Труды по истории России

Сергей СОЛОВЬЕВ

Труды по истории России

*

Серия основана в 2001 году

© ООО «Издательство Астрель», 2003

НАЧАЛА РУССКОЙ ЗЕМЛИ

I

Три условия имеют особенное влияние на жизнь народа: природа страны, где он живет; природа племени, к которому он принадлежит; ход внешних событий, влияния, идущие от народов, которые его окружают.

Россия есть обширнейшее государство в мире, заучиваем мы с малолетства; в летах зрелых стараемся уразуметь смысл этих слов. Чрезвычайная величина органического тела заставляет предполагать особенные условия для поддержания его строя, равновесия частей; заставляет опасаться за существование этих условий в достаточной степени, за прочность тела; заставляет опасаться возможности раннего его распадения. Если обширное государство произошло путем завоевания разных народов одним каким-либо, то непрочность его очевидна; если произошло путем распространения одного народа по обширной стране, — народа, постепенно крепнувшего в своем государственном строе, то это явление предполагает чрезвычайную медленность движения, отсталость сравнительно с другими государствами, занимающими меньшую область, ибо все государственные отправления в обширной области должны совершаться медленно, особенно когда государство представляет обширную страну с относительно небольшим, разбросанным по ней народонаселением. При таком отношении в несплоченные ряды народонаселения удобно проникают чуждые, неудобоваримые в народном организме элементы; кроме того, несплоченные части народонаселения должны приводиться в связь и общее движение внешней силой, отчего правительственная деятельность должна достигать крайнего напряжения, не встречая подмоги в крепко сплоченной массе народонаселения. Внутренний процесс развития совершается здесь чрезвычайно медленно; равновесие между частями устанавливается очень нескоро; жизненные силы народа по разным обстоятельствам приливают то к тому, то к другому концу, вследствие чего происходит перенесение правительственных центров, столиц из одного угла в другой, что именно необходимо в обширной стране: в небольшой комнате владелец ее, сидя в середине или в одном углу, легко видит все, что делается вокруг него, и все у него под руками, далеко ходить не нужно; в помещении обширном с середины, а тем менее из утла не видно, что происходит в других частях здания; имея надобность в чем-нибудь, находящемся в одном углу, должно совершать туда долгие переходы и остановки. Хорошо защищена обширная государственная область природными границами — внутренний процесс развития совершается правильнее и спокойнее, причем народ занятый этим внутренним процессом, долго живет особой жизнью, может навсегда остаться при ней, затвердев в известных, выработанных им формах цивилизации, потерявши способность к дальнейшему движению. Дурно защищена государственная область природой, имеет открытые границы — народ должен с постоянным, напряженным усилием отстаивать главное свое благо — независимость; должен вести постоянную, тяжелую борьбу с соседями, которая мешает внутреннему процессу развития совершаться правильно, постепенно, вынуждает народ для уравнения себя в средствах борьбы с другими народами спешить приобретениями этих средств, быстрее должного вытягиваться в росте своем, что не может не иметь также вредных последствий для организма государственного.

Если Россия есть обширнейшее государство в мире, то в ее истории мы необходимо должны встретиться с известным рядом указанных неудобств — неудобств, являющихся в высшей степени именно по отношению к чрезвычайной обширности страны. Но если народ вынесет все эти неудобства, преодолеет препятствия, встречавшиеся ему на долгом пути развития; если успеет образовать государство, крепкое единством своего народонаселения, крепкое соответствием числа этого народонаселения пространству, по крайней мере в важнейших частях своих, наконец, крепкое цивилизацией, которая все более и более уничтожает природные препятствия и главное из них — отсутствие удобных путей сообщения, уничтожающих пространства, — если народ успеет образовать такое государство, то обширность его станет обратно условием в высшей степени благоприятным, условием внешнего могущества и внутреннего процветания, ибо при равно благоприятных условиях тело большее необходимо сильнее меньшего.

Страна, которую мы называем Россией, природою назначена быть обширнейшей областью единого государства, представляя в европейской части своей равнину. Долина, как бы мала ни была, условливает особность народную и политическую, ибо горы разделяют народы; равнина, как бы обширна ни была, условливает единое государство, равняя однообразия и народонаселения соответственно собственной равности и однообразию. Безводные степи подобно высоким горам разбивают народы на отдельные государства; но в собственной России таких степей нет; напротив, обширности равнины соответствуют многочисленные и большие реки, почти переплетающиеся своими притоками, составляющие водную сеть, которая опутывала народонаселение и не давала частям его возможности обособляться. Северная Азия, отрезанная от остальной Азии пустыней и отделяясь от Европейской России горами невысокими, переход через которые незаметен, естественно примкнула к последней.

Природа условила обширнейшую государственную область и тем условила медленность развития страны, образование в ней особого мира, которому следовало долго жить вне общей жизни народов именно вследствие медленности, трудности процесса внутреннего развития. Теперь надобно обратить внимание на то: другие природные условия во сколько были благоприятны или неблагоприятны, во сколько могли противодействовать влиянию обширности страны или усиливать это влияние.

Известны благоприятные условия, которые сделали из Европы страну света, самую любимую историей. Эти условия состоят в умеренности климата, в гармоническом сочетании форм, в расчленении ее и наибольшей длине береговой линии, что дает сильное влияние морю, общителю народов. Но, говоря об этих условиях, столь благоприятных развитию народной жизни, надобно разуметь Европу Западную, ибо Восточная этих условий лишена, представляя обширнейшую равнину с малым относительно прикосновением к морю, с суровым континентальным климатом. Лучшие по природным условиям страны скорее приходят к исторической деятельности, чем худшие, ибо первые привлекают к себе народонаселение, а вторые населяются медленно, и этим вполне объясняется, почему в Европе сначала на историческую сцену являются полуострова Средиземного моря, потом приходят на нее средние части, далее северо-западные и после всех восточная окраина — наша Россия.

Это явление, что Россия, хотя и позднее других частей Европы, выступила, однако, на широкую историческую сцену, вошла в общую жизнь европейских народов, и, главное, вошла в нее с могущественным влиянием, — это явление есть следствие характера господствующего народонаселения ее, славянского, принадлежащего любимому историей арийскому племени. В сильной природе этого племени лежала возможность преодоления всех препятствий, представляемых природой-мачехой, возможность цивилизации страны и важное значение ее историческое.

Когда и по каким обстоятельствам арийцы-славяне явились на восточной европейской украйне — этот темный доисторический вопрос, ведущий к одним шатким догадкам, не имеет для нас важности. Для нас важны условия, в которых изначала нашлось это племя здесь, и все известия о стране, идущие из глубокой древности, имеют для нас значение в той мере, в какой они уясняют нам эти условия.

В каждом отдельном, значительно обширном государстве отдельные его части или области имеют по своему положению особое значение, особую историю; особое значение имеют области срединные; особое — области, расположенные по границам, и эти последние области рознятся в своем значении, смотря по тому, соприкасаются ли они с морем или с пустыней, или ограждены высокими горами, или без всяких естественных преград сообщаются с народонаселением стран чуждых, причем свойство этого народонаселения оказывает важное влияние. Точно так же и в целой группе или системе государств, какую представляют государства европейско-христианские, тесно связанные друг с другом единством веры, общего происхождения и результатами цивилизации, выработанной общей исторической жизнью, — ив этой группе отдельные государства рознятся друг от друга, смотря по положению своему, морские ли они или континентальные, и последние рознятся, смотря по тому, западные ли они или восточные, пограничные с Азией. Россия есть государство пограничное, есть европейская окраина, или украйна со стороны Азии. Это украинское положение России, разумеется, должно иметь решительное влияние на ее историю.

В самой глубокой древности мы видим столкновения между народами, стоящими на разных ступенях развития, и происходившие именно от этого различия. Таковы были издавна противоположность и враждебность двух форм быта — кочевой и оседлой. Западная Европа и южные ее полуострова, бывшие главной сценой древней истории, по свойствам своей природы не представляли никаких удобств для кочевого быта, и потому мы не находим в преданиях этих стран известий о нем и о столкновениях между кочевым и оседлым народонаселением. Азия и Африка в своих степях и пустынях давали — и до сих пор дают — возможность народам вести кочевой образ жизни; до сих пор Средняя Азия, области, на днях вошедшие в состав Русского государства, представляют любопытную картину отношений между кочевым и оседлым народонаселением, наглядно восстановляющую отношения, которые некогда существовали и в других местах, именно в Восточной Европе, на той обширной, прилежащей к Азии равнине, на которой образовалась русская государственная область. Эта великая восточная равнина во все продолжение так называемой древней истории носила название то Скифии, то Сарматии. Для нашей цели вовсе не нужно входить в бесконечные споры о том, к какому племени принадлежат скифы и сарматы: для нас важно, что они бесспорно были кочевники, следовательно, по условиям страны кочевой элемент долго господствовал в Восточной Европе. Известны разрушительные нашествия этих кочевников на оседлые, образованные народы Европы и Азии. В эпоху падения Римской империи их сменили кочевники с другими именами, но с тем же значением для оседлого и образованного мира. В это печальное для последнего время кочевники обнаружили притязание привести и Западную Европу в такое же отношение к себе, в каком была Восточная; на последние средства древнего мира в соединении со средствами нового Аэций с германцами остановили гуннов с их Аттилой; на Шалонских полях можно поставить метку, что до сих пор доходило самое сильное наводнение кочевого элемента в Европе. За гуннами следовало наводнение аварское, за аварским — мадьярское, наконец — монгольское; но метка этих наводнений отодвигается все далее и далее на восток, и вся тяжесть их падает на восточную европейскую равнину, на эту украйну европейского мира, и когда история начала освещать ее, то здесь представилась любопытная картина отношений между кочевым и оседлым народонаселением, их постоянной борьбы.

В первых известиях о Восточной России, записанных у Геродота, мы уже встречаемся с отношениями между кочевым и оседлым ее народонаселением. Геродот отличает скифов кочевых и скифов-земледельцев и говорит, что первые господствовали над вторыми. Мы не станем решать нерешимого вопроса, принадлежали ли эти два вида Геродотовых скифов к одному племени или разным; для нас важно отношение — кочевые господствуют над оседлыми; для нас важно то, что в известиях летописца о начале русской истории мы находим то же отношение: кочевники или полукочевники хозары, живя на востоке, у Дона и Волги, господствуют над оседлыми племенами славянскими, живущими на западе, по Днепру и его притокам. Разница для нас здесь в том, что после геродотовского известия следует многовековой перерыв: туман застилает страну, и благодаря ему только смелая фантазия может рисовать какие-то образы и отношения между ними, тогда как с начального известия летописца, известия прямого и ясного, идет без перерыва целый ряд известий, объясняющих дело. В стране, посредствующей между Европой и Азией, — на украйне живут оседлые племена славян и по своему месту жительства входят в постоянные столкновения с кочевыми жителями степей; эти отношения должны положить резкую печать на историю народа, государства, которое образуется из этих оседлых племен. Мы видим, что кочевые господствуют над оседлыми, из чего заключаем, что кочевые сильнее оседлых. Но мы очень хорошо знаем, что сила кочевников всегда внешняя и скоропреходящая; столпившись в большую массу, они могут произвести опустошительный набег, но потрясти крепкое государственное тело не могут и скоро подчиняются его влиянию, его господству; потрясти, разрушить, овладеть они могут государствами только дряхлыми, отжившими или, наоборот, могут подчинить себе народы, находящиеся в младенческом состоянии, не успевшие привесть в связь свои части, сложиться в крепкий организм. Следовательно, если кочевники господствовали в конце первой половины IX века над оседлым народонаселением восточной равнины, то мы прямо заключаем, что последнее было слабо или от дряхлости, или от младенчества. Летописец указывает нам вторую причину: оседлое народонаселение жило еще в первичных формах быта, жило разрозненно, не успев выработать порядка и государственной связи. Таким образом, одно известие летописца о господстве хозар над славянами поверяется, объясняется и дополняется другими — о разрозненном быте восточных славян.

Ясно и точно летописец определяет быт оседлого славянского народонаселения восточной равнины: «жил каждый со своим родом и на своих местах, владея каждый родом своим». Человек, существо общественное, не может жить без общества, без связи с другими людьми, и первым союзом является кровный, или родовой. Семья крепка братством младших членов ее и естественным, необходимым подчинением их отцу. Отец умирает; Дети не хотят признать не только совершенного исчезновения его, не хотят признать и отчуждения, удаления его от интересов потомства при новых бестелесных условиях быта. Покойный является божеством, покровителем своего потомства; ему предлагаются покормы, или жертвы, — он продолжает считаться хозяином жилища: избавился человек от беды, получил удачу — все это с ним случилось благодаря заступничеству, помощи покойного отца, предков вообще. Стремление восстановить связь с покойным отцом и вообще с предками, дедами, восстановить возможность пользоваться их советами, указаниями в важных случаях жизни вело к обычаю, столь распространенному в древности, — к обычаю вызывания умерших, некромантии. Но все эти стремления поддержать связь с умершим главой семьи не могли достигать цели — видимого, действительного поддержания кровного союза, и общественный инстинкт внушает средство: старший брат получает значение отца для младших, союз удерживается, ибо старший брат «в отца место»[1], как отец, все остается по-старому. Род умножается, но союз держится, многочисленный род все представляет одну семью, в которой старший в роде, старший брат, какой бы то ни было степени, дядя занимает место отца, сохраняет сожитие членов в одном месте, общие занятия, общее владение.

