Главный герой. Сборник рассказов

— Ишь, ты! А что, так и давай. — Мужичок протянул Валере свой спиннинг. — Вот у меня таких два, пойдёт?

— Это чё? «Максимус Вайлд»? Пойдёт, конечно! На что, отец?

— Твоя возьмёт, отдам тебе спиннинги и ящик коктебельского коньяку в придачу. А моя — ты мне два билета в дельфинарий.

— В дельфинарий? — усомнился Валера.

— Для внучки, — мужичок погрустнел. — Болеет она. Астма сильная. Умирает.

— Замётано! — уверено пробасил Валера. — Вот как раз мой сосед идёт. Ренат, подойди, пожалуйста!

— Здорово, отцы! Что за шум, а драки нету? — Ренат, похожий на теннесиста, с туго набитым снедью целлофановым пакетом, вяло подошёл к машине. Его сын Эмиль — мальчонка лет десяти, семенил следом, тщетно борясь с мороженым в протекающем вафельном рожке.

— У нас тут спор вышел с… — Валера вопросительно посмотрел на мужичка.

— Никодимычем меня звать.

— … с Никодимычем. Про рыбалку. Разбей?

Валера протянул Никодимычу руку. Ренат с наигранным размахом стукнул ребром ладони по их рукопожатию и обратился с мальчонке:

— Эмиль, может, и нам с ними? Удочку-то видел у хозяйки? За домом валяется.

— Ага! — просиял Эмиль, и мороженое победоносно чвакнулось ему на сандалию.

Вечером в поросшем виноградом утлом дворике Валера подливал в пузатую гранёную кружку пиво, без умолку бахвалился, как весь Брянск по его лестницам вверх-вниз бегает и наставлял Рената с Эмилем: то крючок они ни тем узлом крепят, то леску не в ту сторону наматывают.

Назавтра, в утренних сумерках, на берегу, в условленном месте Ренат с видом старого капитана оглядывал неприветливый морской простор, сунув руки в карманы шорт. Рядом гордо разматывал удочку Эмиль. Озорной бриз разносил по пляжу ритмичный скрип — Валера, сидя на заднем сиденье своего старого опелька, усердно вкручивал штопор в пробку «Древнего Херсонеса». Пришёл понурый Никодимыч.

— Подвёл я вас, ребята, — начал он повинным тоном. — Не могу я сегодня: в Симферополь надо ехать, за лекарством.

— А! Значит, проиграл! — обрадовался Ренат.

— Тс-с! — нахмурился Валера. — Для внучки? Внучка у него больная.

— Да, завезли редкое лекарство, немецкое. Хорошо помогает, но дорогущее, чтоб его мать. Не знаю… Ещё денег надо у кого-то занять. Наши-то тут все нищие. — Никодимыч ссутулился и смотрел в сторону.

— Точно: не можешь избежать болезней, постарайся избежать врачей, — веселился Ренат. — Сказал… кто-то…

— Сколько надо-то? — Валера смотрел исподлобья. Ему почудилась слеза на ресницах Никодимыча.

— Ай-х! — махнул рукой Никодимыч. — Не спрашивай! Десять тыщ гривен.

— Двадцать пять тысяч рублей? — подсчитал Валера. — Ладно, отец, я тебе одолжу. Поехали!

— Да? Спасибо! — засуетился Никодимыч. — Я отдам! Послезавтра получка. Всё верну! А половим завтра с утра. Здесь. Сюда же приходите. Ренат! А спиннинги и червей я вам оставлю пока. Вот! — он протянул Валере несколько влажных газетных «котлет».

На следующее утро мизансцена повторилась. Ждали только Никодимыча. Валера на ощупь отыскал на фирменной рыбацкой безрукавке нужный карман со штопором и разделил с Ренатом утренний «Древний Херсонес». Никодимыч задерживался. На излюбленное место потянулись рыбаки.

— Мужики! — крикнул Валера. — Никодимыча не видали? Приехал он из Симферополя?

— Кого? — с недоверием прозвучало из толпы.

— Никодимыч, — пояснил Валера, потирая щёку пальцами, — чёрный такой в красный рубахе.

— Д’эт приблудный какой-то. У магазина болтался. А там хрен его знает.

Рыбаки ушли. Показалось солнце. Угрюмый морской пейзаж сменился лазурной бликующей феерией. Эмиль кое-как ухватил реющую на ветру леску, взвизгнул, уколов палец, и принялся лепить на крючок хлебный комочек. Валера уступил ему пачку червей — на хлеб-то дело безнадёжное. Но Рената с Эмилем улов не интересовал. Они наслаждались ловлей. Насаживали наживку, закидывали крючок, меняли места. Свободные от обязательств и рыболовных техник, они шумели и смеялись. И на семьдесят метров им можно было не забрасывать. Пенопластовый самопальный поплавок прыгал на волнах метрах в двух от берега. Под ним даже крючок проглядывал сквозь зеленовато-голубую толщу. А вокруг крючка бесчинствовала рыбья мелюзга, стремительно и методично пожирая приманку.

