На 127-й странице. Часть 3 (СИ)

— Учитель, — обратился он к Лю, когда отпущенные два дня прошли. — Все эти упражнения развивают голову.

— Или не развивают, — улыбнулся Лю.

«Или не развивают,» — тогда эхом повторил за учителем О’Хара. Но покидая учителя, он был точно уверен в одном. Тот Патрик, что пришел к учителю два года назад, и тот Патрик, что прощался с учителем сейчас, были разными людьми.

«Что же им показать?» — подумал О’Хара, а потом развел руки в стороны и сделал присед на одну ногу. Обычно учитель после этого привешивал на каждую руку по ведру, в которое подбрасывал камешки до тех пор, пока Патрик не падал без сил.

Девочки захлопали. Ободренный Патрик выпрямился, но тут же нагнулся, коснулся ладонями поля и, оттолкнувшись ногами, стал на руки.

А потом запел песенку, которой давно обучил его Жан.

Ксавье де Боншон полюбил принцессу,

И знаки внимания ей уделял:

Изысканно кланялся направо, налево

И в звонких песнях ее воспевал…

Патрик пел и делал небольшие шаги руками. Его лицо наливалось кровью, сердце частило, оказавшись в непривычном положении, но О’Хару в тот момент беспокоила другая мысль. Не стерлась ли подошва на его ботинке? Ведь теперь она была видна всем. Но девочки и их мадам были в восторге. Они все вместе ему подпевали. Когда он допел песню и вернулся на ноги, вокруг дружно захлопали.

— Молодчина, — сказала Люси. — Но нужно что-то другое, чего бы боялись.

— Могу ножи метать, — ответил запыхавшийся Патрик. Правда, лучше всего он управлялся с каменными шарами. Шар круглый. Ему все равно, как лететь. А ножики … они такие своенравные.

— Отлично, — неожиданно согласилась Люси. — Попробуй в эту стену.

— Обои попортятся, — сказал Патрик.

— Ничего, — махнула рукой хозяйка. — Все равно хотела их менять.

— Тогда пусть одна из девушек станет к стене, — сказал О’Хара. Сказал и только потом подумал, что еще никогда этого не делал. Не было случая. Аплодисменты девочек его раззадорили. Хотелось чем-то удивить зрителей, вот и выпрыгнуло необдуманное предложение.

Он посмотрел на затихших девочек и успокоился. Никто их них не горел желанием стать мишенью.

«Ну, и слава богу,» — подумал О’Хара, но в этот момент одна их девочек, а именно Жизель, подошла к указанной мадам стене и прижалась к ней спиной. Отступать Патрику уже было поздно.

Люси принесла с кухни ножи. Он были разными: большими и маленькими, тяжелыми и легкими — и Патрик еще раз пожалел о своем необдуманном предложении.

— Разведи руки в стороны, — сказал он Жизель. — И главное — стой неподвижно.

Девушка его послушалась. Руки, как ветви тонкого деревца, поднялись в стороны и застыли.

«Долго она их так не продержит,» — подумал Патрик и не стал тянуть.

Первым он бросил самый большой нож. От него плохо пахло. «Мясо что ли режут?» — подумал Патрик. Нож воткнулся рядом с головой Жизель. Девочки ахнули, а лицо живой мишени стало еще бледнее. Но Патрик всего этого не слышал. Снова заболело то место на голове, куда много лет назад своим пальцем ткнул учитель. Второй нож, чуть меньше первого, нашел свое место с другой стороны головы девушки.

— Тук, тук, тук, — проговорили оставшиеся ножи и застыли с разных сторон рук Жизель.

— Браво! — сказала Люси. — Это надо будет показать нашим клиентам. Пусть знают, кто охраняет моих девочек.

Так и повелось. Один раз в неделю, как правило, в пятницу Патрик метал ножи. Люси заказала большой деревянный шит, который до поры до времени стоял закрытый шторой. Штора отодвигалась, выходила Жизель, так как другие девочки наотрез отказались участвовать в этом. Ножей было уже десяток. Патрик сам купил их на парижском рынке. Когда он заканчивать метать, ножи повторяли силуэт Жизель. Девушка уходила, а Патрик делал мрачное лицо и предлагал, имевшимся на тот момент клиентам, самим попробовать постоять у щита. Желающих не находилось.