Говорят, что родовой быт может сохраняться только у народов кочевых. Но это мнение основано на одностороннем взгляде. Как вообще в истории надобно наблюдать крайнюю осторожность относительно решительных утверждений, так прежде всего относительно разных разграничений по времени. В истории, как в естественных науках, только самые внимательные и точные, микроскопические наблюдения всей обстановки явления в разные времена и в разных местностях могут освобождать, от неверных выводов относительно общих законов наблюдаемой жизни. Для того чтобы оседлость могла разлагающим образом действовать на родовой быт, необходимо, чтобы были условия, вызывающие представление об отдельной земельной собственности, ибо родовой быт необходимо связан с общим землевладением. Но когда может возникнуть такое представление, обнаружиться стремление к отдельной земельной собственности, к отдельной хозяйственной деятельности? Этому необходимо должны предшествовать особые явления, содействующие развитию личности, личных способностей, разделению занятий — одним словом, развитию. Таково: появление дружины, общества, основанного на ином начале, чем кровный, или родовой, союз, на начале соглашения; появление городов, промыслов, торговли; умножение движимого имущества, денег; возвышение ценности земли; через умножение денег увеличение числа работ, посредством которых можно обрабатывать большие участки земли, приобретаемой в собственность. Но если народ при переходе от кочевого быта к оседлости поселяется в обширной стране, на которой свободно разбрасывается, то родовой быт не только получает все условия для своей поддержки, но должен необходимо возникнуть и укрепиться, если бы даже прежде этот быт и разлагался при каких-либо менее благоприятных для себя условиях. Большое расстояние, в каком отдельные семьи поселились друг от друга, условливает их отдельность и самостоятельность, причем каждая должна удовлетворять одна своим потребностям, из которых главные — пропитание и защита. Удовлетворение обеим этим потребностям требует, чтобы по смерти отца братья поддерживали союз, не разделялись, для чего и служит родовая форма, единство рода, при управлении старшего, при общем землевладении и при общей защите и родовой мести. Чем многочисленнее род, тем потребность защиты легче удовлетворяется: всякий побоится напасть на человека, за которого будет много мстителей. Понятно, что, чем обширнее страна, чем малочисленнее разбросанное по ней народонаселение, тем развитие, разлагающее родовую форму быта, медленнее, тем родовой быт держится упорнее, тем он вековечнее, ибо действительно надо пройти многим и многим векам, чтобы условия, разлагающие родовой быт, появились и усилились. Появится дружина, появятся кое-где города в смысле торговых, промышленных и административных центров, образуется государство, а родовой быт при благоприятных для себя условиях, именно при обширности страны, при разбросанности малочисленного народонаселения, при земледельческом характере государства, остается долго и долго в силе. Историку долго приходится встречаться с ним, постоянно считаться с родовыми явлениями, если не хочет упорно зажмурить глаза, если хочет, по гибельной в науке привычке, не основываться на наблюдениях сравнительной жизни народов, а все размерять и разлиновывать по заранее принятой теории, полагать для форм народной жизни резкие границы, как, например: кочевой народ живет в родовых формах быта, когда усаживается на одном месте, живет в общинных формах; или родовой быт должен быть отнесен к доисторическим временам, на памяти истории является уже общинный быт, тогда как, чтобы не далеко ходить, у нас в России теперь, после тысячелетнего государственного существования, встречаются еще явления, напоминающие девятый и десятый века. Правильными могут быть здесь выражения: при переходе народа из кочевого быта в оседлый, при известных обстоятельствах, может начаться ослабление родового быта; при появлении дружины, образовании городов в полном смысле слова, при основании государства может и должно начаться ослабление родового быта и замена его общинным; но пойдет ли упомянутое ослабление скоро или медленно — это будет зависеть от особых обстоятельств народной жизни. Родовой быт есть быт сельский; в городах, принимаемых в нашем смысле, он невозможен, ибо здесь постоянный прилив и отлив народонаселения, постоянные столкновения чужих людей, вступающих друг с другом в соглашения, в искусственные связи; здесь постоянное выделение личности по способностям, которым дается простор. Большое количество городов на сравнительно малом пространстве дает стране, государству особый характер, который не остается без быстрого влияния и на сельский быт. Этот быт необходимо приравнивается к быту городскому, и, таким образом, в стране гражданственной, цивилизованной, с сильным развитием промышленным и торговым, с многочисленным народонаселением на сравнительно небольшом пространстве, при удобных путях сообщения, при быстроте движения родовой быт исчезает, и разве только где-нибудь в захолустье отыщутся его остатки — общее землевладение с сохранившеюся памятью, что эти люди, владеющие сообща землей, происходят от одного родоначальника. Так в Западной Европе, городской Европе; но на востоке ее, в странах славянских, в государствах до сих пор земледельческих по преимуществу, там мы до сих пор встречаемся с родовым бытом, с целыми селами, состоящими из одного рода, встречаемся с необходимыми условиями родового быта, с общим землевладением. Родовой быт со своим необходимым спутником — общим землевладением предполагает необходимо экономическую и общую неразвитость, постоянное пребывание на одной ступени, разобщение, отсутствие столкновения с другими формами жизни, возбуждающего движение, желание перемены, предполагает равенство, равенство бедности. Как скоро это равенство нарушается вследствие появления людей, выдающихся по своим способностям и средствам, более чутких к явлениям, происходящим вне их узкой сферы, — людей, более потому доступных желанию перемены, так является выход из родового быта и общего землевладения; развивающаяся личность в своей более широкой и свободной деятельности не хочет стесняться ни тем, ни другим. Таким образом, в результате исторического наблюдения над ходом европейской цивилизации выходит, что родовой быт и общее землевладение несовместимы с развитием, с цивилизацией. Но теперь, когда результаты экономического развития ужаснули мыслящих людей чудовищем пролетариата, внимание естественно обратилось к явлению доброго старого-престарого времени, обещающему противоядие настоящему злу; с особенным вниманием и на Западе обратились к изучению родового быта и, главное, остатка его — общего землевладения. К каким практическим результатам придет экономическая наука вследствие этого изучения, мы не знаем. Ученый, потрудившийся над собранием известий о родовом быте, говорит: «По мере того как движется то, что мы привыкли называть цивилизацией, чувства и связи семейные ослабевают и меньше имеют влияния на действия людей. Этот факт. так общ, что можно в нем видеть закон общественного развития. Теперь личность затеряна среди народа. Религия, эта могущественная связь душ, потеряла большую часть своего братского действия, и семья, сильно потрясенная, представляет только организацию наследства. Человек — существо общественное, и, как нарочно, уничтожили или ослабили учреждения, где общественность воплощалась и давала твердое основание государству»[2]. Но возможно ли восстановить эти учреждения без восстановления «могущественной связи душ»? Мы думаем, что при сохранении этого зиждительного духовного начала все формы были бы хороши, ибо «дух есть иже живить, плоть ничтоже пользуетъ». Как бы то ни было, для историка важно то, что потрясена вера в безусловный прогресс; что поникло знамя, с которым носились так долго и с таким торжеством, — знамя, на котором было написано, что золотой век впереди, а не назади, ибо теперь провозглашают, что золотой век был именно назади, когда господствовал родовой быт с его условиями. Вследствие потрясения веры в безусловный прогресс естественно должно произойти обращение к более серьезному и трезвому изучению законов развития общественных организмов. Что же касается нашей ближайшей цели, то поднятие вопроса о родовом быте западными учеными, внимательное изучение его и его остатков повсюду, внимательное изучение известий о нем в исторических и юридических памятниках, разумеется, не может не подать помощи нам в наших исследованиях об этом столь важном в нашей истории явлении, расширяя средства сравнения, а следовательно, и уяснения.

Мы не знаем славян в кочевом быту, ибо предположения, что известные кочевники, обитавшие в Восточной Европе, были славяне, остаются предположениями только. Мы знаем славян оседлыми и живущими в форме родового союза, в той самой форме, в какой многие из их потомков живут и теперь. Когда в последнее время задан был во многих южнославянских местностях вопрос: все ли задругары (живущие в союзе, известном под именем задруги) свои по крови или нет? — то отовсюду был получен один ответ: все задругары свои между собой по крови; принимают чужого в том случае, когда он женится в задруге; все родня и находятся в тесном и любовном союзе; а когда это любовное отношение исчезает, то делятся. Задругары свои между собой по крови во втором, третьем, четвертом и пятом коленах. Употребительно усыновление. Случается, что сестра-вдова возвратится к своим и живет с детьми в задруге; дети, и выросши, остаются в той же задруге. Если случится, что часть членов задруги, отделившись от своих родных, примкнет к совершенно чужой задруге, то согласие между ними не бывает продолжительно: начинаются ссоры, и они разделяются. Наконец, если в какой-нибудь куче, или задруге, перемрут почти все, то принимают чужих людей, обыкновенно же все задругары родня между собой, кроме прислуги[3].

Когда внимательно всмотрелись в общины Индии, то нашли, что это союзы родственников, естественно и усыновление нисходящих от известного праотца и владеющих землей сообща; нашли, что индейское народонаселение есть совокупность естественных родовых групп, а не смешанная толпа, как, например, в Англии[4], и, таким образом, проведена связь между известиями о настоящем быте сельского народонаселения в Индии и между древнейшим свидетельством об этом быте, свидетельством Неарха, сохранившимся у Страбона, что индейцы живут отдельными родами, которые сообща обрабатывают землю[5]. Но возвратимся к Европе. Здесь мы не будем толковать о греческих и римских родах (γενές и gens): это слишком отдаленно; мы ограничимся указанием на горных шотландцев, у которых клан считает себя большим семейством, где все члены соединены кровной связью. В Валлисе считают 18 степеней родства: широкая родственность (cousinerie) бретонцев вошла в пословицу; она простирается до бесконечности в Нижней Бретани; 15 августа, день, когда все жители прихода собираются вместе, называется братчиной, праздником родни (la fête des cousins). В других местах Франции путешественники конца XVIII века указывают роды или большие семьи, живущие вместе, с нераздельным хозяйством относительно недвижимости, под властью общего родоначальника, и много свидетельств, что прежде такая форма сельского быта была повсеместна во Франции[6]. В швейцарском кантоне Аппенцелле существует деление народонаселения на группы, в которых исследователи основательно видят родовое происхождение, сравнивая их с кельтическим кланом и с римскою gens; но что всего любопытнее — эти группы сохранили название родов (Rhoden)[7].

Итак, родовой быт есть явление, общее многим временам, странам и народам, и как явление первоначальное, простое, представляет всюду черты поразительного сходства. Это явление вовсе не доисторическое. Мы в своей разработке русской истории должны были постоянно считаться с ним: действуя в нашей древней истории в самых выпуклых отношениях, оно провожает нас и в XVIII век. И вот, в последнее время западные ученые, начавшие свои работы совершенно самостоятельно, с другого конца, приходят к нам на помощь, повторяя те же выводы. «С той минуты, — говорит Мэн, — как родовой союз окончательно утверждается в определенной стране, земля становится базисом общества на место кровной связи. Но изменение происходит чрезвычайно медленно и идет чрез всю историю народа»[8]. Мы употребляем название родового быта на основании известий летописца: «Жил каждый с родом своим на своем месте, владел родом своим». Здесь летописец прямо говорит о родоначальнике, представителе рода, как в последующих актах перечисляются люди «с братьями и племянниками», то есть опять берутся только одни представители родов. Понятно, что когда родовой быт господствовал, то, как для явления общего, для него не выработались ни особое название, ни известные определения отношений между его членами; явление получает особое имя и определения, когда перестает быть господствующим, сталкивается с другими и должно отличиться от них, определиться. Так, древнейшее определение, описание родового быта у славян мы встречаем в старой чешской песне по поводу столкновения этого быта с другим, новым, который являлся чужим. Так и теперь у южных славян во многих местностях форма быта целым родом, как форма общая, не имеет особого названия, а есть оно для явления исключительного, для отдельного, одинокого хозяйства (inokostina). Но в других местностях являются уже различные названия для родовой формы быта, и здесь любопытно следить за постепенной сменой представлений; простейшее представление выражается словами: большая куча (жилище) — для рода и малая куча — для отдельной семьи; далее является уже более точное определение двух форм быта: нераздельная куча — для рода и отдельная куча — для семьи; здесь определяется, описывается внешнее отношение между ними и вместе происхождение второй формы. Наконец, в родовой форме обращается внимание на внутреннюю, существенную сторону дела, на союз, и это выражается в названиях: братство, дружество, задруга, скупчина, кучна, дружина. Название «братство» для родовой формы быта, как видно, употреблялось и у нас, что показывают слова: братство, братовщцна, братчина — для обозначения общих складчинных пиров или столов, которые всегда и везде были остатками и напоминаниями о прежнем действительном братстве, родовой связи населения. Обедают и ужинают вместе, хотя бы семья была так велика, что члены ее должны были жить в разных избах[9]. Из XIV и XV веков имеем свидетельства, что братья, владевшие нераздельно земельной собственностью, назывались братениками или сябрами. Последнее слово любопытно: в нем нельзя не узнать слова «сербы», которое Шафарик основательно видит в греческом слове споры, как Прокопий называет славян[10].

На вопрос, по скольку бывает в родовом союзе членов из разных югославянских местностей, был дан ответ, что их бывает от 10 до 60, средним же числом можно положить от 25 до 30 душ. Возможность такого большого количества членов при настоящих обстоятельствах, вообще неблагоприятных для родового быта, заставляет нас предполагать, что в старину, при сильнейших побуждениях, при отсутствии безопасности вне больших родовых союзов, число членов этих союзов должно было быть гораздо больше; родовая связь должна была сохраняться между множеством семей. Связь эта сохранялась единым родоначальником, который был для всех «в отца место». На вопрос о назначении главы родового союза в настоящее время у южных славян были получены ответы, что таким главой обыкновенно бывает старый человек, но может быть и младший, если имеет больше способностей к управлению; обыкновенно он бывает женатый, но если между женатыми нет способного, то может быть холостой или вдовец. Холостой молодой редко бывает старшиной. «Младший должен слушаться, старший приказывать; где старшего не слушают, там Бог не помогает; у старого голова, у молодого телесная сила». Из некоторых местностей были даны ответы: члены задруги не избирают старейшины, но старший из них летами становится кучным старшиной. Из одной местности доставлено было сведение о том, как именно бывает при назначении нового старшины по смерти старшего. В присутствии всей «кучной челяди» самый старший в роде начинает говорить: «Братья и дети! Остались мы без главы; давайте по-братски договоримся, кого назначить на его место». Следующий за ним по старшинству отвечает ему: «Не надобно никакого договора, нечего новый закон на старой земле навязывать: старшинство твое, владей и управляй!» Имеем право предположить, что так водилось с незапамятных пор в родовых союзах; старшинство физическое давало неоспоримое право владеть и управлять родом; исключение делалось в случае крайности, когда старший являлся очевидно неспособным: тогда должны были происходить выборы, выбирали младшего, но способного. Но к подобным выборам должны были, разумеется, приступать неохотно, ибо нарушали священный обычай, старой земле навязывали новый закон; потом прийти к соглашению было не всегда легко, и это вело к смутам, как мы хорошо знаем из истории родовых отношений русских князей. Так было не у одних славян. Мэн приводит свидетельство Спенсера, что у всех ирландцев по смерти вождя все собираются в назначенное место для выбора нового и большей частью выбирают не старшего сына и не кого-либо из сыновей умершего вождя, но старшего в роде и достойнейшего — обыкновенно родного или двоюродного брата умершего. В недалеком роде старшинство переходит к старшему сыну умершего главы рода; но его назначение зависит от выборов братства — он может быть отстранен, и в таком случае выбор обыкновенно падает на брата умершего старшины предпочтительно пред племянником[11]. Таким образом, здесь мы видим борьбу двух представлений — о праве племянников от старшего брата и праве дядей, и род дает преимущество последнему представлению, именно как более способному охранять единство рода, ибо первое представление необходимо приводит к выделу из рода привилегированной семьи, которой род должен постоянно подчиняться.

Борьба этих представлений, подробное описание которой мы имеем в наших летописных известиях об отношениях князей Рюрикова дома, — борьба этих представлений происходит мирно, когда родовые союзы существуют в государстве, обязанном блюсти за мирным разрешением всяких столкновений; но, разумеется, эти столкновения не могли всегда и даже часто разрешаться мирно в те отдаленные времена, когда роды жили отдельно, самостоятельно. Та же история родовых отношений между нашими князьями Рюриковичами показывает нам, что происходит, когда главы рода в этих спорах не имеют над собою никакой сдерживающей власти и расправляются сами собою. Такое же явление, то есть усобицу, мы должны предположить и между отдельно живущими родами. Самый легкий исход усобицы — это удаление недовольного меньшинства на другие жилища, выдел из рода. Такой выдел в государстве не может иметь дальнейших последствий; но при несуществовании государства, при независимости родов он может вести к продолжению усобицы и к ее ожесточению. Этим объясняется известие летописца о войне между родами, хотя эти войны, разумеется, могли вестись между родами, имеющими самую отдаленную связь общего происхождения, по соседским столкновениям.

