевых билетов.

Каторжник бежал с Сахалина и какое-то время скитался по сибирским городам. Во время проживания в Чите он изобрел приемы многокрасочного печатания с одного клише при помощи шаблонов и в 1911 году занялся подделкой 500-рублевых кредитных билетов. В начале 1915 года Пост переехал в Москву, где на квартире соучастника отпечатал фальшивок на 200000 рублей. Сообщники планировали «отпечатать фальшивых денег на большую сумму с тем, чтобы сбыть ее на театре военных действий»[124].

Арест Александра Поста и его откровения на допросе, когда он рассказал, что подделка была произведена от начала до конца силами одного человека при затрате совершенно незначительных денежных средств и при помощи очень несложных технических приспособлений, вызвали замешательство, если не сказать панику, в руководстве Экспедиции заготовления государственных бумаг. Как говорилось в докладе министру юстиции: «После допроса Поста через экспертов, заведующего испытательной станцией в Экспедиции заготовления государственных бумаг Чистова и товарища управляющего Экспедицией Бремзена, проверки его приемов и осмотра его технических приборов в испытательной станции было установлено, что Пост, будучи в высшей степени талантливым электротехником и фототехником, совершенно самостоятельно и без содействия других лиц открыл приемы изготовления клише, шаблонов, печатания и способы приготовления водяных знаков, при помощи которых можно было сравнительно быстро и очень дешево изготовить поддельные кредитные билеты, очень близкие по качеству своему и внешнему виду подходящие к билетам настоящим, изготовляемым в Экспедиции заготовления государственных бумаг при помощи сложных и дорогостоящих технических приспособлений. Приемы и технические приспособления, открытые Постом, дают в руки преступников могучее средство для подделки государственных кредитных билетов, против которого применяемые до сего Экспедицией средства защиты оказываются не достигающими своей цели»[125].

Талантливый изобретатель был приговорен к 15 годам каторги[126]. Данная история прекрасно иллюстрирует сложность проблемы ограждения бумажных денежных знаков от подделок, когда даже один из самых надежных способов их защиты оказался преодолен фальшивомонетчиком-одиночкой.

Защита государственных кредитных билетов от подделок была далеко не единственной проблемой на поле борьбы с фабрикантами нелегальной продукции. В XIX веке перечень выпускаемых фальшивок пополнился различного рода ценными бумагами. На первую половину столетия выпало становление и активное развитие российского фондового рынка. В обращение были выпущены государственные казначейские билеты, облигации внешних и внутренних государственных и общественных займов, акции и облигации частных торгово-промышленных предприятий. К концу 1860 — началу 1870-х годов на российском фондовом рынке появилось значительное количество ценных бумаг, которые оказались востребованы русским обществом. Сумма разного рода фондов, акций и облигаций к 1870 году достигла по номинальной цене примерно 3 млрд руб. Не удивительно, что процесс формирования российского фондового рынка сопровождался фальсификацией появившихся на нем ценных бумаг.

В феврале 1867 года в министерство финансов поступила докладная записка следователя надворного советника Николая Александровича Лассовского, который вел расследование по делу о подделке доходных билетов. В записке утверждалось, «что в разных казенных ведомствах представлено в значительном количестве означенных билетов поддельных: банковых свидетельств, ренты и залоговых свидетельств»[127]. Дело было начато в 1866 году по доносу купца Николая Филаретова, которого обошли конкуренты на торгах в Кронштадтском порту. Подряд «на поставку Морскому ведомству некоторых предметов» достался «известным лицам», которые, как утверждал заявитель, представили в обеспечение подряда залог, обеспеченный «4 % непрерывно-доходными билетами», переделанными «из действительной суммы на высшую». Филаретов обязался указать, где живут мошенники, «которые производят самую операцию вывода чернил на билетах и вписывают на них другие суммы»[128]. Начатое расследование показало масштаб данного явления. В непродолжительный период следствию удалось собрать значительное количество фактов подделки подобных финансовых документов, используемых в качестве залога при подрядных работах. Только за один месяц (декабрь 1866 года) стали известны несколько случаев подлога на торгах. Так, купец Беляев представил в залог по подряду на поставку кожаных вещей для артиллерийской части Санкт-Петербургского порта 7500-рублевый билет, переделанный из 250-рублевого[129]. В том же месяце почетный опекун Санкт-Петербургского опекунского совета барон Б. А. Фредерикс сообщил министру финансов М. Х. Рейтерну, что купец Целибеев, взявшийся поставить обувь для воспитательного дома, представил Опекунскому совету в качестве залога билет на 112500 рублей. В ответе министра говорилось, что это безусловная подделка, поскольку билетов свыше 10000 рублей не бывает, а экспертиза показала, что представленный купцом билет является переделкой из 250-рублевого билета[130]. На торгах в Твери (5 декабря 1866 года) от купца 1-й гильдии Давида Гурари было принято в залог «поддельное свидетельство выкупной ренты на сумму 30/т руб<лей> сер<ебром>, под которое уже и выданы ему интендантством задаточные деньги в количестве 14/т руб<лей> сер<ебром>»[131]. Подделки такого рода встречались не только на залоговых подрядных торгах, но и при уплате долгов в государственную казну. Так, в том же декабре 1866 года из правления государственной комиссии погашения долгов в министерство финансов поступил 4 % доходный билет «за № 11.567/1936 на капитал 10000 рублей», в котором оказались подделаны «суммы капитала и процентов и срок истечения сих последних»[132]. Подделка также была изготовлена из 250-рублевого билета.