— Тут уж не до промышленной рентабельности, — заключил Валера, тоскливая наблюдая за исчезновением очередного червяка. — Да-м… Пять килограмм форы…

Эмилю удалось-таки поймать зелёную полосатую рыбёшку. Счастливый пацан бегал по пляжу в поисках тары для добычи. Валера достал из сумки-холодильника оставшиеся свёртки-котлеты и вытряхнул червей в воду. Прибой выносил их с минуту-другую на песок, а после смыл окончательно.

Ренат сдвинул брови и задумчиво хмыкнул:

— Знаешь, я этого Никодимыча твоего вроде в Геленджике видел в прошлом году. И раньше. В Лоо, в Сочах. Да много где. А, может, это и не он был.

Открыли ещё две бутылки вина. Сели на песок и молча выпили. Потом ещё две. Валера хотел подняться, но сразу у него не получилось. Он лёг на бок, перекатился на живот, встал на четвереньки, потом сел на корточки. И тут же упал на спину. После третьего раза он научился падать с корточек вперёд. Теперь он с живота сразу переходил на четвереньки, минуя перекаты. В очередной раунд Валериной борьбы, Ренат, как паук, подполз к нему и подставил колено. Валера опёрся на него, поднялся и великодушно, с видом героя, спасающего немощного, подал Ренату руку.

С берега подул крепкий ветер и на море поднялась волна. Эмиль нашёл консервную банку и теперь озаботился поисками тени. Валера, ступая с осторожностью канатоходца, вошёл по колено в воду, извлёк из потайного кармана безрукавки пачку пятидесятигривенных банкнот и стал по одной кидать их в море. Подошёл Ренат. В его глазах застыл немой ужас. Валера располовинил пачку и протянул часть денег Ренату:

— Тс-с! — Валера покачивался в такт волнам. — Бр-сай!.. Бр-сай!

Ветер подхватывал купюры, вертел в воздухе — то ли обнюхивал, то ли рассматривал — и шлёпал их на воду, будто клеил на стену. Не успела пачка закончится, за Валерой пришла жена. Вдвоём с Ренатом они погрузили его на задний диван опеля. Садясь за руль, Валерина жена обозвала Рената пьянью:

— Ребёнка постыдились бы! — бросила она и хлопнула дверцей.

Машина тронулась. Под днищем зашелестел песок. Валера приподнялся, хотел помахать Ренату, но пляж уже скрылся за береговыми дюнами.

Два дня Валера мучился похмельем. Неделю спустя закончился отпуск. Через месяц началась осень. А через год и гривны прекратили хождение.

Тёплый ветер

В пыльном городе под радостный птичий аккомпанемент суетилось лето. Тёплый ветер раздувал тюль, пугая солнечных зайчиков. В тесной комнате с плакатами поп-див на стенах ловкие мастерки скребли по кирпичам, шлёпая раствор в такт сердцебиению Кира.

— Нет! — Кир ощупывал растущую перед ним стену. — Не сейчас! Почему я? За что?

Он пнул дошедшую до пояса кладку:

— Щас брат придёт! Мы вам покажем! Дэн!

Скрёб. Шлёп.

— Ладно. Чего вам надо? Ещё десять минут, а? — канючил Кир. — Договоримся!

Кладка зажала грудь, мешая двигаться. Губы Кира дрогнули:

— Всё было напрасно! Учёба, работа, семья! Зачем? Хоть вешайся!

Кирпичи коснулись носа. Внезапно безнадёжная сырость каменной могилы дала облегчение:

— Пусть! Замуровывайте! Чего уж, — засмеялся Кир. — Я вылезу и сбегу. У меня велосипед, лыжи. Лариске из первого подъезда впердолю.

Стена качнулась, кирпичи растрескались.

Вбежал Дэн с бутылкой колы под мышкой:

— Кира, я оплатил Интернет! Запускай Контру! Быстрее!

— Не, я к Лариске. Кстати, папину байдарку не видел?

Родина

Поначалу я никак не мог нормально сдать отчет в пенсионный фонд. Год за годом меня вызывали, выписывали унизительно мелкий штраф и журили. За это время сумерки прокуренных казематов со вздутым паркетом сменились просторными комнатами с халтурным ремонтом, где за учительскими столами сидели тётеньки в вязанных кофтах. Имена их, набранные щедрым кеглем, бросались в глаза из приляпанных к стенам файликов. Груды папок с делами таких же путаников, как я, производили впечатление срочной эвакуации. И вот, сижу я перед одной такой тётенькой, оправдываюсь, полушутя: «Совесть моя перед Родиной чиста. Я всегда делаю, как мне Родина велит». Она мне, мол, ай-ай-ай, будет штраф. Я признаюсь: «У меня с Родиной вообще только коммерческие отношения. Если Родина востребует, всё возмещу». Смотрю, тётеньки посмеиваются и переглядываются всё время. Думаю, хорошая шутка, что ли? Нечаянно взглянул на стену, а соседняя тётенька — Родина Н… Ф… Нынче там пластик, окошки, терминалы, мониторы. Лишний раз с Родиной уже не пошутишь.