Эти войны, не говоря уже о нашествиях хищных орд и опасности от диких зверей, должны были заставить родовые союзы ограждать, укреплять свои жилища, жить в городах. Отсюда у нас до сих пор сохранилось такое значительное количество остатков старинных укреплений, или так называемых городищ. Жили ли все члены рода в таком городе или некоторые семьи выселялись поодаль, сохраняя между собою родовую связь, город, или огороженное, укрепленное жилище рода, не мог иметь никакого влияния на дальнейшее развитие, на появление дружины как постоянного отряда, назначенного для охранения города и живущего всегда в городе около главы или вождя рода. Город рубили для безопасности рода, и все родичи в случае опасности должны были защищать свое жилище, свой город. Если мы и предположим, что некоторые семьи для хозяйственных или для каких бы то ни было удобств жили и вне города, то при вести об опасности они сбегались в город и все принимали участие в его защите; так было и в государственное время, в XVII веке, когда при вести о приближении неприятеля народонаселение уезда сбегалось в город. Предположение образования дружины из постоянных гарнизонов или застав в городах слишком отзывается новым временем, не соответствует первоначальной простоте отношений, поднимает дело на ходули. При исследованиях подобного рода необходима чрезвычайная осторожность и точность. Если мы смотрим на первоначальный город, как на огороженное, укрепленное жилище отдельного рода, то должны отрешиться от представления позднейшего города как жилища дружины, ремесленных и торговых людей и проч. Незначительная обширность наших городищ должна помогать ученой осторожности, сдерживать фантазию исследователя. Изменения в быте могли происходить от других причин, которых отвергать нельзя: при войнах между родами если один род осиливал другой и тот почему-либо не мог уйти далеко для избавления себя от насилий торжествующего рода и подчинялся ему, то это подчинение естественно вело к осложнению отношений; между воинственными шотландцами целые кланы были порабощены другими. В начале ирландской истории мы видим различие между свободными и подчиненными родами.

С другой стороны, исследователь не может пропустить явления, встречающегося чрезвычайно рано в человеческих обществах, — это именно закладничества или захребетничества. Один человек или даже с семьей, по причинам физическим или по другим каким-нибудь, волей или неволей лишился рода, оставил его, — лишился его покровительства, стал беззащитным, стал сиротою — положение страшное в первоначальные времена человеческих обществ; у него нет средств к поддержанию своей жизни трудом одиночным, всякий может его обидеть, убить безнаказанно, ибо некому за него отомстить. Он должен примкнуть к чужому роду, от него получить средство к жизни и безопасности; но, как чужой, он не может быть принят на правах родича, он должен стать в зависимое положение. Степень зависимости определяется разными обстоятельствами и условиями: он может быть принят как простой работник, холоп, раб или как сосед, подсоседник, с большей или меньшей степенью зависимости. Участие главы рода в приеме этих чужих людей и его отношения к ним имеют важное значение. Для всех остальных родичей он старший, «в отца место», а для чужих он начальник, не отец-господин, а хозяин, господарь, государь. Родоначальники в Ирландии располагали незанятою землей: здесь они имели своих закладчиков или захребетников (fuidhirs), изгнанников из других племен, прибегших под их покровительство и связанных с новым родом только зависимостью от вождя. Ирландский владыка рода окружен зависящими от него людьми. Так как в прежние времена важность заключалась не в земле, которой много, а в средствах к ее обработке, то сирота обращался к главе рода с просьбой дать ему известное количество скота; принимая скот, свободный ирландец становился захребетником, вассалом с известными обязанностями[12].

Вот явления, которые, по их естественности и необходимости, мы не можем отрицать нигде при господстве родового быта, объясняя, как могли составиться большие роды и племена под властью одной фамилии, утвердившей эту власть мало-помалу посредством людей подчиненных или зависимых. С течением времени таким способом образуются целые народы. Но наш древнейший источник указывает не такое происхождение русского народа. В следующей главе рассмотрим его известия.

II

В предыдущей главе на основании сравнительного изучения первоначального быта племен мы старались уяснить краткие известия нашего летописца о быте восточных славян до основания Русского государства. Теперь, когда мы приступаем к известиям летописца об этом основании, могут нас спросить: заручились ли мы убеждением в верности его известий; первые известия летописца о призвании варяго-русских князей из-за моря в некоторых сочинениях называются «баснею». Следовательно, необходимо прежде всего сказать несколько слов об этой басне.

Разумеется, здесь представляется первый вопрос: откуда эта басня взялась? Конечно, люди, считающие рассказ летописца о начале Русской земли басней, глубоко сожалеют о самих себе: историей какого бедного, жалкого народа должны они заниматься — народа, который потерял совершенно память о своем происхождении и допустил толпу составителей, переписчиков хроник навязать себе басню о своем происхождении! Был сильный народ, который образовал большое государство; но в одно прекрасное утро у народа, у его грамотных людей, у его вельмож и князей каким-то чудом отшибло память: вдруг позабыли о предках князей, о тех знаменитых вождях народных, которые первые положили основание единству и силе народа; позабыли их имена, преемство, дела — позабыли все, и вот вследствие такого забвения какой-то грамотей сочинил басню, что киевские князья происходят от новгородского владельца, не славянина родом, а вызванного из-за моря, из чужого народа. Любопытно было бы исследовать, когда, в каком месте происходил тот знаменитый съезд летописцев и переписчиков, на котором было постановлено начинать каждый список летописи этой басней. Здесь дело идет не об отдаленной древности, когда события и лица представляются в мифическом тумане; басня представляет времена относительно недавние, представляет простых смертных, о которых коротко, сухо рассказывает самые простые дела: строят городки, плывут вниз по большой реке, облагают данью разбросанные племена и т. п. Летописец рассказывает, что знавал старика, который помнил крещение Руси; старик был молод при Владимире Св., а Владимир был правнук первого князя басни, Рюрика, призванного из-за границы. Правнук и его современники должны были знать о прадеде, откуда он пришел, где княжил; знал об этом старик, знал от старика летописец, который в начале своего рассказа поместил известие о призвании Рюрика из-за моря в Новгород. Нет, говорят, это басня; предки русских князей никогда не были призваны с севера, из-за моря; они жили на юге, в Киеве, были князьями славянского племени роксолан. Как же их звали, как они усилились, где об этом говорится, в какой летописи, в каком памятнике? Нигде об этом ни слова; впрочем, все это было в первоначальных списках летописи, но потом уничтожено, и вставлена басня о призвании варяго-руссов. Чародейство! Но послушаем, откуда взялась басня.

«Известно, что средневековые летописцы любили приписывать своим народам какое-нибудь отдаленное происхождение, и притом льстящее народному самолюбию. Например, франки выводили себя от энеевых троян, бургунды — от римлян и т. п. Но самым обычным приемом было выводить народы из Скандинавии. Так, Иорданд производил готов из Скандинавии и называл эту страну vagina gentium. Павел Диакон производит оттуда же лонгобардов. Видукинд сообщает мнение, которое оттуда же выводит саксов. Очевидно, происхождение из далекого полумифического острова Скандии приобрело особый почет, сделалось признаком какого-то благородства. Этот столь распространенный обычай выводить своих предков из Скандинавии, по всей вероятности, отразился и в нашем летописном предании о выходе оттуда варяжской Руси». Но выход известных народов из Скандинавии основывается на народном предании, и во сколько верно или не верно это предание — это еще вопрос, а главное — ниоткуда не видно, чтобы этот выход из Скандинавии считался почетным. Сам автор, решившийся выступить с таким объяснением, не был смел до конца, стал выражаться очень неопределенно, следовательно, ни для кого не убедительно: «какого-то благородства, по всей вероятности». Вероятность превращается в полную невероятность, когда обратим внимание, что из Скандинавии производят себя только германские народы; а с какой стати славянскому народу считать почетным происхождение из Скандинавии? Если бы наш автор доказал, что в IX веке Скандинавия пользовалась таким почетом у славян, то мы бы попросили его признать верным известие о призвании, ибо представлению всего естественнее было перейти в факт. Но доказательств этому для IX века нет; в XI — Скандинавия по своему состоянию не могла иметь никакого почета на Руси, а позднее сочинение басни невозможно именно в Новгороде вследствие начавшейся сильной борьбы с Швецией; не современник ли Александра Невского проникался таким уважением к Скандинавии? Другое дело производить себя от римлян, владык вселенной, или от троян, в которых благодаря Виргилию видели предков тех же римлян; и у нас производили московских царей от Августа Кесаря.

Рассуждают: «Свой настоящий видона (басня) получила не ранее второй половины XII или первой XIII века, то есть не ранее той эпохи, когда Новгород достигает значительного развития своих сил. Это было время живых, деятельных сношений с Ганзою, то есть с германскими и скандинавскими побережьями Балтийского моря. С XIII века по преимуществу сюда устремлено было внимание Северной Руси, и только с этой стороны свободно достигал до нас свет европейской цивилизации. Между тем Южная Русь была разорена и подавлена тучею азиатских варваров. Уже с появлением половцев русские постепенно были оттесняемы от прибрежьев Черного моря, и торговые сношения с Византией все более и более затруднялись. А когда нагрянула татарская орда, эти сношения прекратились. Нить преданий о связях Руси с Черным морем порвалась; между прочим, заглохли и самые воспоминания о русских походах на Каспийское море, и мы ничего не знали бы о них, если бы не известие арабов. Предание о трех братьях — Кии, Щеке и Хориве — есть не что иное, как та же попытка ответить на вопрос, откуда пошло Русское государство. Эта попытка, конечно, южнорусского, киевского происхождения. Киевское предание не знает пришлых князей; оно говорит только о своих, туземных, и связывает их память с Византией и с болгарами дунайскими. Это предание оттеснили на задний план и не дали ему ходу списатели, которые на передний план выдвинули легенду о призвании варяжских князей».

Относительно этого рассуждения заметим сначала, что живые сношения Новгорода с Ганзой — дело известное; но каким образом ганзейская торговля могла повести к тому, что в списки русской летописи внесено сказание о признании первых князей из варягов, — для объяснения этого подождем нового обширного рассуждения, а до тех пор подобным выводам нельзя дать места в серьезных ученых сочинениях. Пусть нам укажут, как немецкий купец отыскал предание о Рюрике или сочинил его и силой своего немецкого авторитета, а может быть, обещанием выгодной торговой сделки заставил новгородских купцов принять это предание, а купцы заставили описателей внести его в списки летописей, зачеркнувши находившиеся там прежде известия. Но любопытнее всего выражение, что «с XIII века на германское и скандинавское побережье преимущественно устремлено было внимание Северной Руси». Где на это доказательства? Как будто не известно, на что с XIII века обращено было внимание Северной Руси. Как будто не известно, как северные летописцы не благоволят к новгородцам, а этих летописцев заставляют рабски заимствовать из новгородских летописей известие о признании князя из-за моря! Далее говорится, что вследствие нашествий кочевых народов нить преданий о связях Руси с Черным морем порвалась, и это содействовало заменению в летописях южнорусских преданий новгородской басней позднейшей ганзейской работы. Но это можно было бы допустить только тогда, когда бы мы имели дело с сочинителями историй, а не со описателями, которые считали религиозным подвигом переписать летопись со всевозможной точностью, вставляли, как умели, лишние известия из других списков, хотя и противоречивые, но не вычеркивали одних и не заменяли их другими. И как будто какой-нибудь Лаврентий Мних мог иметь яснейшее представление о Балтийском, чем о Черном, море и потому предпочел новую новгородскую сказку о призвании первых князей из-за Балтийского моря известиям старых летописей о туземном их происхождении! В таком случае, зачем же переписывались события отдаленного Приднестровья, отношения венгерские и польские; зачем сохраняли известия о походах на Тмутаракань, Херсон, на ясов и касогов: ведь нить преданий здесь порвалась! Сам автор приведенного рассуждения говорит, что сказание о призвании князей из-за Балтийского моря есть позднейшее новгородское сочинение: значит, до XIII века существовали летописи, в которых вначале находилось известие о туземном происхождении князей; но в таком случае это уже было освященное предание; как же теперь предположить, чтобы переписчики, питавшие к летописи религиозное уважение, решились, неизвестно по каким побуждениям, изменить этому преданию и вместо него вставить новое измышление какого-то новгородского летописца (существовавшего, впрочем, только в воображении)? Наконец, решаются подкопать веру в летописное известие о появлении первых князей молчанием об этом призвании других древних памятников; указывают, что о нем молчит «Слово о полку Игореве», не давая себе труда объяснить, с какой стати и в каком именно месте сочинитель «Слова» должен был бы упомянуть об этом. Указывают на «Похвалу» Владимиру митрополита Илариона, где Владимир называется сыном Святослава и внуком Игоря, а дальше сочинитель нейдет; но ведь это известная родословная форма: сын такого-то и внук такого-то! Дело, впрочем, здесь в том, что это молчание во всяком случае ничего бы не доказывало, ибо автор приведенных памятников, не упоминая о призванном из-за моря варяжском князе Рюрике, не упоминает также об отце Игоря как туземном славянском князе. Разве в «Слове о полку» или в Иларионовой «Похвале» есть известие о туземном славянском прадеде князя Владимира? Даже хотят, чтобы Константин Багрянородный упомянул о пришествии варяго-руссов, и если не упоминает, то говорят, что «одно молчание такого свидетеля способно уничтожить всю норманскую систему». Но почему же он не упоминает об основании Русского государства какими-нибудь роксоланскими князьями? Как же это случилось, что ни свои, ни чужие ничего не знают об этих первых туземных роксоланских князьях; ничего не знают о прадеде Владимира, принявшего христианство; ничего не знают об отце Игоря, в историческом существовании которого никто не сомневается, и в летописях, из которых в продолжение веков русский народ узнавал о начале своей Земли, выставлена басня? Повторяем, что дело идет вовсе не о доисторических временах, насчет которых грамотеи разных веков могут фантазировать сколько им угодно и сочинять разные генеалогии: дело идет об отце Игоря, о котором знает не одна русская летопись, дело идет о прадеде св. Владимира. Наш Рюрик соответствует не какому-нибудь мифическому родоначальнику Меровингов, которого можно было произвести и из Трои; наш Рюрик соответствует франкскому Кловису, которого непосредственно из Трои произвести было нельзя.

Вопрос о происхождении Руси есть вопрос летописный. Много было написано, можно еще больше написать исследований филологических и всяких по этому вопросу; но в основании его лежит вопрос о летописи. Кто не согласится решать легко трудные вопросы (как, наприм., кто-то в Новгороде в XIII веке выдумал басню о призвании Рюрика из-за моря, и басня эта чудесным образом очутилась в начале наших летописей), тот не согласится считать басней летописное известие о происхождении князей; не согласится признать, что правнуки не знали о происхождении своего прадеда; что народ, лучшие в нем люди не знали, позабыли, откуда пошла Русская земля, не сохранилось об этом ни одного предания, и на чистой доске (tabula rasa) можно было впоследствии поместить какую угодно басню или, что еще страннее, уничтожить древнее освященное предание и вместо него вставить новый вымысел, не могший ни почему быть доступнее для разумения или чувства народного. Кто не согласится на это, тот спокойно будет относиться к натяжкам в объяснениях названий днепровских порогов или имен первых князей. И потому, сколько бы ни писали многотомных исследований, но если относительно главного вопроса, летописного, будут ограничиваться предположениями, основанными на словах «вероятно», «может быть» и т. п., то все эти толки не поведут ни к чему, вопрос не получит серьезного научного значения.

Люди, отвергающие летописное известие о начале Русской земли, признаются, что в целой исторической литературе, наверно, ни одной легенде (?) так не посчастливилось, как этому свидетельству: в течение нескольких столетий ей верили и повторяли ее на тысячу ладов. Но, признавши такое явление, надобно было бы прежде всего заняться его объяснением: значит, в этом свидетельстве существуют внутренние условия силы, обязательности. Проверка известий и разных взглядов бывает очень затруднительна, когда история какого-нибудь народа не изучена всецело, не является в сознании как нечто связное, органическое; но когда историческая наука уже достаточно окрепла, ход народной жизни представляется в связи, преемственность ступеней развития ясна, то поверка известий и взглядов становится легкою. Так, летописные известия о IX веке поверяются известиями об XI и XII веках — известиями, которых никто не отвергает. Каждого, внимательно изучающего русскую летопись, поражает тесная, необходимая связь явлений, в ней встречаемых, историчность, последовательность, верность общим законам развития при известных условиях; явления XI и XII веков понятны нам только тогда, когда мы знаем первые строки летописи, идем с летописцем шаг за шагом. Если мы внесем свой произвольный взгляд, то сейчас же спутаем ход событий и в результате получим ошибку. Предположите, например, что русский народ и государство получили начало гораздо прежде того времени, на которое указывает летописец, и при других условиях изнутри славянских племен, — и ошибка налицо, ибо явления, указанные летописцем, мы должны предположить совершившимися дважды, да еще поднять дело на ходули, иначе что же бы стал делать сильный русский народ, уже давно образовавшийся? События последующих веков немедленно уличат нас в ошибке, ибо наша фактическая постройка никак не придется к ним, тогда как летописный рассказ приходится по ним совершенно.