Этот вид мошенничества наносил казне ощутимый убыток, поскольку недобросовестные подрядчики в случае невыполнения своих обязательств ничем не рисковали, а средства, получаемые ими от государства, были весьма значительны. Например, на торгах в Твери на поставку провианта для армии, как писал в феврале 1867 года министр финансов М. Х. Рейтерн главному интенданту военного ведомства М. П. фон Кауфману, купец Рапопорт, взявший этот подряд, представил в залог фальшивые выкупные свидетельства — «три фальшивые ренты» — на сумму 90000 рублей и успел получить по ним «задаточных денег 60000 рублей»[133].

По результатам расследования министерство финансов выпустило циркуляр (от 3 марта 1867 года), в котором говорилось, что «в недавнее время обнаружены в С. Петербурге и Москве виновные в подделке на высшую сумму (посредством вывода чернил) 4 % непрерывно-доходных билетов, а равно выкупных свидетельств и 5½ % выкупной ренты; причем оказалось, что некоторые из таких поддельных документов, быв приняты в обеспечение казенных подрядов и поставок, хранились в Казначействах, вместе с прочими документами»[134]. Казенным палатам[135] предписывалось провести проверку указанных финансовых документов, хранящихся в губернских и уездных казначействах.

К числу часто фальсифицируемых финансовых инструментов относились государственные казначейские билеты и купоны от них, купоны различных займов и закладных листов. Как докладывал чиновник особых поручений Г. П. Каменский министру финансов (12.12.1872): «Купоны государственных и частных гарантированных правительством бумаг размениваются в любой лавке, где их принимают в уплату за товар. Особенно сильно их обращение в Польских губерниях»[136]. 11 января 1877 года Д. Ф. Кобеко отправил председателю главной дирекции земского кредитного общества в Царстве Польском барону В. М. Менгдену «образец фальшивого купона закладных листов Земского в Царстве Польском Кредитного общества»[137] с просьбой объяснить, в чем их отличия от подлинных, характер и значение закладных листов. В ответе Менгдена говорилось: «Таких купонов, т. е. того же цвета и достоинства, какой Ваше Превосходительство изволили прислать, появилось в обращении, в крае довольно много», и добавлял, что все выявленные фальшивки «были представлены к оплате разными мелкими меняльными конторами, которые показывают, что не помнят, от кого их получали. Конторы эти принимают купоны закладных листов в разные уплаты, а иногда выплачивают по ним ценность до срока, по добровольному учету»[138]. Распространение фальшивых купонов фиксировалось не только в Царстве Польском, но и в пограничных с ним областях — в Виленской и Минской губерниях, а также в центральных губерниях империи — например, в Московской.

В мае 1880 года московский судебный следователь Победимов известил министерство финансов, что «в Москве, так равно и в Московской губернии стали распространяться в обращении в огромном количестве фальшивые купоны от билетов внутреннего с выигрышами займа и от закладных листов Московского Земельного банка». Он же сообщил, что в результате проведенного расследования была «найдена целая фабрика со всеми станками, красками и другими орудиями для подделки купонов Московского Земельного банка и в огромном количестве купоны как Земельного банка, так и купоны от выигрышных билетов»[139]. Еще одна «фабрика» купонов от билетов Государственного казначейства в 1882 году была найдена в Гжатском уезде Смоленской губернии[140].