Но это было раз в неделю. Все остальное время Патрик сидел в уголке ресторана, за небольшим столиком, делая вид, что происходящее вокруг, его не интересует. Зато клиенты его прекрасно видели и помнили его мрачное предложение стать живой мишенью.

Так что в заведение мадам Люси всегда было тихо и спокойно, если не считать звуков доносившихся из комнат девочек. Спокойствие, уют и полное удовлетворение мужских потребностей — именно за этим к Люси приходили ее клиенты.

***

— Мадам, — как-то спросил у Люси Патрик, проработав неделю. — А зачем вам нужен охранник?

— Почему ты спрашиваешь? — удивилась Люси.

— Все ваши клиенты такие спокойные люди! — объяснил он. — Еще не было случая, чтобы кто-то буянил.

— Ах, Патрик! — вздохнула хозяйка заведения и присела к нему за столик. Было раннее утро, клиентов не было, девочек еще не привезли, и она могла это себе позволить.

— Понимаешь…, - сказала она. — Если грядку не пропалывать, то урожая не будет. Главное, вместе с сорной травой не выбросить полезные всходы.

— Получается, что я — что-то вроде садовника?

Люси засмеялась.

— Не обижайся Патрик, но садовник тут один — я, — сказала она, вставая из-за стола. — А ты… что-то вроде мотыги.

«Что ж,» — подумал Патрик. — «Садовник тоже многого не сделает без мотыги». — И совершенно не обиделся.

Сцена 3

Жизель на самом деле была не Жизель, а Вивьен. Под этим именем она прожила худшую, как она считала, часть своей жизни в предместье Парижа.

Когда в доме совсем не осталось еды отец отвел ее в заведение, где мужчины развлекались с женщинами. Хозяйка заведения, которую звали мадам Люси, сначала отмахнулась от девушки, но потом в ее глазах появился огонек интереса. В результате отец Вивьен получил небольшую денежку, и дочь больше никогда не видела своего отца.

Выяснилось, что некоторым мужчинам, которые приходили в заведение мадам Люси, нравились худышки. Так Вивьен стала Жизель. С тем, что делали с ней мужчины, Вивьен смирилась. Люси объяснила ей, что останься она деревне, с ней делали бы то же самое, только за это она не получала бы денег.

«А еще,» — добавляла про себя Вивьен, — «У меня есть крыша над головой и много еды». Хотя с этим были проблемы. За первый месяц новой жизни она стремительно пополнела.

Мадам Люси это не понравилось. Она грозила выгнать ее на улицу, если та не похудеет вновь. Пришлось уменьшать порции и жить в постоянном чувстве голода. А еще терпеть насмешки других девушек, работавших в заведении мадам Люси. Одна из них, толстушка Адель часто подшучивала над Вивьен.

— Ты не туда попала, — говорила та, макая хлеб в жирную похлебку и отправляя его в рот. — Тебе бы к монахам. Те бы сразу из тебя святые мощи сделали.

Шутки других девушек не особо трогали Вивьен, только обедать всем вместе было невыносимо. Ей давали всего несколько ложек похлебки и никакого хлеба. Смотреть, как другие с аппетитом поглощают свои порции, было тяжело.

Неожиданно помог новый охранник. Он предложил ей приезжать в заведение пораньше, и они, до начала ее работы, вместе совершали длинные прогулки, с которых Вивьен возвращалась усталой, но зато не надо было уменьшать порцию завтрака. А еще с ее лица ушла бледность. Это было плохо. Тот же месье Ларош восхищался именно бледностью ее щек. Но эта проблема легко решалась специальной пудрой, и к этому привередливому клиенту она являлась настоящей серенькой «мышью».