За околицей детства

Юрка слез со скрипучей железной кровати. Поправил в шкафу кремовые льняные брюки и джинсовую рубашку — мамин подарок. Сегодня вечером он наконец-то их наденет. Юрка умылся, натянул треники и, борясь на ходу с футболкой, прошлёпал босиком в сени. Там на низенькой скамейке лежал рубль, прижатый пустой трёхлитровой банкой. Юрка сунул ноги в бабушкины резиновые чуньки и потопал на улицу, подхватив банку и деньги.

Обойдя несколько огородов, он подкрался к дому, окружённому кустами сирени. Привстал на цыпочки и постучал в окно:

— Коляныч, — шёпотом позвал Юрка.

За отворившейся со скрипом и дребезгом створкой появилась белобрысая заспанная физиономия:

— Юрец, опять ты? Сходи сам, чё я? Барбарисовна спрашивала, чё ты сам не ходишь?

— Колян, бабушка сегодня шаньги печёт, я тебя три принесу. Нет, хочешь, четыре?

Колька скуксился.

— Пять? — обречённо уточнил Юрка.

— Да не надо мне… Давай банку, — Колька вылез в окно.

Минут через десять он вернулся с молоком:

— На, держи.

Юрка поблагодарил.

— Юрец, вечером собираемся на затоне, придёшь? — Колька щурился на солнце. — Или опять нет?

Юрка пожал плечами:

— Приду, может.

— Приходи. Мне без тебя скучно, — Колька пнул камень. — Я у деда сигарет натырил. Картохи спечём. Дашку проводим.

— Дашку? — насторожился Юрка.

— Внучку Барбарисовны. Завтра уезжает. Да ты её не знаешь. Она ж на неделю всего приехала, а ты с нами не ходил. Ладно, Юрец, приходи вечером. — Колька махнул рукой и полез в окно.

Дома Юрка достал брюки и рубашку. Теперь стыдно не будет. Но к вечеру засомневался. Все ж поймут! Он будто в уме монетку подбрасывал: идти — не идти. Но сам же не давал ей упасть, а подбрасывал снова и снова. Вошла бабушка:

— Куда эт наряжаешься-то? Жениться никак собрался?

— Не, ба, я с ребятами на затон.

— До утра, что ль?

Юрка кивнул. Бабушка покачала головой и, вздыхая, поковыляла на кухню.

Притворив дверь, Юрка обстоятельно переоделся. Расстёгивал и застёгивал верхнюю пуговицу, расправлял рубаху под брюками, поправлял ремень.

Дверная ручка показалась Юрке необычно холодной. Он постоял, держась за неё, потом выключил свет и сел на кровать. В голове снова полетела безответная монетка. Юрка несколько раз подходил к двери, но выйти так и не решился. Через окно он видел светящуюся точку — костёр на затоне. Сейчас там Даша. Даша. Сколько раз он повторил её имя? Юрка решил твёрдо: завтра он с ней поговорит. Он никак не может позволить ей уехать просто так. Ну и что, что она на год его старше? Ну и что, что ей уже четырнадцать? Утром, пораньше, он спрячется в малине у дома Барбарисовны. Даша рано или поздно выйдет, и Юрка ей откроется. Он раз за разом прокручивал план. Повторял и повторял одни и те же слова. Пока не заснул.

Когда Юрка открыл глаза, светало. На часах — начало шестого. «Скоро Барбарисовна на утреннюю дойку пойдёт, надо успеть проскочить», — Юрка приоткрыл дверь и, стараясь не скрипеть половицами, прошмыгнул в сени, а оттуда на улицу. Пока он добежал, брюки пропитались росой. Приходилось то и дело их подтягивать.

Юрка вспомнил, что и тогда поутру сел зябкий туман. Барбарисовна замешкалась с подойником и пока переливала молоко, из-за тюлевой завеси в сени вышла девочка. Ростом чуть повыше Юрки. Платье в продольную полоску без рукавов. Распущенные волнистые волосы до пояса. Пахло от неё сеном, земляникой и сдобой. Она ела ватрушку. Юрка покраснел. Когда в школе они с пацанами говорили о девчонках, он именно такую себе представлял.

— Хочешь? — девочка приготовилась отломить румяный край булки.

— М-э а-а… — промычал Юрка, во рту пересохло.

— Тебя как звать? — девочка облизала измазанный творогом палец.

— Юрок, — с готовностью ответил Юрка, — Юра, Юрий.

— А меня Даша, — сказала она и ушла в дом.

Как пришёл домой в обнимку с банкой молока, Юрка не помнил.

— Отпусти бутылёк-то, — улыбалась бабушка. — Ты, чё ли, русалку увидал?

— Нет, — встрепенулся Юрка. — Ба, тебе перекопать ничего не надо? Может, прибить чего?

Бабушка обеспокоилась:

— Не заболел ты, Юрок, а?

За полдня в огороде аппетита Юрка не наработал. Сидел, смотрел, как стекает с ложки грибной суп. Только два стакана компота выпил.