О размерах такого явления, как подделка купонов государственных казначейских билетов, государственных и частных займов, судить сложно. Статистических данных об обнаружении таких фальшивок за какой-либо, хотя бы непродолжительный, период обнаружить до настоящего времени не удалось. В нашем распоряжении имеется лишь справка Государственного банка о поступлении фальшивых купонов 1-го и 2-го внутренних «с выигрышами займов» и купонов казначейских билетов, поступивших в 1881 году. Согласно этой справке, за год в банк поступило 115 фальшивых купонов[141]. Цифра невелика. Но надо учесть, что в руках специалистов Государственного банка оказывались далеко не все поддельные купоны. К тому же купоны ценных бумаг, выпускавшиеся частными обществами и банками, такими, например, как Московский земельный банк[142], в статистику Государственного банка не попадали. Если же судить по оценочным высказываниям различных государственных служащих, то надо признать, что фальсификация такого рода ценных бумаг была весьма распространенным явлением.

Фальшивые купоны распространялись не только в пределах Российской империи. Появлялись они и в заграничных банках. В июне 1875 года берлинский банкир Карл Шварц предъявил в Государственный банк к обмену 12 купонов 1-го займа. «По освидетельствовании Экспедициею заготовления государственных бумаг, — как сообщил директор Государственного банка министру финансов, — купоны эти оказались фальшивыми, подделанными на простой бумаге, механическими средствами»[143].

Изготовление подделок «механическими средствами», т. е. печатью с гравированных досок или литографских камней, — наиболее распространенный способ, применявшийся фальшивомонетчиками при выпуске фальшивых казначейских билетов и купонов. Встречались также попытки повторного использования уже оплаченных подлинных билетов и купонов. Так, например, в 1884 году владимирский мещанин Александр Сорокин, как говорилось в отношении вице-директора Казначейства управляющему секретной частью канцелярии министра финансов, «представил билет Государственного казначейства выпуска 1 мая 1872 г., серии 175, без купонов, для обмена на билет нового выпуска. При рассмотрении сего билета в Департаменте Государственного Казначейства оказалось, что на нем смыты оба номера билета и кроме того над нумером серии, печатаемом словами, замечены следы овального очертания уничтожительного штемпеля (длиною 11/8 и шириною 6/8 дюйма) какого-то казначейства, и так как штемпель этот вытравлен, то есть основание предполагать, что он уничтожен с целию, чтобы нельзя было дознаться, что билет был уже оплачен»[144]. Экспертиза, проведенная в Экспедиции заготовления государственных бумаг, показала, что представленный Сорокиным билет является подлинным, но его номер смыт бензином и повреждение произошло от вытравливания имевшегося на нем штемпеля. В связи с этим вице-директор казначейства просил начать обстоятельное расследование, «имея в виду, что появление в обращении билета Государственного Казначейства с уничтожительным штемпелем может быть объяснено только похищением онаго из казначейства»[145].

Еще один вид подделок — деньги-марки достоинством в 1, 2, 3, 10, 15 и 20 копеек, вошедшие в обиход в 1915 году в связи с нехваткой разменной монеты. Для печати этих бумажных копеек использовали клише, которым в свое время печатались почтовые марки к 300-летию Дома Романовых. Деньги-марки выпускались типографским способом на тонком картоне в одну краску. Лишенные сложных элементов защиты марки вскоре стали объектом фальсификации. Другой вид марок — гербовые — также входил в сферу внимания фальшивомонетчиков. Гербовые марки — это вид фискальных марок для оплаты различных государственных сборов, налогов и пошлин. Они наклеивались на различные документы, выдаваемые административными и судебными органами. Иногда использовались и как знаки почтовой оплаты. Первые три гербовые марки были изданы в 1875 году. Они печатались на белой бумаге с водяным знаком «соты». На них был изображен государственный герб Российской империи, ниже — текст «Гербовая марка» и номинал (5, 15 или 40 копеек). Гербовые марки печатались Экспедицией заготовления государственных бумаг и продавались в казначействах, таможнях, в городских и земских управах, думах, волостных правлениях, в конторах нотариусов, биржевых маклеров и т. д. Всего с 1875 по 1917 год в России было эмитировано 38 марок в шести выпусках, из которых пять выпусков пришлось на период Российской империи и один, вспомогательный (беззубцовый), был сделан Временным правительством.