Этот-то драгоценный характер нашего летописца, эта историчность его известий при всей первобытной простоте и сухости и принудили нас сделать приведенные замечания насчет мнения, по которому надобно оторвать начало летописи как совершенно баснословное и заменить догадкой Стрыйковского о роксоланах. На Западе стали громить древнюю римскую историю, разгромили, не оставили камня на камне и, усталые от такого научного вандализма, с отчаянием зачеркнули древнюю историю Рима и начинают — с середины, тогда как в этих зачеркнутых известиях гораздо более жизни и правды, чем в книгах, написанных для их опровержения. У нас относительно русской истории захотелось подражать этому подвигу хотя в малом виде: зачеркнули Рюрика с Олегом и начинают русскую историю с Игоря, хотя Игорь есть сын Рюрика, и последний есть простой смертный, не ведет своего происхождения от Марса, не сын весталки — известен очень скромной деятельностью, постройкой городков, деятельностью, знаменательною в глазах историка, но не имеющей ни малейшей мифической окраски. Кажется, эта попытка рабского подражания известным критическим приемам несколько запоздала: крайности этих приемов достигли последней степени, и должно ожидать поворота на новый путь, если исторической науке суждено еще преуспевать.

Понятно, что для нашей цели, для охранения исторической целостности и последовательности хода событий было бы не нужно останавливаться на мнении, которое принимает начальные известия летописца, — известия о призвании и первой деятельности князей, только утверждает, что эти князья были призваны от славян, и именно от славян поморских или рюгенских. Мы бы не остановились на известной натяжке того места, где летописец, говоря о варягах, причисляет к ним только одни неславянские племена, хотя очень хорошо знает последние, их жилища; мы бы не остановились на натяжках для объяснения некоторых, явно неславянских имен: без малого тридцать лет тому назад мы высказали свое мнение о значении народности первых князей и их первой дружины, высказали мнение, что эта народность не имеет сколько-нибудь важного значения. Но мы не можем не остановиться, когда приверженцы мнения, выводящего первых князей из Рюгена, позволяют себе увлекаться своим Рюгеном точно так же, как так называемые норманисты увлекались своими скандинавами, всюду видели их одних. Вот любопытный прием: на Балтийском поморье найдено несколько названий, напоминающих Русь, Рос, — и вот, начиная от устья Вислы, идут по странам, населенным литвою и восточными славянами, отыскивают и, разумеется, находят в большом количестве подобные названия, равно как названия, напоминающие слова вит и рад, и заключают, что это следы руссов-рюгенцев. Бедные восточные славяне! бедная литва! это были немцы буквально немые, у них не было языка! Они не смели употреблять слова, означавшие свет, блеск, яркий цвет, казистость, видность и потому чрезвычайно плодовитые в своих производных; привилегия употребления этих слов принадлежала только рюгенцам! Люди, решившиеся употребить такой прием, сами испугались и спешат оговориться. «Мы вперед согласимся, — говорят они, — что иные из этих имен принадлежат общим основам топографического языка у всех славянских племен, как и у других родственных с ними народов». Но в таком случае как же они отделят иные из этих названий, принадлежащих восточным славянам, от названий, принесенных рюгенцами? Чем докажут, что все эти названия, как общие славянам и родственным с ними племенам, не явились естественно и необходимо вследствие занятия известных местностей славянами, литвою, не нуждаясь вовсе для своего объяснения в предположении прихода каких-то рюгенцев? И если бы кто-нибудь отправился обратно с востока на запад, то разве не имел бы точно такого же права утверждать, что известные названия принесены на Балтийское поморье каким-нибудь восточным славянским племенем, хотя бы с берегов реки Роси? Эти защитники славянского происхождения варяжских князей и дружин их не хотят принять естественного для дружин быстрого их ославянения, приравнения к той среде, в которой утвердились, и заключают, что дружина, утвердившаяся в финских областях, должна была офинниться. Отвечаем: может быть, те дружины, которые Рюрик послал в Ростов и на Белоозеро, и офиннились; но какое нам до них дело? Ведь о них нет никаких известий. Известно одно, что уже при Владимире Святом, после принятия крещения, отправился в финский Ростов князь Борис с дружиною, совершенно славянскою или ославяненною; в это время славянский язык, сделавшийся церковным, богослужебным, уже один давал славянскому элементу такое значение, при котором неславяне могли принимать финскую народность, а финны — славянскую, не говоря уже о неразрывной связи князей и дружин их с Киевом, что уничтожало для них всякую возможность потерять славянскую народность.

Среди подобных приемов и бездоказательных возгласов о басне известия летописца о начале Русской земли стоят непоколебимо в силу своей внутренней исторической правды. В половине IX века он приводит нас на европейскую украйну[13], в те местности, где проходила граница между двумя формами, имеющими такое важное значение в нашей истории, между полем (степью) и лесом. Степь — море сухое, но обитатели этого моря представляют жидкий, подвижной, бесформенный элемент народонаселения. Вечное движение осуждает их на вечный застой относительно цивилизации; они не чувствуют под собой твердой почвы; они не любят непосредственно соприкасаться с нею, проводя время на спине верблюда или лошади. Остановка их на одном месте коротка; они не обращают внимания на землю, не работают над нею; их животное ищет для себя корма и дает от себя корм хозяину. Их дело — догнать живую добычу на бегу, поймать, убить; их дело — напасть на других кочевников или на оседлого человека, ограбить, взять его в плен; они охотники нападать, но не умеют защищаться, при первом сопротивлении мчатся назад: да и что им защищать? Но, убежавши в степь, где никто не догонит, кочевник скоро возвращается назад и нечаянными разбойничьими нападениями не оставит в покое оседлого человека, живущего на окраине степи. И города не всегда спасут последнего: толпы кочевников окружают город и голодом заставляют его сдаться. Но верное спасение оседлому человеку от кочевника — это лес дремучий, с его влагою, его болотами. Крепкий и выдержливый вообще, кочевник, как ребенок, боится влаги, сырости и страдает от них: поэтому он не пойдет далеко в лесную сторону, скоро воротится назад.

В степи виднеются круглые вежи кочевников, как громадные постройки животных, громадные муравьиные кучи; быстро воздвигаются они, быстро исчезают, складываются, ибо в них почти нет ничего твердого. Этой круглой веже кочевника оседлый славянин противоположил свой крепкий, долго стоящий дом, который построил из твердого материала в лесу или в его близости, и любопытные названия остались в его языке для обозначения этого главного отличия его жизни в противоположность с жизнью кочевника. Прежде всего надобно было для построения дома выжечь в лесу место — это огнище, название, перенесенное и на самый дом; до сих пор так называются еще пятна, остающиеся от выжиги леса или травы в поле. Это название для дома может указывать на различие жилища, утвержденного непосредственно на земле, освобожденной от леса силой огня, от первоначального жилища, устроенного на деревьях. После выжиги места следовало приготовление и прилаживание лесного материала, рубка, резание, кроение дерева. Отсюда выражение: рубить для построек; не только дома, срубы, города рубили, как выражается летописец. Нои тут от действия происходит название и для сделанного: от корня кар, кра (ударять, рубить, кроить, карать) произошли названия построек: крем или кремль, кром (кромный город), храм, хором, хоромы. Но когда постройка совершена, когда оказалось следствие рубки, кроения, карания, явилось здание, оно получает имя от сильного впечатления, какое производит на человека: оно стоит твердо, непоколебимо, его нельзя разобрать, сложить, как вежу кочевническую, отсюда название: истоба, истобка, истьба, изба — то, что твердо, есть, существует как истое, неподвижное[14]. Но жилище оседлого человека, производя сильное впечатление этим своим качеством, производило такое же сильное впечатление формою постройки: в противоположность круглой веже кочевника оно было угловатое, четыреугольное, «без четырех углов не становилось», угол до сих пор употребляется в смысле дома, отдельного, независимого хозяйства, так говорится: лучше всего иметь свой угол. Это выражение может вести начало из глубокой древности, когда в одном доме, принадлежавшем роду, по углам жили члены рода. Ряд однозвучных названий для постоянного жилища и его главного отличия, угла (кут, конт, кош, кошт, кутя, куча, кушта, куща, хата), вызывал представления о месте укрытом, запертом, крепком, нетронутом, целом[15]; о хозяйстве, казне (кош, кошница). Наконец, постоянное жилище славянина носит название соба, откуда: собина (собственность); это название относится уже к тому времени, когда члены рода жили в особых жилищах, хотя обедать и ужинать собирались вместе, что существует до сих пор в некоторых местностях России[16]. Общий стол служит самым резким признаком братчины, родового быта, тогда как отдельное жилище, свой угол, собина служит первой ступенью к независимости, самостоятельности. Дом есть первая недвижимая собственность человека; потом он берет себе к дому, в собственность, землю около дома, тогда как остальная земля, поля, лута, леса составляют общее владение рода.

Составляя не только символ, но и суть оседлой жизни, дом, постоянное жилище требовало особенных предосторожностей, чтобы было безопасным, удобным, ибо дом строился надолго, навсегда. Для безопасности от врагов видимых служила неприступная местность на крутом берегу реки, в чаще леса, не говоря уже о свайных постройках, об избушках на курьих ножках, на высоких столбах или деревьях, об избушках, вход в которые был так запрятан, что сказка заставляет путника употреблять заклинание: избушка, обернись к лесу задом, а ко мне передом! Для безопасности от врагов видимых служил город, ограда, тын, острог, ров, вал. Но были враги невидимые, против которых прежде всего надобно было принять меры предосторожности. При веровании в загробную жизнь и в сильное участие душ умерших людей в делах живых, при господстве родового быта прежде всего необходимо являлось представление о своих покойниках, о своих родителях (родных вообще), благоприятствующих своим, оставшимся на земле, и чужих, враждебных и потому готовых делать всевозможные неприятности и беды. Первых надобно было привлечь в новое постоянное жилище, чтобы они были в нем по-прежнему хозяева, покровители, последних — отогнать от нового дома; в том и другом случае нужны были особенные действия, чародейства, буквально: духодейства, ибо до сих пор в областных наречиях чар значит дух[17].

Мы должны были остановиться на отношениях славянина к своему дому, ибо последний составлял самое резкое различие его быта от быта кочевников, с которым судьба заставила его вести постоянную борьбу. Как оседлый человек откупил свой дом от злого духа известной жертвой[18], так откупал он его от кочевника данью, ибо первым делом жителя юрты или вежи было — истребить, сжечь постоянное жилище оседлого человека, и восточные славяне, ближайшие к степи, платят дань кочевникам. Было замечено, что это означало слабость оседлого человека пред кочевником. Благодаря летописцу мы имеем возможность стоять здесь на твердой почве, следить за постоянным развитием народа шаг за шагом, застав его в колыбели слабым, беспомощным младенцем. Но, разумеется, стоит только сойти с твердой почвы, оставить руководство летописца, и сейчас же человек заблудится, начнутся галлюцинации: вместо слабого младенца, лежащего в колыбели, представится взрослый человек; вместо розно, разбросанно по большим пространствам живущих родов представится цельный, сильный народ. В этом патологическом состоянии обыкновенно повторяют два слова: «города, торговля». Города были, торговля была, следователь^’ но, говорят, нельзя славянское народонаселение нынешней России представлять себе в таком виде, в каком оно является в летописи; христианский монах из ненависти к языческим обычаям изобразил славян IX века живущими, как звери, в лесах. Но здесь дело не в языческих обычаях, а в городах и торговле. Оба эти представления крайне неопределенные и растяжимые, обращаться с ними надобно с крайней осторожностью, делать о них определенные выводы можно только на основании других данных, а не их полагать в основание каких бы то ни было выводов, не давши им точной определенности; и Петербург — город, и Якутск — также город. Если летописец говорит, что племена жили отдельными родами, и в то же время упоминает о городах, то здесь не должно предполагать никакого противоречия, свидетельство о разоренном, первоначальном быте не уничтожает свидетельства о городе, но представление о городе определяется известием о быте: город должен быть огороженным, укрепленным жилищем рода; город велик или мал, смотря по числу членов рода. Наши казаки при покорении Сибири встречали большие и крепкие города, которые брать стоило им большого труда; но эти города были жилищем одного большого рода, управляемого своим старшим, или князьцем, как его называли казаки. Киев до Олега постоянно назывался у летописца городком. Какое понятие имели уже позднее о бедности славян как племени сравнительно с другими народами, показывает следующее известие летописца: Владимир победил болгар; дядя его, Добрыня, сказал ему: «Я смотрел пленных: все в сапогах; эти не будут давать дани; пойдем искать лапотников». В XII веке Киев и некоторые другие города в западной полосе от Балтийского до Черного моря были известны своею большой (по-тогдашнему) торговлей, были значительными городами в настоящем смысле слова; но это через два с половиною века! Известия о значении этих русских городов будут нам понятны, если мы обратим внимание на утверждение к этому времени более прочного порядка вещей на Балтийском побережье, поднятие здесь торговли и городов, ею богатых, что необходимо поднимало торговое движение по известной полосе Русской земли от Балтийского моря до Черного, по пути «из варяг в греки». Но до половины IX века условия, в каких находились соседние страны на северо-западе и самая западная часть нынешней России по варяго-греческому пути, допускали ли сильное торговое движение и существование больших и богатых вследствие его городов? Но и относительно позднейшего времени, при благоприятных для развития торговли и городов условиях, мы должны очень осторожно употреблять выражение «сильная торговля, богатые города», ибо никаких статистических данных мы не имеем, никакого определения сделать не можем, а между тем, употребляя выражение «сильная торговля, богатые города», мы руководствуемся своими настоящими понятиями, которые из XIX века необходимо переносим в XII, не имея возможности образы XII века перенести к себе в XIX век. Торговлю можно найти всюду. Нет такой дикой страны, такого свирепого народа, куда бы купец не проложил себе пути чрез тысячу препятствий, лишь бы только выгодно продать и купить. Но пребывание иностранного купца среди народов, стоящих на низших ступенях развития, вымен у них естественных произведений их страны, ценимых дорого в других странах, где их нет, вымен их на ничтожные по цене произведения промышленности, на нравящиеся первобытному человеку — такое пребывание купца, даже довольно частое, такая торговля не производят никакого влияния на быт народа или влияние ничтожное, а между тем имеем полное право говорить, что чрез такие-то страны и народы идет торговый путь.