Прогулки с охранником, которого звали Патрик, появились не просто так. В заведении мадам Люси было принято, что охранник мог быть с любой из девушек заведения один раз в неделю. Когда Патрик только начал работать у них, то Адель решительно заявила, что он, в первую очередь, придет к ней. Но вышло по-другому. Рано утром охранник пришел в комнату Вивьен. Та поняла цель его прихода и стала раздеваться, но мужчина остановил ее. Он сел рядом с ней на кровать и стал рассказывать о том, что видел в других странах: о людях, странных животных, как они живут, что едят. Вивьен нечего было рассказать в ответ. Так она и сказала. Это вызвало смех Патрика, и он обнял ее за плечи. Так они посидели немного. Это было непривычно. Мужчины обычно сразу начинали трогать ее за разные части тела и заставлять принимать разные позы. Никогда еще ни один мужчина не обнимал ее так. Вивьен чувствовала на своих плечах сильные руки Патрика, но они не давили своей тяжестью, а прикасались легко, словно мягкие крылья. Девушка поняла, что Патрик старается не причинить ей неудобств. Это была первая забота со стороны совершенно постороннего человека, которую Вивиен испытала. Когда-то давно так ее обнимала мать. На душе девушки стало тепло и спокойно. Она непроизвольно склонила голову на плечо Патрика. Тот повернулся к ней и поцеловал. Поцеловал в губы. Но этим Патрик не ограничился. Он начал целовать ей глаза, нос, приподнял волосы и стал целовать ушки. Все это он делал осторожно, также, как до этого осторожно обнимал ее за плечи. Что-то в душе Вивьен вспыхнуло, и она, обхватив Патрика за шею, прижала его к себе.

Дальше все произошло как обычно и не как обычно одновременно. В постели Патрик вел себя то слишком резко, то к нему снова возвращалась его осторожность в действиях. То он слишком крепко сжимал тело Вивьен, заставляя ее вспоминать других мужчин, то его руки начинали нежно скользить по ее коже, от чего сердце начинало сильно биться. Когда все закончилось, они молча лежали рядом. Девушка осторожно приподнялась на локте и взглянула в лицо Патрика. Его глаза были широко раскрыты, а на губах блуждала улыбка. На лбу ее любовника выступило несколько капель пота, намочив прядь рыжих волос. Вивьен протянуло руку, провела пальцами по лбу, зачесывая намокшие волосы своего мужчины назад. Это доставило ей удовольствие. Она стала повторять это движение, пока Патрик не поймал ее руку и не стал целовать в раскрытую ладонь.

— Спасибо, тебе, — сказал он.

После этого начались их ранние совместные прогулки. Патрик много и интересно рассказывал. Но даже и без этих рассказов просто идти рядом с ним было легко и приятно.

«Со стороны мы можем казаться небогатой супружеской парой на прогулке,» — думала Вивьен, но в конце концов приходилось возвращаться в заведение, где Патрик становился охранником, а она той, кем пользуются мужчины за деньги.

А еще, в свой день недели, Патрик стал приходить только к ней. Почему? Ему тоже нравились худышки? Или … или… в тот момент, когда Вивьен думала про это, она давала себе волю фантазиям, которыми она так увлекалась, что они занимали ее даже тогда, когда она работала, была с другими мужчинами. Если это случалось, то ее эмоции прорывались наружу, а ее клиенты приятно удивлялись.

— Я тебе нравлюсь, — сказал ей как-то месье Ларош, одеваясь. — Вот держи, купи себе чего-нибудь сладкого. — Толстяк дал ей несколько монет сверх положенной платы.

Одного дня Патрику и Вивьен стало не хватать. У нее был один выходной день, который девушка решила использовать для встреч с любимым. Другие девочки в свои выходные либо ехали на дом к пригласившему их клиенту, либо просто бездельничали. Вивьен в свой выходной стала приходить в маленькую квартирку, где жил Патрик. Сначала они ели что-нибудь вкусненькое, а потом она сидела коленях у Патрика. Иногда в такие моменты они просто молчали, наслаждаясь объятиями друг друга. А потом была только их ночь. Засыпая на плече у Патрика, она представляла, как в один из дней уедет с ним в те далекие страны, про которые он ей рассказывал.

Сцена 4

Поверхность океана была гладка, как зеркало. Если бы я этого сам не видел, то никогда бы в такое не поверил. Время от времени налетал легкий ветерок. Он на мгновение комкал сказочную гладь, но тут же быстро исчезал, словно устыдившись содеянного. Зеркало океана появлялось вновь, и в нем вновь отражались и отблеск звезд, и дорожка света Луны, которые уже показались на небе.