В октябре 1882 года начальник Вержболовского пограничного отделения капитан В. П. Бидерман сообщил Е. С. Головину, что сбытчики гербовых марок и акцизных табачных бандеролей «приобретают товар сей, в огромной массе фабрикуемый в Кенигсберге, на пунктах менее наблюдаемых и перепродают его для сбыта в губерниях Эстляндской, Курляндской и Лифляндской, так как в Ковенской губернии и губерниях Царства Польского, куда раньше шла масса фальшивок гербовых марок, и в разных местах открытых теперь очень осторожны; главный сбыт фальшивых гербовых марок 60 и 10 копеечного достоинства идет в таможенные учреждения Остзейского края, в особенности на Либаву, при этом считаю долгом присовокупить, что фабрикация гербовых марок и акцизных бандеролей настолько совершенна по работе, что требует от лица, имеющего дело с марками, особенной опытности»[146]. Упомянутые в сообщении В. П. Бидермана акцизные табачные бандероли относятся к виду фискальных марок для оплаты акцизного сбора на отдельные виды товаров, например на вино и табак. В Российской империи применялись акцизные бандероли, напечатанные на узких длинных полосках тонкой, обычно папиросной, бумаги, которыми оклеивались упаковки (коробка, пачка) табака, папирос или махорки.

Как свидетельствуют документы, гербовые и акцизные марки фальсифицировались и распространялись на территории империи достаточно широко. Согласно отношению минского губернатора А. И. Петрова в министерство внутренних дел (14 марта 1882 года), «фальшивые гербовые марки выпущены в Россию будто бы в значительном количестве, причем торговля ими до того прибыльна и, главное, безопасна, так как Правительство наше еще не имеет сведений о подделке сих марок за границей, что некоторые купцы, ведущие заграницею торговлю хлебом, оставили таковую и занялись покупкою фальшивых гербовых марок и сбытом таковых в России»[147]. К письму прилагались образцы подделок. В свою очередь товарищ министра финансов П. Н. Николаев извещал министра внутренних дел Н. П. Игнатьева, что марки, присланные минским губернатором, давно известны, делались они в Кенигсберге, изготовители этих фальшивок арестованы и уже осуждены, но фабрика «успела распространить произведения своей подделки, по-видимому, в весьма значительном количестве, потому, что марки этой подделки появляются весьма часто в обращении в разных местах, как внутри Империи, так и заграницей»[148].

Некоторые предприимчивые личности использовали уже погашенные гербовые марки повторно. Одного такого «предпринимателя», крестьянина Степана Волкова, задержали в Петербурге, где он проживал в качестве временного купца. В июне 1882 года при описи имущества Волкова приставом Санкт-Петербургского окружного суда была найдена пачка гербовых марок, преимущественно пятикопеечного достоинства, всего 1312 штук. Эти марки имели вид бывших уже в употреблении, а потому о найденных марках был составлен протокол и против Волкова возбуждено уголовное дело. По освидетельствованию в Экспедиции заготовления государственных бумаг 1307 гербовых марок из этой пачки оказались фальшивыми, т. е. «с более или менее явными следами погашения»[149]. Волков, тем не менее, избежал наказания, был оправдан. Он утверждал, что фальшивки принадлежали его бывшему постояльцу, и доказать иное в суде не удалось.

«Злонамеренный промысел» фальшивомонетничества развивался вместе с финансовой системой страны. Подпольные мастерские осваивали новые виды денежных знаков и финансовых документов по мере их появления на рынке. К концу XIX века подпольное производство фальшивых денег охватывало практически все губернии Российской империи, а участниками преступных сообществ являлись представители всех сословий.

Глава 3

Подпольные фабриканты и «переводители»

Введение в денежное обращение в 1769 году бумажных ассигнаций открыло новые возможности для фальшивомонетчиков. Подделывать новые денежные знаки принялись не только крестьяне, мещане или купцы, но, как ни удивительно, и выходцы из дворянского сословия.