Существование больших городов находится в тесной связи с густым, сплоченным народонаселением; но можно ли такое предположить на восточной европейской равнине в половине IX века? Главное неудобство, которое испытывает Россия в своем историческом развитии от начала ее до нашего времени, состоит в слишком малочисленном народонаселении, разбросанном на слишком обширных пространствах, в противоположность с Западной Европой, страдающей слишком большим количеством народонаселения на относительно малых пространствах. Но если и теперь у нас народонаселение невелико, то что же было 1000 лет назад? Явление объясняется, во-первых, относительною суровостью климата; во-вторых, положением страны на восточном краю Европы, которая с севера, запада и юга граничит с морем, а на востоке имеет сухопутную границу, границу с Азией, степной Азией, из которой двигались на запад хищные кочевные орды, которые или истребляли встречное народонаселение, или брали его в плен; в-третьих, характером страны, именно в той ее части, которая при борьбе с кочевниками представляла удобство для оседлого человека: это была страна, наполненная лесами и болотами; такою она была в XVI и XVII веках. Какова же она была в IX веке? Что лес господствовал в стране, населенной восточными славянскими племенами, свидетельствует летописец, который говорит о них: «Живяху в лесех». У полян, которые, как видно, получили название свое не от своих обрабатываемых полей, а от пограничности с полем, степью, был городок, знаменитый Киев, и около этого городка был «лес и бор великий». Если славяне и занимались земледелием, то лесное звероловство, добыча пушного зверя имела важное значение: «бяху ловяще зверь». Мехами платили дань, меха составляли главный предмет торговли, мехами князья дарят других владетельных лиц. Какой вид и назначение имела впоследствии, во времена Московского государства, северная часть Европейской России и Сибирь, такой вид и значение имели в IX и непосредственно следовавшие века внутренние и юго-западные области Европейской России, противополагаясь, как лесная сторона, южной и юго-восточной частям, степи, полю. Но такое обилие леса, обширное звероловство необходимо предполагают пустынность страны, редкое население. Обширность страны и редкость населения вместе с украинностью страны условливают характеристические явления русской истории, русской народной жизни во все ее продолжение. Они условливают продолжительность периода движения, период волнующегося, жидкого состояния, когда ничего твердого, прочного не могло образоваться; когда правительственное начало кружило по неизмеримым пространствам, связывая известными общими интересами, общими действиями рассеянные племена и области; когда дешевая и пустая земля не могла привязать к себе человека могущественными узами недвижимой собственности и создать прочную систему отношений; когда все было похоже на перекати-поле. Необходимое следствие — слабость развития органов народного тела и чрезвычайное усиление, чрезмерное напряжение правительственного органа для внешней централизации народных сил и направления их к общей деятельности, при недостатке централизации внутренней, которая основывается на сплоченности народонаселения и уничтожается его разбросанностью на обширных пространствах, какие бы ни были формы жизни особых его частиц, ибо человек — существо общественное и всегда создает себе известные формы общественной жизни, в главных чертах одинаковые у разных народов, по-видимому очень далеко отстоящих друг от друга. Путешественники по дикой Африке говорят, что среди первобытного черного народонаселения обыкновенно встречали здания, отличающиеся от других своей обширностью: то были места сходок или народных совещаний.

Обширность страны, беспрепятственность движения, простор неодолимой силой тянул народонаселение, и без того редкое и разбросанное, к дальнейшему разброду. При первом препятствии, которое можно было уничтожить соединенными силами, по трудности, невозможности этого соединения избирали уход — средство легкое при простоте быта, которое, в свою очередь, условливается движением, привычкою к уходу для избежания всякого препятствия. Но и без препятствий, без давления самый простор, легкость движения приглашали к переходу и все большей и большей разбросанности, большему разрежению народонаселения. Врожденное человеку желание лучшего и недовольство настоящим влечет к перемене места, когда нет удерживающих условий физических и нравственных; когда резко ограниченная и запечатленная определенным характером местность не образовала не только отдельной народности, вне которой тяжко человеку, но даже сильного провинциализма; когда куда ни пойдет человек, всюду найдет свое, по крайней мере не найдет чужого; когда еще к тому присоединялось сманивание землевладельцами, дававшими льготы новым поселенцам. Движение должно было усилиться, когда и последние, политические грани между частями земли уничтожились; когда исчезли отдельные княжества и Земля собралась воедино. Так, было бы крайне односторонне, например, приписывать покинутие новгородскими крестьянами своих прежних жилищ только тяжестью нового порядка после присоединения Новгорода к Москве; дело объясняется проще — уничтожением последней политической границы между Новгородской и Низовой землей. Это движение, условленное простором, обилием земли, отнимало у нее значение, ценность; ослабляло стремление приобретать землю в отдельную собственность; земля остается в общем владении и там, где между совладельцами нет родовой связи, хотя родовой быт, разумеется, должен был положить первые основания привычке к общему землевладению. Когда казацкие общества явились на неизмеримых степных пространствах, то понятно, что земля, которую они считали своею и которой границ сами не знали и не желали знать, должна была находиться у них в общем владении, тем более что главными промыслами их были рыболовство и звероловство.

Расходом, расплывчивостью народонаселения заняты были неизмеримые пространства в Европе и Азии, намечена небывалая по своей обширности государственная область. Мы имеем право говорить, что Россия расширялась не завоеваниями, а колонизацией, колонизацией сухопутной, при которой занимались постепенно прилежащие страны, входившие естественно в состав одного государства, в противоположность западноевропейской заморской колонизации, заселению земель, лежащих за океаном и потому находящихся в самой хрупкой связи с метрополией. Но выгоды от этой русской колонизации, занятия обширных пространств — в будущем; а из свидетельств прошедшего мы видим, что страна при такой колонизации не сбывала излишка народонаселения, но истощалась уходом и без того небольшого народонаселения; вследствие этого оставшимся становилось тяжело исполнять требования государства, что в свою очередь усиливало уход жителей, уменьшало средства, народные и государственные, затрудняло необходимые отправления государства и производило замедление в развитии народной жизни.

По условиям природным движение славянской колонизации получило направление к северо-востоку вплоть до Восточного океана. На юге и юго-востоке, в степи, в поле, какими бы удобствами для оседлой жизни известная местность здесь ни отличалась, мирный земледелец не смел ими пользоваться: он немедленно становился добычей хищного кочевника; ему тяжело, а наконец, и невыносимо стало жить и на окраинах поля вследствие беспрестанных нападений кочевников. Старая днепровская Русь, это европейско-христианское государство на скифской почве, носит изначала характер военного поселения, пограничной военной линии: князья со своими дружинами должны в известное время выходить в степь, чтобы провожать купцов, оберегать их от кочевников. Несмотря на такие средства для поддержания торговли знаменитой матери городов русских, Киев утонул во время наводнения Руси кочевниками в XIII веке. Но не для одной торговли старая Русь должна была употреблять такие чрезвычайные средства. Князья должны были весною отправляться в степной поход на кочевников, чтобы дать земледельцу спокойно вспахать поле: две яркие черты быта Руси как окрайны, украины. Но через шесть с половиной веков, когда имя русское стало, по древнему выражению, «честно и грозно» в Европе, во всем свете; когда на дипломатические козни врагов Россия ответила Кагулом и Чесмою; когда войска Екатерины II заняли Крым, — последнее убежище степных хищников на черноморском прибрежии, они вывели оттуда более 10 000 русских рабов!

1877–1879 гг.

ДРЕВНЯЯ РОССИЯ

«Персы говорят, что финикияне были первыми виновниками вражды между Европою и Азиею, потому что они в Аргосе похитили греческих женщин; греки старались отомстить им за это. Потом Александр, сын Приама, похитил Елену из Лакедемона. Персы говорят: если похищать женщин есть дело несправедливое и достойное наказания, то, с другой стороны, стараться мстить за подобного рода оскорбления есть дело людей неразумных. Азиатцы никогда не придавали большой важности этим похищениям, тогда как греки из-за лакедемонянки разрушили Трою».

Так Геродот начинает свой знаменитый рассказ, который с таким восторгом слушали греки, которому с таким участием внимают все образованные народы. Это участие объясняется легко: Геродот рассказывает о великой борьбе между греками и персами, между Европою и Азиею, борьбе, в которой нравственные силы восторжествовали над силами материальными, европейское качество победило азиатское количество. Наше сочувствие к победителям в этой борьбе возбуждается уже первыми строками Геродотова рассказа, ибо в этих строках мы уже ясно видим различие между Европою и Азиею и причину постоянной борьбы между ними. Азиатец для удовлетворения своей чувственности похищает женщину у европейца; сын Приама нарушает семейную святыню, на которой зиждется европейское общество, и грек жестоко мстит ему за оскорбление: величайший эпос, оставленный нам древним миром, имеет содержанием своим эту месть. Азиатец никак не может понять этого: мстить за похищение женщины он считает делом неразумным. По его мнению, на такое оскорбление не стоит обращать большого внимания, ибо для него женщина — вещь, и потому он считает себя вправе иметь много жен и не заботиться, когда у него их похищают. Иначе смотрел на дело грек, представитель Европы и потому одноженец: из-за одной лакедемонянки он разрушил Трою. Так великий историк древнего мира подметил существенное различие между Европою и Азиею и обозначением его начал рассказ свой о борьбе между ними.

Борьба с Азиею, которую должны были вести греки во все продолжение своей истории, условливалась географическим положением страны их, юго-восточной европейской украйны, где поэтому с незапамятных времен должны были происходить столкновения европейских народов с азиатскими. Когда историческая жизнь Европы сосредоточивалась на берегах Средиземного моря, когда здесь сосредоточивались духовные, нравственные силы европейского народонаселения, — тогда видим блистательные торжества Греции над Азиею; тогда последний герой Греции, Александр Македонский, успел разрушить империю Ксеркса. По следам героев греческих шли римские легионы для завладения богатыми остатками Александровой добычи, и Азия долго должна была признавать владычество Европы. Но когда историческая жизнь начала отливать с юга Европы на север; когда Греция и Рим передали свою деятельность новым, молодым народам: германцам на западе и славянам на востоке — тогда Азия начала опять наступательные движения на юго-восточную европейскую украйну. Несмотря на то что здесь Римская империя сосредоточила последние свои силы, Новый Рим, Византия сравнительно с новыми, юными государствами Европы представляла одряхлевшее здание и потому не могла долго выносить тяжелых ударов азиатского народа. Таким образом, из всех европейских стран добычею Азии сделалась именно та знаменитая страна, которая в древности прославилась своим торжеством над Азиею; представительница древнего мира, Византия пала пред турками, в то время когда новые государства на двух противоположных концах — Россия на северо-востоке, Испания на юго-западе — отбились с торжеством от азиатцев: Россия — от татар, Испания — от аравитян.

Подобно юго-восточной европейской украйне, Греции, северо-восточная европейская украйна, принявшая с половины IX века название Руси, России, по природному положению своему должна была вести постоянную борьбу с азиатцами, первая принимает на себя их удары. В то время как юго-восточная украйна, Греция, с таким успехом, с такою славою отбивалась от персов, северо-восточная украйна, сколько знала ее тогда история, находилась под владычеством кочевых ази-атцев, которым оседлое народонаселение рабствовало. Такой порядок вещей продолжался до половины IX века по Р. Х. Славянские предания сохранили память об азиатских движениях, об этих исполинах (обрах, аварах), гордых своею материальною силою и любящих показывать эту силу над существами слабыми, что так противно тем нравственным понятиям, которыми отличались народы европейские; предание говорит, что когда нужно было ехать обрину, то он не велел впрягать в телегу ни коня, ни вола, но приказывал впрягать по три, по четыре, по пяти женщин. Были обры, продолжает то же предание, телом велики и умом горды, и Бог истребил их, все померли, не осталось ни одного, есть поговорка на Руси и теперь: «Погибли как обры». Но гибель обров не спасла славян от ига других азиатцев. Только с основания Русского государства начинается освобождение славянских племен, оседлого европейского народонаселения восточной украйны от ига кочевых и полукочевых азиатцев. Новое государство берет на себя удары степных хищников, долго борется с переменным счастием. Но вот в XIII веке Азия вследствие сильного движения в степях своих высылает на запад бесчисленные толпы кочевников — Русь склоняется перед ними, но не погибает под их ударами, собирает силы, и, в то время как Византия падает пред турками, Россия, Московское государство торжествует над татарами и начинает в свою очередь наступательное движение на Азию. Что же дало России силы устоять против Азии и потом явиться великою державою среди держав европейских? Эти силы долженствовали быть силы нравственные, ибо материальные были, бесспорно, на стороне Азии.

В человеке признаки дряхлой старости бывают одинаковы с признаками слабого младенца. Так бывает и в обществах человеческих: одряхлевшая Римская империя оканчивает бытие свое разделением; видимым разделением начинают бытие свое новые государства европейские вследствие слабости несложившегося еще организма. Во внутренних борьбах гибнут государства устаревшие; сильную внутреннюю борьбу видим и в государствах новорожденных. И древняя русская история до половины XV века представляет беспрерывные усобицы: «Тогда земля сеялась и росла усобицами; в княжих крамолах век человеческий сокращался. Тогда по Русской земле редко раздавались крики земледельцев, но часто каркали вороны, деля между собою трупы; часто говорили свою речь галки, сбираясь лететь на добычу. Сказал брат брату: «Это мое, а это мое же», и за малое стали князья говорить большое, начали сами на себя ковать крамолу, а поганые со всех сторон приходили с победами на Землю Русскую. Встонал Киев тугою, а Чернигов напастями; тоска разлилась по Русской Земле». Русь превратилась в стан воинский; бурным страстям молодого народа открыто было широкое поприще; сильный безнаказанно угнетал слабого. Как же могло существовать общество при таких обстоятельствах? Чем спаслось оно?

Общество может существовать только при условии жертвы, когда члены его сознают обязанность жертвовать частным интересом интересу общему. Общество образовалось не по контракту, как думали в XVIII веке; члены первоначального общества не договаривались жертвовать личным интересом общему; но, как провозгласил великий философ древности, человек есть животное общественное, и потому первоначальное, естественное общество человеческое, семейство, уже основано на жертве: отец и мать перестают жить для самих себя и живут для существ, от них рожденных. Общество тем крепче, чем яснее между его членами сознание, что основа общества есть жертва; Греция была на вершине внутренней силы и могущества, когда за нее умирал Леонид; Рим — когда за него умирал Деций; и благо тому обществу, где молодое поколение воспитывается в сочувствии Леонидам и Дециям, в сочувствии бессмертным творениям, прославляющим их подвиги. Но если основа общества есть жертва, если общество тем крепче, чем яснее сознает ^ту основу свою, то понятно, как могущественно должна содействовать укреплению общества религия, проповедующая Великую Жертву, принесенную за мир.

Менее чем по прошествии 150 лет по основании государства религия христианская была провозглашена господствующею на Руси, и легко заметить, как эта религия в трудные времена государственного младенчества поддерживала общество в его основе. Юный народ при сильном кипении страстей, при отсутствии тех сдержек, которые могут выработаться обществом только после долгой государственной жизни, — юный народ увлекался часто к нарушению нравственных законов. Но та же самая сила молодости давала лучшим природам средства, когда раздавались слова спасения, с неудержимым могуществом стремиться в другую, лучшую сферу и являть подвиг добра, подвиг силы нравственной подле подвига силы материальной, подле дела насилия; та же самая сила молодости, которая с неудержимою стремительностию влекла к падению, та же самая сила помогла человеку встать после падения и загладить дурные дела подвигом покаяния.

Переходы от зла к добру были быстры в юном, свежем, могучем народе, и эта самая быстрота движения содействовала к поддержанию общества, делая его способным подчиняться спасительному влиянию учения христианского. Сильны были болезни в неустроенном юном теле; но благодаря этой юности сильны были и противодействия болезням, охранявшие тело от разрушения. Как сильны были нравственные беспорядки, как часто были насилия, так же сильны были и подвиги нравственные лучших людей, так же сильна была борьба их со страстями, с требованиями материальной природы; также велики лишения, которым они подвергались во имя природы нравственной, чтобы дать ей торжество над материальною. Навстречу богатырю, гордому своею вещественною силою, безнаказанно дающему волю страстям своим, выходил другой богатырь, ополченный нравственною силою, величием нравственного подвига, славою торжества духа над плотию, — выходил монах, и в борьбе этих двух богатырей юное общество было на стороне второго, ибо хорошо понимало, что его подвиг выше, труднее, и этим сочувствием заставляло первого богатыря признавать себя побежденным, снимать свой железный панцирь и просить другого, более почетного — мантии монашеской.