И вся эта красота была только для меня одного. Сиди и любуйся. Бесплатно и бесконечно. Я вспомнил, что подобное у меня уже случалось. Еще до того, как волна туристов из Китая захлестнула Европу, я побывал в Лувре и около часа просидел на скамеечке напротив «Моны Лизы». Нельзя сказать, что я какой-то особенный ценитель живописи, просто в тот день я порядочно находился по Парижу, и ноги требовали отдыха. Редкие посетители музея проходили мимо меня, но это никак не нарушало моего единения со знаменитой картиной. Говорят, что годами позже такое стало невозможно.

Вот и сейчас я в гордом одиночестве любовался красотами океана. Но красота снизошла на океан не просто так. Пропал ветер, который несколько часов гнал меня от берегов Цейлона за «Ливерпулем». И это произошло не внезапно. Ветер пропадал, снова появлялся, словно хотел меня предупредить. «Я скоро исчезну, так что имей это ввиду». Но я в тот момент был слишком возбужден, чтобы обратить внимание эти предупреждения. Да и если бы внял им, то все равно уже не мог бы что-либо изменить. В конце концов ветер пропал окончательно. Мой парус безвольно повис. Где-то вдалеке мигнули белые пятнышки парусов «Ливерпуля» и исчезли, а я остался один.

Возбуждение после происшествия в горах схлынуло, оставив после себя пустоту и разочарование. В голове блуждали обрывки мыслей. Почему я так поступил? Зачем пустился вплавь на этой лодочке? На что я надеялся? Что за глупость вернуться в прошлое силой разума? Последняя мысль из блуждающего сознания принесла сладость и горечь одновременно. Сладость, так как еще совсем недавно я истово верил, что смогу перенестись в прошлое, в свой потерянный мир, в те счастливые дни на берегу Красного моря. А горечь — от сознания, что это невозможно. Да, неведомо почему, под воздействием неизвестной силы, я оказался в параллельном мире, в теле другого человека, но… Чудеса, конечно, случаются, но крайне редко и не по-вашему «велению и хотению».

В остальном меня вряд ли можно было бы упрекнуть. Мне надо было убраться с острова, где меня не ждало ничего хорошего, я и убрался. Можно даже сказать, стильно убрался.

Усталость брала свое, и я попробовал улечься на основном бревне своей лодчонки. Попробуйте лечь на узкую доску и оставаться в таком положении неподвижно! Было неудобно, а любое движение грозило купанием в океане. Сидеть на бревне было более или менее сносно. Снизу, в стороны от бревна торчали крепкие палки, на которые можно было опереться ногами, но дальше к парусу по бревну прострогали лишь узкую дорожку. Быстро пробежать, поднять парус и обратно — на сидячее место. Для лежачего отдыха это совсем не подходило.

В конце концов я кое-как устроился: вытянулся, положил ногу на ногу, а руками уперся в те палки, которые предназначались для ног в сидячем положении. Благодаря штилю лодка была неподвижна, и я заснул. Ненадолго. Очевидно, во сне я попытался повернуться на бок и … оказался в воде. Не растерялся, выбрался обратно на свое бревно, но ложиться больше не пытался. Так и просидел до утра, клюя носом: то засыпая, то просыпаясь вновь.

Взошедшее над океаном солнце я встретил усталым и разбитым. Хотелось пить. Пришлось утолить жажду, выпив собственную мочу. Ну, что сказать? Если правильно настроиться, то пить можно. Чувствую, что с настроением в ближайшее время океан мне поможет.

Я вновь вытянулся на своем бревне, а лицо, от начинающего припекать солнца, прикрыл шляпой. Время от времени, я опускал свой головной убор в воду. Капли воды стекали со шляпы по моему лицу, испарялись и тем самым давали некую свежесть. Один раз на лицо из шляпы шлепнулась маленькая рыбешка, которую я случайно зачерпнул вместе с водой. Рыбешку я попробовал съесть. Откусил несколько микроскопических кусочков и сжевал, не почувствовав никакого вкуса. Удовольствия не получил, но понял, что от голода я не умру. Если и умру, то от чего-нибудь другого. Например, от того, что моя лодка развалится на части, а я окажусь в воде и там уже меня на вкус будут пробовать другие рыбешки, покрупнее.