5 ноября 1772 года в Петербурге состоялась гражданская казнь двух представителей старинного дворянского рода Пушкиных, братьев Сергея и Михаила. Их обвиняли «в воровском умысле» к фальшивомонетничеству. Следствие установило, «бывшие капитан Сергей и Мануфактур-коллегии член коллежский советник Михайла Пушкины с их сообщниками оказались и сами повинились в воровском умысле к подделыванию под государственныя банковыя подложных ассигнаций, из коих Сергей пойман с приуготовленными к тому уже инструментами»[150]. Братья Пушкины намеревались начать изготовление фальшивых ассигнаций. Инициатором аферы являлся Сергей, который брался обеспечить нелегальное предприятие материалами и инструментами. Знакомый ему французский католический священник-расстрига Луи Барро Бротар, скрывающийся в России от суда за подделку документов, обещал ему найти во Франции гравера для изготовления денежного клише. «Особливую» бумагу Сергей предполагал закупить в Амстердаме на мануфактуре, снабжавшей сырьем печатавшую ассигнации столичную типографию Сената. Сбывать подложные деньги должен был Михаил Пушкин, чья должность позволяла ему подменять настоящие ассигнации фальшивками. Для полной уверенности в успехе задуманного предприятия Михаил уговорил участвовать в нем своего непосредственного начальника — вице-президента Мануфактур-коллегии Федора Сукина[151]. Это и сгубило «конциссионеров». Федор Иванович поначалу согласился, затем поразмыслил… и сообщил о задуманном преступлении президенту Мануфактур-коллегии Д. В. Волкову[152] и президенту Камер-коллегии А. П. Мельгунову[153]. За Пушкиными был установлен надзор. Сергея арестовали, когда он возвращался из-за границы. В его санях обнаружили набор «везенных им тайно для делания ассигнаций инструментов[154]. Правительствующий Сенат, как высшая судебная инстанция империи, 25 октября 1772 года «во всенародное известие» объявил, что Михаил и Сергей с сообщниками «хотя в самом деле коварного сего умысла не исполнили, однако ж по законам присуждены за сие воровское предприятие к смертной казни, и о том поднесен был ея Императорскому Величеству всеподданнейший доклад»[155]. На представленный императрице доклад она, «с обыкновенным своим милосердием к человечеству», наложила резолюцию: «Сергея Пушкина, который для делания штемпеля ездил в чужие края и с оным при обратном пути в границу пойман, следовательно, более других заботился о произведении сего вредного государственному кредиту дела, лишив чинов и дворянства и взвести на эшафот, где над ним преломить шпагу, и поставив на лбу “В.”, заключить его вечно, как вредного обществу человека, в какую ни есть крепость. Михаила, как сообщника сего дела, лишить чинов и дворянства и сослать в ссылку в дальние Сибирские места. Федора Сукина, чрез колебания совести которого сие вредное дело открылось, и Сергей Пушкин пойман был, то смотря более на неокамелость в преступлении, нежели на его действительную вину, повелеваем лишить всех чинов и сослать в ссылку в Оренбургскую губернию»[156]. Повеление императрицы было исполнено — «все вышеписанное с ними бывшими Пушкиными сего октября 5 числа учинено»[157]. Еще указом Сената от 25 октября 1772 года было объявлено, «чтоб обоих сих преступников нигде и ни в каких делах не называть Пушкиными, но бывшими Пушкиными»[158].

Отставной «морских батальонов капитан Фрейденберг и бывший в иностранной службе подпоручик барон Гумпрехт» оказались поначалу удачливее братьев Пушкиных. В 1794 году им удалось наладить выпуск фальшивых ассигнаций. Но вскоре они были пойманы, изобличены и признались. Нашлись и соучастники «в том злодеянии иностранцы Арнольд Гунтлах, Теодор Диргейм, да из иностранцев же отставной из лейб-гвардии Конного полку капрал Иоган Алле»[159]. По приговору Сената Фрейденберг и Гумпрехт были лишены чинов и дворянского достоинства, «потом публично в Санкт-Петербурге заклеймены им под виселицею каждому обе руки первыми буквами слов: вор и сочинитель фальшивых ассигнаций и вместо смертной казни сосланы вечно в Нерчинск в каторжную работу»[160]. Арнольд Гунтлах и Теодор Диргейм также были наказаны кнутом и «с вырезанием ноздрей и заклеймением указанных литер» сосланы в каторжную работу, а Иоган Алле без наказания выслан за границу[161].