Таково было значение нашего древнего монашества, нашего древнего монастыря. Подле городов, острожков, строившихся для защиты материальной, мы видим ряд монастырей, этих твердынь, явившихся для нравственной охраны общества; то были светлые точки при тогдашнем мраке; к ним обращались лучшие люди за советом, за подкреплением нравственным; отсюда преимущественно исходили голоса, напоминавшие о высших, духовных началах, которыми должно спасаться общество; отсюда исходила проповедь не словом только, но делом, следовательно, более действительная, более благотворная. И общество спаслось тем, что внимало этой проповеди, и внимало неравнодушно: обитатели монастырей, умершие для мира, были так живы, так исполнены святой ревности, что не могли допустить равнодушия к тому, к чему сами были неравнодушны, и общество было так юно, так свежо, сильно и живо, что не могло равнодушно внимать слову, оживленному делом. Общество спаслось тем, что, внимая проповеди о лучшем, не мирилось со злом; при увлечении грубыми страстями, при падении не терялось сознание о греховности падения, о необходимости удовлетворить высшим требованиям, и это-то сознание и препятствовало обществу закоснеть во зле, оно-то и двигало его вперед, и давало возможность выхода в быт лучший.

Эта юность древнего русского человека, как и вообще средневекового европейца; юность, условливавшая быстрые переходы от зла к добру; юность, стремительно увлекавшая ко злу и потом дававшая силы загладить зло подвигами добра при сознании о необходимости удовлетворить высшим нравственным требованиям, — эта юность дает историку ключ к уразумению характера действующих лиц. Некоторые, например, обнаруживают сомнение относительно верности летописных известий о знаменитом Ермаке, сперва буйно разгуливавшем по Волге, широкому раздолью казацкому, а потом, во время сибирского похода, сделавшемся чрезвычайно религиозным, наложившем на себя и на всю дружину свою обет целомудрия. Но если мы не хотим верить летописцу, подозреваем его в намеренном изменении характера, не понимаем быстрого перехода от волжского казака к благочестивому предводителю, который дает своему походу значение религиозное, то должны поверить древней народной песне, которая представляет своих героев вполне соответственно характеру времени.

Герой одной из старинных народных песен богатырь Василий Буслаев предпринимает путешествие ко Святым местам, подвиг, вовсе не соответствующий его прежним подвигам, и при этом говорит: «Смолоду много было бито, граблено, под конец надо душу спасти». Этот наш Василий Буслаев объясняет нам не только характер древнего русского человека, но и характер средневекового европейца вообще: и на Западе рыцарь, славный смолоду насилиями, вдруг приходил в сознание своей греховности и спешил спасти душу подвигом религиозным. И здесь и там, и на Востоке и на Западе общество поддерживалось тем, что члены его имели способность, имели силу быстро переходить от зла к добру; увлекаясь бурными страстями молодости ко злу, сохраняли при этом силу не мириться со злом, сохраняли способность покаяния — признак нравственного могущества, залог преуспеяния. Общество поддерживалось тем, что на всех его явлениях лежала печать юности, которая уравновешивала силы нравственные и материальные: против сильной болезни выставлялось и сильное лекарство; подле рыцаря или богатыря, представителя силы материальной, общество могло выставить монаха, представителя силы нравственной, подвижника духовного. Отсюда эти два образа, богатырь (или рыцарь) и монах, суть два господствующие образа средних веков, и понятно, что оба они часто соединяются в один, часто под мантиею инока мы подмечаем кольчугу богатыря; неудивительно нам в древних русских князьях и богатырях видеть это стремление к монашеству, это желание постригаться, хотя перед смертию; неудивительно читать в сказании, что в первых рядах русского войска на Куликовском поле бились два монаха; на Западе же встречаем военно-монашеские ордена, в которых средние века так ясно отпечатлеваются.

Между тем общество мужало; Земля собиралась; утверждалось единовластие. Но эти явления не могли произойти без борьбы, борьбы тяжелой, кровавой, ибо все, что держалось старым порядком вещей, все, что находило в его сохранении свои выгоды, должно было бороться отчаянно. В таких отчаянных борьбах не бывает хладнокровия, не бывает умеренности; действуя по инстинкту самосохранения, противники не щадят друг друга; падшим нет пощады. Таковы были на Руси последние усобицы княжеские, такова была борьба государей Московских с притязаниями людей, смотревших назад, которым новый порядок вещей не представлял тех выгод, какие представляла старина. Борьба эта, начавшаяся во времена Иоанна III, продолжавшаяся при сыне его Василии, доведена была до страшных крайностей при Иоанне IV. При борьбе с таким характером, при развитии чувства самосохранения, при частых насилиях, к которым привыкли, гражданские чувства, на которых зиждется общество, ослаблялись все более и более; сознание о необходимости пожертвования частным благом общему, о необходимости бескорыстного исполнения общественных обязанностей затмевалось; на происходившее отсюда зло слышались отовсюду громкие жалобы, зло сознавалось, но не сознавались настоящие, действительные средства для его уничтожения. Общество показывало признаки страшной внутренней болезни, и в то же время на границах государства, в степях, толпились люди, разрознившие свои интересы с интересами государства, — люди, хотевшие жить чужим трудом, люди, искавшие в степях безнаказанного удовлетворения своим противуобщественным привычкам; как хищные птицы, они толпились около пораженного тяжелою болезнию тела, ожидая удобной минуты беспрепятственно напасть на него. Они ждали недолго, Смутное время начиналось.

Оно началось кровью младенца, пролитою в Угличе. За убийством следовал обман; явился самозванец, Лжедимитрий, или заставили его явиться. Когда это орудие оказалось более ненужным и опасным, то от него поспешили избавиться с помощию заговора, обмана, мятежа, убийства; закричали, что поляки бьют того, кого большинство признавало царем Димитрием; граждане, не участвовавшие в заговоре, бросились защищать этого Димитрия; но им выкинули обезображенный труп его, крича, что он был злодей, обманщик, еретик и чернокнижник. Его место занял новый царь, главный участник в гибели своего предшественника. Недавно области получили из Москвы известие, что Годунов был похититель престола, что законный наследник, сын царя Иоанна, явился и низложил Годунова; области поверили, ибо привыкли верить известиям, приходившим к ним из Москвы. Но вот приходит к ним другая весть из Москвы: что тот, кого Москва признала Димитрием, истинным сыном царя Иоанна, обманул ее, явился еретиком, чернокнижником, вследствие чего и погиб, а на месте его сидит другой, которого области должны признавать царем законным.

Вследствие этого признания в обмане, вследствие темноты дела, отсутствия подробностей в известиях о нем рушилась нравственная связь между Москвою и областями, которые потеряли к ней доверие; явились смуты, колебание, шатость, по тогдашнему выражению. Не знали, кому и чему верить, когда опять явился Димитрий с объявлением, что он спасся от вторичного покушения на его жизнь; потерявши веру в одно законное, всеми признанное, впали, естественно, в суеверие, начали верить всем и всему; дух лжи повеял гибелью на государство. Вследствие потери доверия и сочувствия ко власти, в Москве пребывающей, вследствие отсутствия твердой опоры нравственной у граждан добрых отнялись дух и руки, у злых же, напротив, развязались руки на всякое зло, им открылась полная возможность преследовать свои личные, корыстные цели в ущерб пользе общественной. Толпы степных отверженников общества потянулись на опустошение государства под знаменами разноименных самозванцев; к ним примкнуло много внутренних отверженников общества, воспользовавшихся случаем пожить на чужой счет; люди более значительные, которые не надеялись получить почестей и выгодных мест от Шуйского в Москве, потянулись к царику в Тушино; когда царик ослабел, стали продаваться королю польскому за богатые пожалования. От этого страшного разврата, от принесения общей пользы в жертву личным расчетам и корыстям государство быстрыми шагами шло к погибели, становилось предметом презрения и посмеяния для народов соседних, уже заранее деливших легкую добычу.

Между добрыми гражданами обнаружилось движение для подания помощи государству; но это движение сначала обнаружилось во имя материальных интересов, нарушаемых приверженцами Тушинского вора, причем у граждан выказалось также колебание, равнодушие, а все это не могло произвести движения сильного, единодушного. Устюжане писали к вычегодцам: «В Ярославле правяттушинцы по осьмнадцати рублей с сохи, а у торговых людей у всех товары переписали и в полки отсылают. Пожалуйте, помыслите с миром крепко и не спешите крест целовать (Лжедимитрию); не угадать, на чем совершится; если послышим, что Бог пошлет гнев свой праведный на всю Русскую землю, то еще до нас далеко, успеем с повинною послать». Устюжане решили не целовать креста тому, кто называется царем Димитрием, стоять накрепко и людей собирать. «Не будем целовать крест тому, кто называется царем Димитрием», — говорили граждане; следовательно, они вовсе не убеждены в самозванстве Тушинского цари-ка и потому не убеждены в законности Шуйского; не будем целовать крест, ибо приверженцы Тушинского царя разоряют поддавшиеся им города: ясно, что побуждением к сопротивлению служат одни материальные интересы; подождем, до нас далеко, еще успеем крест поцеловать Димитрию, если он возьмет верх над соперником своим: эти слова показывают господствующую мысль об одних себе.

С такими господствующими мыслями нельзя было спасти государство. Приведенные в ужас неистовствами самозванцев, граждане ждали спасения от успехов племянника царского, князя Скопина-Шуйского; на него возлагали всю надежду, в нем видели точку опоры для настоящего и будущего. Но Провидению угодно было путем испытаний довести Московское государство до полного очищения; Провидению не угодно было, чтобы государство спаслось верою в человека, и Скопин-Шуйский умер внезапною смертию. Поляки и Лжедимитрий явились под Москвою, которая должна была выбирать между ними и выбрала в цари Владислава, но отец его Сигизмунд захотел сам царствовать в Москве, Сигизмунд — притеснитель православия в своих владениях. Вере отцов стала грозить страшная опасность от замыслов Сигизмундовых; интерес высший, духовный, интерес религиозный выступает на первое место, отстраняя все другие материальные интересы, и чрез это открывается возможность к спасению.

Земля встала; собралось ополчение и пошло для очищения Москвы от поляков. Но ополчение это не имело успеха, ибо полного нравственного очищения еще не было. Во главе ополчения стоял Ляпунов, человек даровитый, с природою сильною, но вместе с тем человек плоти и крови, человек, дававший полную волю своим страстям, менее всякого другого способный сознать, что основа общества есть жертва; что для успеха общего святого дела необходимо принести самую тяжелую для человека жертву — пожертвовать страстями своими. «Отецким детям, — говорит летописец, — было много от Ляпунова позору и бесчестия, не только детям боярским, но и самим боярам: придут к нему на поклон и долго дожидаются у его избы, пока выйдет; никого не пускал к себе прямо, и при малейшем прекословии, при малейшем неудовольствии бранные речи сыпались на всех без разбора». Помраченный страстями ум Ляпунова не мог понять, что дело чистое может быть совершено только людьми чистыми; страсти не позволяли Ляпунову никогда разбирать средств для достижения цели. Из ненависти к Шуйскому, из желания действовать на первом плане он сам стоял прежде под знаменами самозванца и теперь пригласил хищные толпы Заруцкого, Просовецкого и других действовать заодно с добрыми гражданами, со служилыми людьми государства для его очищения. Ляпунов пал жертвою этого непонимания дела: казаки убили его. Но тут всего яснее обнаружилось, как вследствие тяжелых испытаний нравственные силы общества уже были напряжены; как лучшие люди достигли до сознания о необходимости жертвы — явился признак выздоровления общественного тела: при убийстве Ляпунова враг его Ржевский бросился к нему на помощь и пал вместе с ним под ударами убийц.

Общество, в котором граждане умеют умирать, как умер Ржевский, не может погибнуть вследствие гибели одного человека. Города, объявляя друг другу о гибели Ляпунова, не обнаруживают нисколько признаков отчаяния в деле спасения государства; напротив, показывают твердую решимость продолжать начатое дело; они пишут: «Под Москвою промышленника и поборателя по Христовой вере, который стоял за православную веру и за Московское государство, Прокофья Петровича Ляпунова казаки убили. Но мы все сговорились, чтоб быть нам всем в совете и в соединении, за Московское государство стоять и держать приговор крепко до тех пор, пока нам даст Бог на Московское государство государя; и выбрать бы нам на Московское государство государя всею Землею Российской державы; а если казаки станут выбирать государя по своему изволению, одни, не сославшись со всею Землею, то нам такого государя на государство не хотеть».

И действительно, несмотря на временное торжество шаек Заруцкого и Просовецкого, присягнувших третьему самозванцу по смерти Ляпунова, несмотря на то что враги внешние овладели и Смоленском и Новгородом Великим, несмотря на то что материальные силы государства были повсюду поражены, нравственные силы росли день ото дня. Среди немощи человеческой слышался голос Бога живого — и мертвое оживлялось, как некогда пред очами пророка; кость слагалась с костию и облекалась плотию, и веял дух. Явилось сознание о необходимости всеобщего нравственного очищения, сознание, выразившееся во всеобщем строгом посте, и вот наконец послышались слова, которые показывали ясно, что общество путем испытаний поняло наконец, что должно его спасти; поняло, что основа общества есть жертва. «Будет нам похотеть помочь Московскому государству, — говорил Минин в Нижнем Новгороде, — то не жалеть нам животов своих, не жалеть и дворы свои продавать, и жен и детей закладывать».

Что говорил Минин, то было на мысли, то было на сердце у всех, и потому все встали на слова Минина. Поднялись последние, основные, коренные люди. Бури Смутного времени смели людей более или менее слабых нравственно, способных колебаться, шататься, подобно Ляпунову, увлекаться в разные стороны страстями своими; теперь дело дошло до людей крепких, основных, которые противопоставили бурям, поднятым врагами внутренними и внешними, несокрушимую нравственную твердость. «Как Иерусалим был очищен последними людьми, — говорит летописец, — таки в Московском государстве последние люди собрались и пошли против безбожных латын и против своих изменников». Второе ополчение достигло своей цели — успело очистить государство, во главе его стоял человек, по характеру своему вовсе не похожий на Ляпунова. Пожарский умел говорить: «Если бы теперь такой столб, как князь Василий Васильевич Голицын, был здесь, то за него бы все держались; и я бы за такое великое дело мимо его не принялся; а теперь меня бояре и вся Земля к такому делу силою приневолили». Будучи главным вождем ополчения, Пожарский умел подписывать свое имя в земских грамотах на десятом месте, уступая первые девять мест людям более сановным; следовательно, Пожарский умел жертвовать тем, чего Ляпунов никак не мог принести в жертву общему делу. С другой стороны, опыт Ляпунова научил вождей ополчения, что дело чистое может быть совершено только людьми чистыми, и потому они отреклись от союза с шайками Заруцкого.

Москва была очищена; избран государь всею Землею. Послы от Собора отправились в Кострому бить челом новоизбранному, чтобы принял царство. Мать молодого Михаила возражала, что сын ее в несовершенных летах; что люди Московского государства измалодушествовались, прежним государям не прямо служили; что государство разорилось до конца и новому государю нечем служилых людей жаловать, свои обиходы полнить и против недругов стоять. Послы отвечали ей, что теперь не прежнее время; что тяжелое испытание очистило, умудрило людей; что они понаказались все и пришли в соединение во всех городах. В подобные времена великие слова не произносятся всуе, но сопровождаются великими делами: соборные послы утверждали перед новоизбранным царем, что люди Московского государства понаказались, очистились, поняли, на чем зиждется общество, получили способность жертвовать всем для общего дела — и Сусанин падает за Михаила. У народов существует поверье, что никакое здание не прочно без жертвы; возрожденное русское общество после бурь Смутного времени могло обещать себе прочность, оно основывалось на крови Ржевского, Сусанина и многих других безымянных жертв.