Почему я подумал, что лодка может развалиться? Мне повезло, что на море не было серьезного волнения. Основное бревно лодки удерживалось в равновесии за счет балансира, другого небольшого бревна, которое крепилось к основному двумя жердями. Если поднимутся хотя бы небольшие волны, то либо эти жерди сами не выдержат волновой нагрузки, либо перетрутся веревки, которыми они прикреплены к основному бревну. Это, основное бревно потеряет равновесие и перевернется, а я окажусь в воде.

Боялся ли я умереть? Как ни странно, нет. Ведь получалось, что я, можно сказать, прожил две жизни вместо одной. Моя вторая жизнь получилась хоть и короткой, но весьма насыщенной. Грех было жаловаться. Но несмотря на это, умирать не хотелось. Не хотелось и все тут. И снова стали мучить вопросы, почему все так получилось? И неожиданно пришло объяснение. Ты с кем связался? С кем ты собрался бороться? С судьбой? Ведь затеяв эту возню с фондом для Терезы, не дав ей вернуться в Сан-Франциско и тем самым прервать ее путешествие, я ни много, ни мало замахнулся на рок. В тот момент играть по его правилам, которые привели к смерти Веры, мне показалось отвратительным. Я не мог вернуть Веру к жизни, но я мог в другом досадить тому порядку вещей, который происходит как-бы без нашего участия, и который принято называть роком или судьбой. Как выяснилось, я выиграл сражение, но проиграл кампанию. Судьба легко поставила меня на место, а вернее забросила на хлипкой лодочке в океанскую пустыню.

— Ну что? Поборолся? — я явственно услышал этот вопрос, словно тот, кто задавал мне его, был рядом. Я даже убрал шляпу с лица, приподнялся и огляделся по сторонам. Кого я хотел увидеть? Тот, кто задавал вопрос, сидел у меня в голове и хмыкал, наблюдая за моими действиями. — Будешь и дальше бороться?

Очень хотелось ответить утвердительно, встать в полный рост, пойти в атаку и … Теперь и я, и тот, кто сидел у меня в голове, хмыкали вместе. Я снова лег и накрыл лицо шляпой. Вот и вся моя «атака». Глупо было не признать, что я ввязался в спор с тем, кто был сильнее меня. Я могу сто раз повторить, что я не подчинюсь судьбе, но начнется шторм, я окажусь в воде, а потом вскоре пойду ко дну, и от количества моих ругательств вероятность такого варианта развития событий никак не уменьшится.

И я не смогу выполнить обещание, данное Вере. В каждом из нас сидит маленький, грязный человечишка, который время от времени всплывает из глубин сознания и нашептывает свои гаденькие мысли. Вот и сейчас он решил проявиться. «Какое обещание?! О чем ты говоришь?! Ей уже ничего не надо!» Самое противное было в том, что с такими предложениями было легко согласиться. Но не в этот раз. От мысли о том, что я забуду про то, как теряющая краски жизни Вера еле слышно, одними губами шепнула: «Обещаешь?», трудно стало дышать, а в лицо полыхнуло жаром, словно на нем не лежала мокрая шляпа. Я снова сел бревне и долго плескал в лицо морской водой.

Водные процедуры помогли, я почувствовал себя лучше. Но вопрос «Что же делать?» по-прежнему маячил в голове. С другой стороны, что есть судьба? Ее можно было бы, наверное, сравнить с рекой. Широкая, течение быстрое. И несет она нас родимых и вполне возможно даже не догадывается о нашем существовании. Мы сами «оживляем» судьбу, присваиваем ей сознательные поступки, словно реке есть какое-то дело до щепок, несущихся по ее волнам. Я попробовал поплыть против течения и выбился из сил. Просто выбился из сил, но попутно придумал сказку, как меня наказала судьба. А ее нет! Есть просто река. Можно попробовать добраться до берега, можно попробовать ускориться, но плыть против течения не выйдет. Образ реки получился таким … родным что ли. От этого захотелось нырнуть в ее воду, добраться до песчаного дна, потом вынырнуть, зажмуриться от плеснувшего в глаза солнца, лечь на спину и отдаться ее течению. Что в этом плохого?