Конечно, не все преступники из дворян мыслили столь масштабно, рассчитывая преумножить свое состояние, хотя и незаконно, но быстро и многократно. Были среди них и фальшивомонетчики «по легкомыслию», деяния которых, попадав в полицейские сводки, ныне вызывают разве что улыбку современного читателя. В ноябре 1802 года в уголовном суде Петербурга рассматривали дело коллежского секретаря Карла Бракера, состоявшего при генерал-майоре Дибиче. Этот молодой девятнадцатилетний повеса вместе со своим знакомым, шведским подданным Вильгельмом фон Шоумбургом, зашел «для непотребства» в гости к «распутного поведения солдатке Егоровой с коею, а также и другою распутной же девкою Петровой, препровождая они время, подчивали их портером, и притом Бракер вышед с Егоровой в особую комнату, отдал ей пятирублевую фальшивую ассигнацию»[162]. Девица тут же послала работницу в винный погреб для размена на серебро. Ассигнация оказалась грубой, нарисованной от руки подделкой, которую погребщик сразу же распознал и объявил об этом квартальному офицеру. Уйти от солдатки юный ловелас не успел, поскольку был «ласкательством другой, жившей с нею девки Петровой, остановлен до тех пор, пока пришел погребщик с квартальным»[163]. Карла Бракера арестовали, и, хотя он утверждал, что все это не более чем шутка, а при обыске в его квартире не было обнаружено ничего запретного, ему грозило лишение дворянства, чинов и ссылка в Сибирь. Приговоры лицам дворянского сословия в обязательном порядке рассматривались в Сенате и направлялись на утверждение императору. За молодого человека заступился гражданский губернатор Петербурга действительный статский советник С. С. Кушников. Он направил в Сенат «доношение», в котором убеждал сенаторов, что ассигнация сделана Бракером «по ветрености и легкомыслию его для шутки», и просил заменить ссылку солдатской службой[164]. Итог разбирательству подвел император, наложивший на сенатский доклад об этом деле резолюцию: «Продержать в уважение молодости месяц на хлебе и воде. Александр. 18.11.1802»[165].

Дело еще одного такого же несостоявшегося фальшивомонетчика, служащего Ассигнационного банка коллежского регистратора Владимира Алтмана в том же 1802 году рассматривала Палата уголовного суда Петербургской губернии. Этого восемнадцатилетнего юношу обвиняли в том, что «он из белой бумаги каковая в аглицком магазине употребляется на обертки, расположась делать ассигнации, и сделал одну двадцати пяти рублевого достоинства. Но оная показалась нехороша, которую оставя у себя на квартире в ящике неуничтоженною, начал делать другую. Сие удалось сделать хорошо»[166]. Ассигнации, как показала экспертиза, «были писаны тушью из примерной не фальшивой ассигнации»[167]. Добившись некоторого сходства с настоящей 25-рублевой купюрой, молодой человек расплатился фальшивкой за вход в театр и получил сдачу 23 рубля 50 копеек. Столь успешная реализация «рукотворной» ассигнации подвигла начинающего мошенника нарисовать еще одну купюру и вновь отправиться в театр. Но на сей раз «завзятого театрала» разоблачили, задержали и сдали полиции. Как говорилось в судебном деле, В. Алтман «к деланию тех фальшивых ассигнаций приступил не от чего иного, как только по молодости лет и легкомыслию своему, полагая, что в театре за множеством людей не приметят той фальши»[168]. Но молодость в данном случае не спасла обвиняемого от сурового наказания. Тем более, что при обыске его квартиры были обнаружены обрезки настоящей «денежной» бумаги, украденные им из банка. Не нашлось и заступника в высоких чинах. Приговор гласил: «Лиша его чинов и дворянского достоинства и потом, заклепав в кандалы, сослать в работу вечно»[169]. Впрочем, император Александр и в этом случае смягчил наказание, начертав на докладе Сената: «Опре-делить вечно в солдаты в полки Сибирской инспекции»[170].

Эти молодые люди — преступники «по ветрености и легкомыслию». Разумеется, не они определяли характерный облик российского фальшивомонетчика. Российский исследователь А. В. Лобов, ссылаясь на данные русской уголовной статистики за 1874–1894 годы, утверждает, что «наиболее широко распространенный образ российского фальшивомонетчика в представленной источниковой и историографической базе — это мужчина средних лет (женщины привлекались крайне редко), выходец из крестьянского сословия, ранее привлекавшийся к уголовной ответственности»[171].

