Николай II. Дорога на Голгофу

Мы, конечно, не должны ни на секунду верить Панкратову и принимать за чистую монету его сведения. Может быть, Царская Семья давала 300 рублей на нужды фронта, может быть, давала больше, а может быть, такого факта не было вообще, никто к Царской Семье с такой просьбой не обращался и все это выдумки Панкратова. (К слову сказать, ни в дневнике Государя, ни в дневнике Государыни это событие не упоминается.) Но примечательно другое: все это смел писать человек, ни дня не пробывший на фронте, в адрес Семьи, которая посвятила все свои силы и средства для победы русского оружия. Ведь с началом Мировой войны все свои средства Государь перевел в русские банки. После же революции эти средства Царской Семьи были взяты под контроль Временным правительством. Царская Семья была фактически лишена своих сбережений. «Фактически эти деньги были недоступны для Царской Семьи, — писал Н. А. Соколов. — Она жила на средства Правительства»{383}. Продукты закупались для Царской Семьи в долг. Повар Харитонов ходил к зажиточным людям Тобольска и просил в долг. Примечательно, что ни одному из этих зажиточных людей, обязанных, к слову сказать, своим богатством императорскому строю, а значит, и Государю Императору, не пришла в голову мысль о безвозмездной помощи Царской Семье. «Свершились позорнейшие для чести русского народа события: ходили по городу Тобольску и выпрашивали деньги у частных лиц на содержание Царской Семьи, — писали очевидцы. — Один из купцов дал денег под вексель, к великому бесчестью всех буржуазно-интеллигентных слоев русского общества, столь легко отказавшихся от святых исторических идеалов — прийти бескорыстно на помощь своему Императору»{384}.

Кобылинский показывал на следствии: «Деньги уходили, а пополнений мы не получали. Пришлось жить в кредит. Наконец, повар Харитонов стал мне говорить, что больше «не верят», что скоро и отпускать в кредит больше не будут»{385}.

Впоследствии Царская Семья была вынуждена отказаться от прислуги, многие из которой добровольно остались с нею.

В таких условиях даже триста рублей были для Царской Семьи значительной суммой. В свете всего вышеизложенного возникает вопрос: мог ли представитель правительства, кем являлся Панкратов, не знать об обстоятельствах финансового положения арестованной Царской Семьи? Конечно, нет. Он отлично знал о нем, но клеветал.

Эта клевета приобретает особо отвратительную форму, когда комиссар пишет о «скупости» Императрицы Александры Федоровны: «Она не была скупа во всех случаях, нет. Известны ее пожертвования на германский Красный Крест, уже во время войны. Известны ее дары Григорию Распутину. Да, Алиса была скупа для России. Она могла бы быть с людьми, которые готовы были жертвовать Россией»{386}.

Примечательно, что эти гнусности написаны Панкратовым уже после убийства Царской Семьи. Мы оставляем читателю самому судить, насколько комиссар Панкратов «любил» Царскую Семью и насколько это был «добрый и порядочный человек».

Вместе с Панкратовым в Тобольск прибыл и его помощник А. В. Никольский. Если о Панкратове общее мнение было скорее положительным, то о Никольском полностью отрицательным. Государь, который вообще всегда был очень сдержан в оценке людей, о Никольском оставил следующие записи в дневнике: «Прибыл новый комиссар от Врем. прав. Панкратов и поселился в свитском доме с помощником своим каким-то растрепанным прапорщиком. На вид — рабочий или бедный учитель»{387}. В другом месте Николай II называет Никольского «поганым»{388}.

Лица, близкие к Царской Семье, также резко отрицательно отзывались о Никольском: «Никольский был груб и непорядочен. (…) Не будь около нас Кобылинского, Никольский бы, пользуясь слабохарактерностью Панкратова, наделал бы нам много плохого».

Е. Н. Эрсберг: «Никольский был страшно грубый и недалекий. Он худо относился не только к Ним, но и к нам. Нам с разрешения правительства было прислано в ящиках из Царского лекарственное вино: «Сан-Рафаэль». Никольский, как увидал это, вскочил на ящики, давай их рубить и все вино уничтожил».

С. Гиббс: «Никольский был грубый. Они его не любили».

При этом во всех воспоминаниях приводится утверждение, что Никольский имел более сильную волю, чем Панкратов, и все антицарские выходки были его инициативой. «Оба они, Панкратов и Никольский, были ссыльные и были партийные люди, — вспоминала Эрсберг. — Никольский, кажется, был с более сильным характером, чем Панкратов. Вероятно, он влиял на него, и они стали читать солдатам «лекции». После этого солдаты стали разлагаться, и худые из них стали вести себя хуже с нами».