Великий подвиг был совершен; но очистителям государства предстоял подвиг еще более великий, еще более трудный: им предстояло продолжать дело нравственного очищения; им предстояло отыскивание средств, чрез которые между гражданами распространялись бы познания обязанностей гражданских, познания того, на чем зиждется благосостояние общества; познания своего отечества; познания, чрез которые всякий мог быть полезен отечеству, содействовать его процветанию, его славе. Нравственное очищение и совершенствование возможно только при сознании несовершенств и при твердой решимости от них избавиться: и вот Россия XVII века громко вопиет против этих нравственных недостатков; правительство церковное и гражданское в сильных, беспощадных выражениях указывает на общественные язвы, требуя их исцеления, употребляя к тому средства, вооружаясь против людей, которые не сознавали того, что гражданин прежде всего должен иметь в виду общее благо, а не частные корыстные цели. Такое глубокое сознание своих несовершенств, такое сильное, искреннее, горячее искание выхода в положение лучшее не могли не принести плода: средство упрочить крепость, благосостояние и величие государства было найдено — это средство было просвещение. Восточная Греческая церковь, которой в ее тяжком положении были так дороги благосостояние и слава России, единственной независимой православной державы, — Восточная церковь устами одного из своих святителей благословила новый путь, на который вступала Россия. «Если бы меня спросили, — говорил Паисий Лигарид, митрополит Газский, — если бы меня спросили: «Какие столпы Церкви и государства?» — то я бы отвечал: «Во-первых — училища, во-вторых — училища и в-третьих — училища».

Убеждение в этой истине укоренялось все более и более между русскими людьми, и царь Феодор Алексеевич объявил, что, подобно Соломону, он ни о чем не хочет так заботиться, как о мудрости, «царских должностей родительнице, всяких благ изобретательнице и совершительнице, с нею же вся благая от Бога людям даруются».

Такова была древняя Россия. Уже давно, с прошлого века, в нашей исторической литературе поднят вопрос о характере древней России, о ее отношении к новой. Уже давно некоторые писатели наши, оскорбленные упреком иностранцев, а также и русских, вторивших этим упрекам, старались показать, что предки наши и до XVIII века не были варварами. Для этого они старались доказать, что предки наши издавна имели законы, много похвальных обычаев, промышленность, вели торговлю, и даже очень обширную, оставили нам множество письменных памятников и т. п. Но эти доказательства убеждали не многих, ибо возражать на них было легко. Турки, персияне, китайцы, индейцы имеют законы, похвальные обычаи; занимаются с большим успехом известными отраслями промышленности, ведут торговлю, хранят в архивах своих много письменных памятников и, несмотря на все это, слывут варварами; во-вторых, в древней России легко было найти много таких явлений, которых никак нельзя было защитить. Варварство и не варварство народа в известную эпоху его бытия определяются по другим признакам: варварский народ тот, который сдружился с недостатками своего общественного устройства, не может понять их, не хочет слышать ни о чем лучшем; напротив, народ никак не может назваться варварским, если при самом неудовлетворительном общественном состоянии сознает эту неудовлетворительность и стремится выйти к порядку лучшему; при этом, чем более препятствий встречает он на своем пути к порядку, тем выше его подвиг; если он преодолевает их, тем более великим является такой народ перед историею. Итак, были ли наши предки варварами?

Брошенные на край Европы, оторванные от общества образованных народов, в постоянной борьбе с азиатскими варварами, подпадая даже игу последних, русские люди неутомимо совершали свое великое дело, завоевывая для европейско-христианской гражданственности неизмеримые пространства от Буга до Восточного океана, завоевывая не оружием воинским, но преимущественно мирным трудом, русский народ должен был сам все создавать для себя в этой стране, дикой и пустынной. Находясь в обстоятельствах самых неблагоприятных, предоставленные самим себе, предки наши никогда не утрачивали европейско-христианского образа. Ни один век нашей истории не может быть представлен веком коснения; в каждом замечается сильное движение и преуспеяние. После сильного движения, имевшего следствием намечение границ государственной области, собрание племен, с одной стороны, и принятие христианства — с другой, наступает период, знаменуемый господством родовых княжеских отношений. Князья борются друг с другом вследствие своих родовых счетов; а между тем дело внутреннего порядка идет вперед: христианство распространяется; общество постоянно выделяет из среды себя людей, которые словом и делом дают силу нравственным началам. Славяно-русская колонизация распространяется все далее и далее на северо-восток, основываются города, населяются пустыни. Народонаселение из племенного быта переходит в областной, находит средоточие свое в главных городах областей, стольных городах княжеских. И эти области, несмотря на видимую особность свою, имеют общее средоточие, имеют общий главный интерес вследствие этих же родовых княжеских отношений; потому что благодаря единству княжеского рода и происходящему отсюда перемещению князей с одного стола на другой перемена, происшедшая в Киеве, отзывается в Чернигове, Смоленске, Новгороде и Суздале, и поэтому все части России живут одною общею политическою жизнию.

Несмотря на громадные пространства, на которых рассеялось русское народонаселение, в нем все более и более укореняется сознание о своем единстве. Южная, днепровская Русь сходит с главной сцены; на ее место выступает Русь Северная, с новым характером, с новою деятельностию; начинается собирание Земли, утверждение единовластия. Оканчивается это трудное дело. Новое государство Московское, продолжая борьбу с Азиею, в то же время обращает взоры на Запад, к тем европейским государствам, которые были поставлены в более благоприятные обстоятельства, и старается усвоить себе плоды цивилизации. Но и тут новые трудности, требующие новых подвигов. Россия должна завоевывать плоды европейской цивилизации, ибо соседние государства, боясь ее могущества, не хотят допустить ее до свободного пользования этими плодами. Польский король Сигизмунд-Август так писал английской королеве Елизавете о причинах, заставивших его препятствовать нарвской торговле: «Московский государь день ото дня увеличивает свое могущество благодаря тому, что получает он чрез Нарву, ибо сюда привозится оружие, до сих пор ему неизвестное, мало того, сюда приезжают сами художники и привозят к нему свое искусство — эти средства доставили ему возможность побеждать всех. Вашему величеству, конечно, известно его могущество. Мы до сих пор побеждали его тем только, что он был лишен искусства, не знал цивилизации. Но если приход кораблей к Нарве будет продолжаться, то что останется ему неизвестным?»

И вот русские /поди с берегов Волги, где боролись со гнездом татарских хищников, должны были отправляться в поход на запад, к берегам балтийским, чтобы завоевывать цивилизацию, чтобы иметь возможность не бояться Азии. Таким образом, эти мнимые варвары являются пред историею борцами за цивилизацию и на Востоке, и на Западе; а когда наступили внутренние смуты, какую способность к очищению показали русские люди, какие подвиги совершили, какие жертвы принесли! А потом этот громкий вопль, слышимый в продолжение XVII века, вопль против общественных и нравственных беспорядков, неутомимое искание средств выйти из положения, недостаточность которого была сознана, и наконец отыскание этих средств — вот подвиги предков наших, пред которыми благоговейно и признательно должны мы преклоняться. Вечная слава им за то, что они не умели помириться со злом; что они постоянно и неутомимо искали выхода к добру.

Но если подвиг тем выше, чем более препятствий к его совершению; если подвиги предков велики, потому что они постоянно должны были вести тяжелую борьбу с азиатскими ордами, потому что русский славянин, населитель и цивилизатор неизмеримых пустынных пространств Восточной Европы и Северной Азии, должен был одною рукою вести плуг по земле, им очищенной, а в другой держать оружие для защиты себя и своего благодетельного труда от степного хищника; если для предков наших с этою тяжелою борьбою против Азии соединялся еще более тяжелый труд установления внутреннего порядка — дела трудного, медленного уже по самой громадности государственного тела; если древних русских людей можно назвать передовым отрядом европейско-христианских народов, отрядом, выставленным на самое опасное, самое трудное место, где он беспрерывно должен бороться с врагами, подвергаться в то же время непогоде и всякого рода лишениям, то когда по совершении трудного подвига эти передовые люди возвратятся, чтобы занять заслуженное ими почетное место, неужели вместо удивления к их подвигам мы станем укорять их за то, что они явятся перед нами в непривлекательном виде, израненные, покрытые пылью и кровью? Древнее русское общество имеет, бесспорно, много черных, непривлекательных сторон, но должны ли они смущать нас, когда мы знаем, что предки не мирились с этими сторонами, искали средства избавиться от них, нашли и передали его нам?

Если же наука представляет предков наших не только не варварами, но борцами за цивилизацию, людьми, сохранившими высокую способность не мириться со злом, неутомимо и победоносно с ним боровшимися; если при внимательном изучении жизни их, многотрудной, суровой и подвижнической, может возбуждаться только чувство удивления и благодарности, а не упрек, то, с другой стороны, какое значение могут иметь попытки тех людей, которые стараются расцветить и разукрасить эту суровую и многотрудную жизнь предков, нашить яркие заплаты на их простую одежду? Что могут прибавить к славе древних русских людей утверждения, что они давно уже чеканили свою монету, что они еще до Рюрика производили обширную торговлю, что они имели важные общественные учреждения еще во времена Русской Правды, первая статья которой говорит: «Если убьет человек человека, то убийце должен мстить такой-то и такой-то родственник убитого»? Прибавить к славе предков подобные утверждения не могут, но убавить могут очень много, ибо когда обнаруживаются средства, то необходимо рождается упрек, зачем же не воспользовались этими средствами, зачем с их помощию не скоро вышли из того состояния, которое признано было неудовлетворительным? Не говорим у?ке о вреде, который наносится этими утверждениями правильному пониманию отечественной истории, ибо читатель, видя общество расцвеченным вначале и не находя соответствующих этому явлений после, необходимо приходит к мысли, что общество не преуспевало, но шло назад. Здесь дело идет не о чисто ученых вопросах: как, например, веком ранее или веком позднее начали у нас бить монету? Как обширна была торговля в древней России? Кем построена известная церковь — византийскими, западными или русскими художниками?

Дело идет не о подмечании любопытных учреждений и обычаев, не об отыскании связи между ними и последующими учреждениями и обычаями, дело идет о той неприличной, вредной для науки раздражительности, с какою решаются эти вопросы. Явится статья, в которой доказывается, что известное полезное учреждение, известный похвальный обычай явился в древней России веком позднее, — и вот на нее нападают с гневом, заподозривают автора в намерении помрачить славу предков. Найдут какое-нибудь любопытное учреждение, обычай и, вместо того чтобы приискать ему надлежащее место в ряду других явлений, лишают его всякого места, преувеличивая его значение. Крайность вызывает другую крайность: люди, оскорбленные подобными преувеличениями, перегибают дугу в противоположную сторону, стараются указывать в древнем русском обществе одни черные его стороны и, как обыкновенно бывает при страстных увлечениях, начинают верить, что в древней России все было дурно, тогда как противники их начинают верить, что все в ней было хорошо. Но легко понять, как вредно для науки, как препятствует верному пониманию прошедшего, верному объяснению настоящего из прошедшего это стремление отыскивать только хорошее или дурное, причем большею частию явления берутся отдельно, без связи друг с другом.

Нам скажут, что из борьбы противоположных мнений возникает наконец истина. Справедливо, однако, наука не может же становиться на противоположных концах, на севере или на юге, на востоке или на западе, ибо на противоположных сторонах необходимо найдется односторонность, следовательно, отсутствие истины; обязанность науки — спешить уяснением дела, спешить прекращением спора, продолжение которого может быть очень вредно в таком важном деле, как познание отечественной истории, народное самопознание. Многие из людей, желающих расцветить старину, действуют так из чувства в высшей степени почтенного, из чувства любви к своему; но увлечение всяким чувством, как бы оно почтенно ни было, может повести к очень вредным последствиям: чувства должны руководиться светом разума; известно, что позволяли себе жрецы Цибелы и других азиатских божеств, увлекавшиеся чувством очень почтенным — желанием служить и жертвовать своему божеству.

Мы сравнили наших предков с людьми передовыми, которые, подвергаясь всякого рода лишениям, физическим и нравственным, совершили многотрудный подвиг и по тому самому часто не могут являться перед нами в привлекательном образе. Если есть люди, которые из любви к своему стараются изукрасить этот образ, не думая, что этим самым уменьшают подвиги предков, то могут найтись также люди, которые, взяв этот образ, как он есть, постараются приравнять к нему свой собственный образ, позабыв, что предки как только вздохнули свободнее после великого труда, так начали искать средства изменить этот образ, в чем оставили для нас священный завет и пример. В великую эпоху возрождения наук в Европе, когда пред сгорающими жаждою познания людьми открылся дивный мир произведений древнего гения, нашлись люди, которые до того увлеклись, что начали жалеть об исчезнувшем древнем мире, о его верованиях, и некоторые даже действительно заставляли себя уверовать в олимпийские божества. Неудивительно, что и у нас когда перед сгорающими жаждою народного самопознания людьми открылись древние памятники, то некоторые увлеклись и признали превосходство старого пред новым, позабыв, что новое бесконечно выше старого именно этою возможностию народного самопознания, приготовленного знанием вообще, знанием, которое досталось нам вследствие многотрудного подвига предков. Но есть надежда, что эпоха увлечений приближается к концу; что недолго изучение отечественной истории будет для нас делом новым, допускающим увлечение; что скоро мы получим способность стать пред лицом науки просто, внимать ее вещаниям благоговейно и спокойно, как прилично важности предмета.

1856 г.

ВЗГЛЯД НА ИСТОРИЮ УСТАНОВЛЕНИЯ ГОСУДАРСТВЕННОГО ПОРЯДКА В РОССИИ ДО ПЕТРА ВЕЛИКОГО

(Публичные чтения)

ЧТЕНИЕ ПЕРВОЕ

Если к каждому частному человеку можно обратиться с вопросом: «Скажи нам, с кем ты знаком, и мы скажем тебе, кто ты таков», то к целому народу можно обратиться со следующими словами: «Расскажи нам свою историю, и мы скажем тебе, кто ты таков».

В настоящее время, когда у нас обнаружилась такая сильная потребность познать свое прошедшее, познать, кто мы таковы, я не решился занять ваше внимание, мм. гг. [милостивые государи], изложением событий внешней отечественной истории, но счел более приличным представить в сжатом очерке важнейшую сторону нашей внутренней истории, именно постепенное установление государственного порядка, или, как выражались наши предки, наряда в Русской земле.

Где, при каких природных влияниях действовал народ и с какими чужими народами и государствами изначала и преимущественно должен был иметь дело — вот первые вопросы в истории каждого народа.

Задолго до начала нашего летосчисления знаменитый грек, которого зовут отцом истории, посетил нынешнюю Южную Россию: верным взглядом взглянул он на страну, на племена, в ней жившие, и записал в своей бессмертной книге, что племена эти ведут образ жизни, какой указала им природа страны. Прошло много веков, несколько раз племена сменились одни другими, образовалось могущественное государство; но явление, замеченное Геродотом, остается по-прежнему в силе: ход событий постоянно подчиняется природным условиям.