Действительно, крестьянское фальшивомонетничество «расцвело» в пореформенной России. Множество крестьянских мастерских оборудовалось в деревнях и селах. В сентябре 1863 года чиновник особых поручений Малыгин доложил в министерство финансов, что он с подручными в селе Галузино на границе Псковской и Витебской губерний «окружив дом крестьянина Ивана Савельева Жука воинскою командою сделали внезапный обыск, причем нами найдено: доски с изображением фальшивых кредитных билетов 5-ти рублевого достоинства, литографский станок, иглы, знаки для клеймения нумеров на кредитных билетах, краски, приготовленные для делания кредитных билетов — растертые и в сухом виде, бумага и проч<ее>»[172]. В 1868 году чиновник особых поручений Н. А. Юревич и штаб-ротмистр Линев в доме старшины Дороховской волости Богородского уезда крестьянина Федора Титова «нашли заделанную в печке, медную гравировальную доску, для делания фальшивых трехрублевых билетов, а также валек с некоторым количеством зеленой краски и других принадлежностей»[173]. В доме крестьянина Сидора Лукина (дер. Титово Богородского уезда) они же «открыли (на заднем дворе в овине) спрятанный в подполье кулек, в котором оказались: 1) медная, искусно гравированная доска для фальшивых 5-ти рублевых билетов, с лицевой и задней стороны, и 2-е, краски, — синяя и белая, валек, для растирания их, бумага и прочие улики преступления»[174]. В июне 1873 года управляющий III отделением Собственной Его Императорского Величества канцелярии составил записку «для памяти». В ней значилось, что в деревне Алмае Вятской губернии «в доме крестьянина Василия Шустова, местною полицею найдено: 84 начисто отделанные фальшивые кредитные билета 5-ти рублевого достоинства и три такие же недоделанные; образец 3-х рублевого билета; трехрублевый билет с одною водяною сеткою; два станка, краски, мастика и другие вещества, необходимые для подделки кредитных билетов»[175]. В следующей такой же записке было отмечено, что в деревне Ревина Саратовской губернии в доме крестьянина Егора Сивохина при обыске нашли «520 экземпляров фальшивых кредитных билетов 3-х рублевого достоинства за № 264133, машину для подделки билетов, доски и другие принадлежности»[176].

Сельские фальшивомонетчики, как правило, включали в свой круг домочадцев, ближайших родственников или хороших знакомых. Как сообщал министру финансов атаман Войска Донского, раскрытая в поселке Ореховское Никольско-Покровской волости преступная шайка состояла из: фальшивомонетчиков братьев Федора и Фомы Пустовойтовых, распространителей поддельных билетов — их родственников — Данилы, Якова, Тимофея, Ульяны Пустовойтовых и Агафьи Кушнаревой, а также знакомых крестьян Степана и Марии Гуковых, живущих в Ростове[177].

Крестьянское фальшивомонетничество было неоднородным. В полицейских рапортах фигурировали как одиночки и небольшие группы, так и сообщества с разветвленной сетью сбыта в нескольких губерниях. И если мелкие провинциальные фальшивомонетчики это в основном представители беднейшей части крестьянства, пытавшиеся через преступную деятельность решить насущные бытовые задачи, то преступные группы регионального масштаба представляли собой сеть сбытчиков по деревням и уездным городам, с одним или несколькими профессиональными производителями во главе[178].

В центральных губерниях России, в Сибири, в Царстве Польском и губерниях Западного края возникали региональные центры производства фальшивых денежных знаков. Одним из таких мест являлось село Красное, расположенное под Костромой. С 1830-х годов село стало широко известно как центр русского ювелирного искусства. Изготовленные красносельскими мастерами недорогие серебряные и медные украшения, штампованные образки, крестики, мелкая серебряная посуда расходились не только по всей России, но и в Персии, и в балканских государствах. Во второй половине XIX века в Красном и его окрестностях насчитывалось около двух тысяч кустарей, занимавшихся ювелирным ремеслом.

Как свидетельствуют документы, деревенские умельцы помимо традиционной продукции поставили на поток и выпуск фальшивых денег. Так, в апреле 1874 года министр финансов М. Х. Рейтерн, отмечая небывалое распространение в Костромской губернии поддельных кредитных билетов, писал: «Центром этой преступной промышленности представляются село Красное (Костромского уезда) и село Вычуга (Кинешемского уезда), откуда фальшивые билеты расходятся в огромных размерах по всем торговым селам как Костромской, так и соседних с нею губерний, а равно на Нижегородскую и другие ярмарки»[179].