«Нет,» — сказал я сам себе. — «Не буду я больше испытывать судьбу. Не буду пытаться плыть против течения. Куда река, туда и я».

Стоило мне об этом подумать, как что-то незримо изменилось вокруг меня. Вроде бы та же лодка, тот же океан вокруг и то же солнце на небе. Я закрутил головой, выискивая причину беспокойства. И нашел. На горизонте, там откуда поднялось солнце, воздух начал слега подрагивать, а потом темнеть. Через некоторое время он превратился уже в небольшое облачко дыма, а еще через какое-то время на горизонте появился черный корабль, нещадно дымивший своими двумя высокими трубами.

Я встал на своей лодочке во весь и рост и стал махать шляпой. Три широких взмаха, три коротких, а потом еще три широких. Надеюсь, что в этом мире есть азбука Морзе, а сигнал бедствия «спасите наши души» передается таким же образом. Когда от этой «азбуки морзе» стали отваливаться мои руки, над океаном раздался мощный гудок, потом еще раз и еще. Меня заметили. Я устало опустился на свое бревно и стал ждать.

Сцена 5

После почти двух дней одиночества в океане, черный, надвигающийся корабль, казался громадным. То ли капитан корабля приказал довернуть штурвал, то ли это вышло случайно, но вся эта махина, тормозя обратным ходом, медленно проплыла мимо меня и остановилась всего в нескольких десятков метров от моей лодки.

— Эй, на лодке! — крикнули с корабля по-английски. — Помощь нужна?

«Что это, если не знаменитый английский юмор?» — подумал я. Юмор, потому что я уже полчаса вымахивал три буквы: С. О. С. - спасите наши души. А этот, судя по голосу, молодой англичанин спрашивает нужна ли мне помощь. Ладно, пошутим и мы.

— Подбросьте до Адена, если не трудно! — прокричал я. Но в горле все пересохло, и я был совсем не уверен, что меня поняли.

Однако, с борта, остановившего корабля, сбросили веревочную лестницу. Как видно, лодку за мной отправлять никто не собирался.

Пришлось самому подгребать к кораблю. В результате запыхался и натер мозоли на обеих ладонях. Зацепился за лестницу, которая стала тут же извиваться подо мной. Я пару раз хорошо приложился о железный борт корабля пока добрался до его верхнего края. Схватился за протянутую руку и перебрался через фальшборт на судно.

Протянувший мне руку англичанин был молод, лет двадцать-двадцать пять. Черная форма, похожая на ту, что носил капитан Хемпсон на «Пасифике», только у этого молодого человека двубортный длиннополый пиджак был перетянут ремнем, на котором висел внушительный кортик. Не шпага, конечно, но и не ножичек какой-нибудь. Приятное лицо, доброжелательная улыбка и крепкое пожатие, которое он тут же ослабил, когда увидел, что я скривился о боли. Ладони, натертые веслом, не стали себя чувствовать лучше после подъема по веревочной лестнице.

— Позвольте взять ваше судно на абордаж, — сказал я. — Деньги и женщин ко мне в каюту, остальных — за борт.

Моя шутка была принята. Встречавший меня молодой человек еще шире заулыбался и представился.

— Лейтенант Вильям Хантингтон, — сказал он. — Рад приветствовать вас на «Дефендере».

— Энтони де Клер, — с удовольствием улыбнулся в ответ я. — Терплю бедствие. Если не трудно, то подбросьте до Адена.

— Подбросить? — удивился лейтенант.

— Помочь добраться, — пояснил я.

— А, — понимающе заулыбался молодой человек. — Это будет решать капитан, но если вы порадуете нас своей историей, то я думаю, что он будет не против.

— Тем более, что мы туда и идем, — рассмеялся он. — Пойдемте я провожу вас к нему на мостик.

— Мне бы воды, — не выдержал я. — А потом я готов идти не только на мостик, но и на эшафот.

Лейтенант засмеялся, крикнул кому-то, и вскоре я глотал из зеленой стеклянной бутылки теплую, но, как мне показалось, очень вкусную воду.

***

Капитан встретил меня без улыбки. Молча окинул взглядом мой помятый костюм и нехотя спросил:

— Кто вы?

— Энтони де Клер, графство Херефорд, — представился я, припомнив название графства из писем, которые писала мать Деклера.