Перед нами обширная равнина: на огромном расстоянии от Белого моря до Черного и от Балтийского до Каспийского путешественник не встретит никаких сколько-нибудь значительных возвышений, не заметит резких переходов. Однообразие природных форм ослабляет областные привязанности, ведет народонаселение к однообразным занятиям, однообразность занятий производит однообразие в обычаях, нравах, верованиях; одинаковость нравов, обычаев и верований исключает враждебные столкновения; одинаковые потребности указывают одинаковые средства к их удовлетворению, и равнина, как бы ни была обширна, как бы ни было вначале разноплеменно ее население, рано или поздно станет областью одного государства: отсюда понятна обширность русской государственной области, однообразие частей и крепкая связь между ними.

Однообразна природа великой восточной равнины, не поразит она путешественника чудесами; одно только поразило в ней наблюдательного Геродота. «В Скифии, — говорит он, — нет ничего удивительного, кроме рек, ее орошающих: они велики и многочисленны». В самом деле, обширному пространству древней Скифии соответствуют исполинские системы рек, которые почти переплетаются между собою и составляют таким образом по всей стране водную сеть, из которой народонаселению трудно было высвободиться для особной жизни. Как везде, так и у нас реки служили проводниками первому народонаселению, по ним сели племена, на них явились первые города. Так как самые большие из них текут на восток или юго-восток, то этим условилось и преимущественное распространение русской государственной области в означенную сторону. Реки много содействовали единству народному и государственному, и при всем том особые речные системы определяли вначале особые системы областей, княжеств. Так, по четырем главным речным системам Русская земля разделялась в древности на четыре главные части: первую составляла озерная область Новгородская; вторую — область Западной Двины, то есть область Кривская, или Полоцкая; третью — область Днепра, то есть область древней собственной Руси; четвертую — область верхней Волги, область Ростовская.

Великая равнина открыта на юго-восток, соприкасается непосредственно со степями Средней Азии: толпы кочевых народов с незапамятных пор проходят в широкие ворота между Уральским хребтом и Каспийским морем и занимают привольные для них страны в низовьях Волги, Дона и Днепра; древняя история видит их здесь постоянно господствующими. Как на ясной памяти истории в нынешней Южной России господство одного кочевого народа сменялось господством другого, жившего далее на восток, так и в древние времена господство скифов сменилось господством сарматов; но от этой перемены история столь же мало выигрывала, как от смены печенегов половцами: переменились имена, отношения остались прежние, потому что быт народов, сменявших друг друга, был одинаков.

Ясное понятие об этом быте, противоположности его с бытом исторических народов может дать нам предание о походе персидского царя Дария Истаспа в Скифию. Скифы не встретили полчищ персидских, но стали удаляться в глубь страны, засыпая на пути колодцы, источники, истребляя всякое произрастение. Персы начали кружить за ними. Утомленный бесплодною погонею, Дарий наконец послал сказать скифскому царю: «Странный человек! Зачем бежишь ты дальше и дальше? Если чувствуешь себя в силах сопротивляться мне, то стой и бейся; если же нет, то остановись, поднеси своему повелителю в дар землю и воду и вступи с ним в разговор». Скиф отвечал: «Никогда еще ни перед одним человеком не бегал я из страха; не побегу и перед тобою; что делаю я теперь, то привык делать и во время мира; а почему не бьюсь с тобою, тому вот причины: у нас нет ни городов, ни хлебных полей, и потому нам нечего биться с вами из страха, что вы их завоюете или истребите. Но у нас есть отцовские могилы; попробуйте их разорить, так узнаете, будем ли мы биться с вами или нет». Одни кости мертвецов привязывали скифа к стране, и ничего, кроме могил, не оставил он в историческое наследие племенам грядущим.

У берегов Понта, при устьях больших рек, греческие города построили свои колонии для выгодной торговли с варварами. Можно видеть любопытную картину быта греческих колонистов в рассказе Диона Хризостома, который в одной из колоний, именно в Ольвии, искал убежища от преследований Домициана. Когда жители Ольвии увидали заморского оратора, то с греческою жадностью бросились послушать его речей: старики, начальники уселись на ступенях Юпитерова храма; толпа стояла с напряженным вниманием. Дион восхищался античным видом своих слушателей, которые все, подобно грекам Гомера, были с длинными волосами и длинными бородами; но все они были также вооружены: накануне толпы варваров показались перед городом; и в то время, когда Дион произносил свою речь, городские ворота были заперты и на укреплениях развевалось военное знамя; когда же нужно было выступить против варваров, то в рядах колонистов раздавались стихи Илиады, которую почти все ольвиополиты знали наизусть. Быть может, спросят: не производили ли эти греческие колонии хотя медленного, но заметного в истории влияния на быт окружных варваров? Известия древних показывают между скифами людей царского происхождения, обольщенных красотою греческих женщин и прелестями греческой цивилизации: они строят себе великолепные мраморные дворцы в колониях, даже ездят учиться в Грецию, но погибнут от рук единородцев своих, как отступники отеческого обычая. Вторжение персов в Скифию не произвело ничего, кроме ускоренного движения ее обитателей; попытки Митридата возбудить Восток, мир варваров, против Рима остались также тщетными. Движения из Азии не могли возбудить исторической жизни в странах Понтийских. Но вот слышится предание о противоположном движении — с запада, из Европы — о движении племен, давших стране историю, племен славянских.

Славянское племя не помнит о своем приходе из Азии, о вожде, который вывел его оттуда; но оно сохранило предание о своем первоначальном пребывании на берегах Дуная, о движении оттуда на север и потом о вторичном движении на север и восток вследствие натиска от какого-то сильного врага. Это предание заключает в себе факт, не подлежащий сомнению: древнее пребывание славян в придунайских странах оставило ясные следы в местных названиях; сильных врагов у славян на Дунае было много: с запада — кельты, с севера — германцы, с юга — римляне, с востока — азиатские орды; только на северо-восток открыт был свободный путь, только на северо-востоке славянское племя могло найти себе убежище, где, хотя не без сильных препятствий, успело основать государство и укрепить его в уединении, вдалеке от сильных влияний и натисков Запада, до тех пор пока оно, собравши силы, могло уже без опасения за свою независимость выступить на поприще и обнаружить со своей стороны влияние и на Восток, и на Запад.

Краткие, но ясные указания на быт славян впервые встречаем у Тацита: сравнивая славян с народами европейскими и азиатскими, оседлыми и кочевыми, среди которых они жили, Тацит говорит, что их должно отнести к первым, потому что они строят дома, носят щиты и сражаются пеши; все это, продолжает Тацит, совершенно отлично от сарматов, живущих в кибитке и на лошади. Таким образом, первое достоверное известие о быте славян представляет их нам народом оседлым, резко отличным от кочевников; в первый раз славянин выводится на историческую сцену в виде европейского воина, пеш и со щитом. Такое-то племя явилось в областях нынешней России и расселилось на огромных пространствах, преимущественно по берегам больших рек.

Славяне жили особыми родами. «Каждый жил с родом своим, на своем месте, и владел родом своим», — говорит наш древний летописец. Когда умирал князь, старшина, глава рода, то место его заступал старший сын, который был для младших братьев вместо отца; по смерти последнего старшиною рода становился следующий за ним брат и так далее, всегда старший в целом роде. Таким образом, старшинство не переходило прямо от отца к сыну, не было исключительным достоянием одной линии, но каждый член рода имел право в свою очередь получать его. Легко понять, что при таком порядке вещей тишина и согласие внутри родов не могли долго сохраняться. Связь между членами общества была только чисто родовая и слабела тем более, отношения становились тем неопределеннее, чем в отдаленнейших степенях родства находился старшина к остальным членам рода; чем более размножались и расходились родовые линии, тем запутаннее и спорнее становились права на старшинство: отсюда необходимо проистекали несогласия, усобицы. При столкновениях отдельных родов дела также с трудом могли решаться миролюбиво, потому что каждый род, старшина каждого рода должен был блюсти честь и выгоды последнего и не уступать другим: отсюда необходимо также восстание рода на род, о чем свидетельствует летописец. Чтобы восстановить согласие, единство, наряд между родами, единственным средством было отдать решение родовых споров судье беспристрастному, призвать Князя — нарядника из чужа, из чужого рода: так и сделали несколько северных племен — славянских и финских, чем и положили начало Русскому государству в половине IX века.

Прежде нежели обратимся к следствиям этого великого события, бросим взгляд на состояние других европейских народов в означенное время. В других странах Европы в половине IX века происходили явления также великой важности. Знаменитая роль франкского племени и вождей его кончилась в начале IX века, когда оружием Карла Великого политические идеи Рима и Римская церковь покорили себе окончательно варварский мир и вождь франков был провозглашен императором Римским. Духовное единство Западной Европы было скреплено окончательно с помощью Рима; теперь выступало на сцену другое, новое начало, принесенное варварами, германцами на почву империи; теперь начинается материальное распадение Карловой монархии, начинают вырабатываться отдельные государства, члены западноевропейской конфедерации. IX век был веком образования государств как для Восточной, так и для Западной Европы, веком великих исторических определений, которые действуют во все продолжение новой европейской истории, действуют до сих пор. В то время, когда на Западе совершается трудный, болезненный процесс разложения Карловой монархии и образования новых государств, новых национальностей, Скандинавия, эта старинная колыбель народов, высылает многочисленные толпы своих пиратов, которым нет места на родной земле; но континент уже занят, скандинавам нет более возможности двигаться к югу сухим путем, как двигались их предшественники, — им открыто только море, они должны довольствоваться грабежами, опустошением морских и речных берегов.

В Византии происходит также важное явление: богословские споры, волновавшие ее до сих пор, прекратились; в 842 году, в год восшествия на престол императора Михаила, с которого наш летописец начинает свое летосчисление, созван был последний — Седьмой Вселенский Собор для окончательного утверждения догмата, как будто бы для того, чтобы этот окончательно установленный догмат передать славянским народам, среди которых в то же самое время начинает распространяться христианство; тогда же, в помощь этому распространению, является перевод Св. Писания на славянском языке благодаря святой ревности Кирилла и Мефодия. По следам знаменитых братьев обратимся к нашим западным и южным соплеменникам, судьбы которых должны обратить на себя наше особенное внимание.

По своему положению западные славяне должны были с самого начала войти во враждебные столкновения с германцами, сперва с турингами, а потом с франками. У последних Карловинги сменили Меровингов. Германские племена соединились в одну массу; дух единства, принятый германскими вождями на старинной почве Римской империи, не переставал одушевлять их, руководить их поступками; потомок Геристаля принял титул Римского императора; располагая силами Западной Европы, Карл Великий двинулся на Восточную с проповедью римских начал, единства политического и религиозного. Что же могла противопоставить ему Восточная Европа? Народы, жившие в простоте первоначального быта, разрозненные и враждебные друг другу. Легко было предвидеть, что новый Цезарь получит такие же успехи над младенчествующими народами Восточной Европы, какие старый Цезарь получил некогда при покорении варварского народонаселения Европы Западной. По смерти Карла Великого преемники его уже не могли с таким постоянством и силою действовать против славян, и между последними видим стремление к самостоятельности, чем особенно отличаются князья Моравские. Но эти князья должны были понимать, что для независимого состояния Славянского государства прежде всего была необходима независимая славянская церковь; что с немецким духовенством нельзя было и думать о народной и государственной независимости славян; что с латинским богослужением христианство не могло принести пользы народу, который понимал новую веру только с внешней, обрядовой стороны и, разумеется, не мог не чуждаться ее.

Вот почему князья Моравские должны были обратиться к Византийскому двору, который мог прислать в Моравию славянских проповедников, учивших на славянском языке, могших устроить славянское богослужение и основать независимую славянскую церковь; близкий и недавний пример Болгарии должен был указать Моравским князьям на этот путь. Со стороны Византии нечего было опасаться притязаний, подобных германским: она была слишком слаба для этого — и вот из Моравии отправляется в Константинополь посольство с просьбою о славянских учителях; просьба исполнена: знаменитые братья Кирилл и Мефодий распространяют славянское богослужение в Моравии и Паннонии. Но не западным славянам суждено было основать среди себя независимую славянскую церковь: в последнее десятилетие IX века на границах славянского мира явились венгры. Политика Дворов — Византийского и Немецкого — с самого начала обратила этот народ в орудие против Моравской державы. К несчастию для последней, в 894 году умер знаменитый князь ее Святополк; в то время, когда западным славянам нужно было сосредоточивать все свои силы для отпора двум могущественным врагам — немцам и венграм, моравские владения разделились на части между сыновьями Святополка; вражда последних погубила страну, которая стала добычею венгров.

Разрушение Моравской державы и основание Венгерского государства в Паннонии имели важные следствия для славянского мира: славяне южные были отделены от северных; уничтожено было центральное владение, которое начало было соединять их, где произошло столкновение, загорелась сильная борьба между Востоком и Западом, между славянским и германским племенем, где с помощью Византии основалась славянская церковь; теперь Моравия пала, и связь славян с югом, с Грецией рушилась; венгры стали между ними. Славянская церковь не могла утвердиться еще, как была постигнута бурею, отторгнута от Византии, которая одна могла дать ей питание и укрепление. Таким образом, с уничтожением самой крепкой связи с Востоком, самой крепкой основы народной самостоятельности, западные славяне должны были по необходимости примкнуть к западному римско-германскому миру и в церковном, и политическом отношении. Самостоятельное Славянское государство могло образоваться и окрепнуть только на отдаленном востоке, куда не достигали западные влияния, ни материальные, ни духовные. К судьбе этого-то государства мы теперь и обратимся.

Мы видели, как среди северных племен явился князь, призванный для установления наряда в Земле, взволнованной родовыми усобицами. Установление наряда среди племен, сосредоточение их около одного правительственного начала дали им силу; этою силою северных объединенных племен князья пользуются для того, чтобы подчинить себе, сосредоточить под своею властью и остальные племена, обитавшие в нынешней Средней и Южной России. Теперь предстоит нам вопрос: в каких же отношениях нашелся князь к племенам, призвавшим его и к подчинившимся впоследствии? Для решения этого вопроса должно обратиться к понятиям племен, призвавшим власть. Летописец прямо дает знать, что несколько отдельных родов, поселившись вместе, не имели возможности жить общею жизнию вследствие усобиц; нужно было постороннее начало, которое условило бы возможность связи между ними, возможность жить вместе. Племена знали по опыту, что мир, наряд, возможен только тогда, когда все живущие вместе составляют один род, с одним общим родоначальником; и вот они хотят восстановить это прежнее единство; хотят, чтобы все роды соединились под одним общим старшиною, князем, который ко всем родам был бы одинаков, чего можно было достичь только тогда, когда этот старшина, князь, не принадлежал ни к одному роду, был из чужого рода. Они призвали князя, не имея возможности с этим именем соединять какое-либо другое новое значение, кроме значения родоначальника, старшего в роду.

Из этого значения князя уяснится нам круг его власти, его отношения к призвавшим племенам. Князь должен был княжить и владеть по буквальному смыслу летописи; он думал и гадал о своем владении, как старшина о своем роде, думал о строе земском, о ратях, об уставе земском. Вождь на войне, он был судьею во время мира; он наказывал преступников; его двор — место суда, его слуги — исполнители судебных приговоров; всякая перемена, всякий новый устав проистекал от него. Но если круг власти призванного князя был такой же, какой был круг власти прежнего родоначальника, то в первое время на отношениях князя к племенам отражалась еще вся неопределенность прежних родовых отношений, которой следствия и постепенное исчезновение мы увидим после. Теперь же мы должны обратиться к вопросу первой важности, а именно: что стало с прежними родоначальниками, прежними старшинами, князьями племен? Удержали ли они прежнее значение относительно своих родов и, окружив нового князя из чужого рода, составили высшее сословие, боярство с важным земским значением, с могущественным влиянием на остальное народонаселение?