Думается, что версия «о добром и мягком Панкратове» и «злом Никольском» есть не что иное, как реализация преднамеренного плана тех сил, которые послали в качестве надсмотрщиков Панкратова с Никольским. «Мягкий и добрый» Панкратов должен был специально играть свою роль, так же как и Никольский. Первый, притесняя Царскую Семью, всякий раз мог развести руками и сослаться на «злого» Никольского, «недовольных солдат», гнев народа и прочее, а Никольский должен был продемонстрировать, как революционное правительство строго стережет «тирана». То есть повторялся спектакль с «добрым» Керенским, который ничего не мог поделать со «злым» Чхеидзе. Но эти спектакли вовсе не отрицают того факта, что и Панкратов, и Никольский по-настоящему не любили Царскую Семью и желали ей зла. Политика Панкратова и Никольского по отношению к Царской Семье была политикой Временного правительства и стоявших за ним сил — она заключалась во всяческом мучительстве над Царственными Узниками.

Отношения между Царской Семьей и солдатами охраны были неоднозначными. Солдаты, по словам Теглевой, «разделялись на две партии. Одна партия относилась к Семье хорошо, другая худо. Когда дежурили хорошие солдаты, Государь ходил к ним в караульное помещение, где помещались дежурные солдаты, разговаривал с ними, играл в шашки. Ходил туда к ним и Алексей Николаевич, и Княжны тоже ходили с Государем. Плохие — хулигальничали. Однажды они вырезали какие-то нехорошие слова на доске качелей, которыми пользовались Княжны. Однажды они перерыли широчайшей канавой ледяную гору, которую собственноручно делала Августейшая Семья при помощи свиты и прислуги. Этим они лишили ее в сущности единственного развлечения на воздухе»{389}.

Но даже многие солдаты, настроенные против Николая II, под влиянием его личности меняли свое отношение к нему. В. Криворотое в своем романе «На страшном пути до Уральской Голгофы» приводит один разговор, состоявшийся между Императором Николаем II и одним унтер-офицером отряда. Вообще, мы стараемся не приводить цитаты из художественных произведений в качестве тех или иных доказательств. Но с Криворотовым дело обстоит несколько иначе. Его книгу трудно назвать чисто художественным произведением. Скорее это историческое повествование, обличенное в некоторую художественную форму. Все факты, приводимые Криворотовым, имеют реальную историческую фактуру. Поэтому мы и осмеливаемся процитировать этого автора. Так как у Криворотова этот разговор довольно длинен, то мы изложим его собственными словами. Однажды Государь с Цесаревичем и двумя Великими Княжнами Марией и Анастасией зашел в караульное помещение и поприветствовал солдат. Солдаты ответили на его приветствие, а один унтер-офицер-разводящий по фамилии Челябин его проигнорировал. Государь заинтересовался этим унтер-офицером и принялся с ним разговаривать. Тот сначала отвечал Царю враждебно, называя «гражданин Романов». Выяснилось, что этот унтер-офицер из студентов, был призван Временным правительством в армию, прошел какие-то учебные курсы и произведен в унтер-офицеры. Он рассматривался новой властью как благонадежный элемент, способный влиять на солдатскую массу в нужном для нее русле. В ходе беседы выяснилось, что его родители были учителями гимназии и убежденными монархистами. Разговаривая с Челябиным, своим умным и спокойным разговором, Государь полностью обезоружил собеседника: тот был смущен и растроган. Закончился разговор тем, что Челябин, прощаясь с Государем, вытянулся в струнку и называл Императора не иначе как «Ваше Императорское Величество»{390}.

Находясь в заключении под охраной солдат, Царь и Царица по-прежнему воспринимали их как своих солдат, которых они всегда любили и о которых заботились. «Во время чая — до 5 час. — пошли с Аликс в караульное помещение, — читаем мы в дневнике Государя за 24 декабря 1917 года, — и устроили елку для 1-го взвода 4-го полка. Посидели со стрелками, со всеми сменами до 5 1/2»{391}.

Примечательно, что отношение к Царской Семье среди солдат определялось, как правило, длительностью их пребывания на фронте. Вопреки бесконечной лжи о «ненависти солдатской массы к Царю, который заставлял ее гнить в окопах», старослужащие уважительно и даже любовно относились к личности Государя Императора. И наоборот, дезертиры и молодежь, не побывавшая на фронте или побывавшая очень мало, относились к Императору с враждой и неприятием. В этой связи примечательна сцена, произошедшая возле «Дома Свободы» между старым солдатом-часовым и молодым нижним чином, описанная бывшим губернатором Тобольска Н. А. Ордовским-Танаевским со слов своего сына Всеволода: «Проходя мимо «Дома Свободы», Всеволод замедлил шаги, может, пошлет Бог счастье увидеть если не Государя, то хотя кого-либо из Них. По другой стороне, вдоль дома, за забором идет пожилой часовой. Всеволода обгоняет красноармеец, из вновь прибывших с фронта.

— Товарищ! Эй, товарищ! Покажи мне Николку Кровавого!

Ответ часового и жест винтовкой выразительный:

— Я тебе не товарищ, трус, сбежал с фронта? Счастье твое, что стоишь далеко. Я бы показал тебе Николку, даже Кровавого! Здесь бывший Император, ныне полковник Николай Александрович Романов и его семья! От таких сволочей, как ты, мы их и охраняем! Кого он окровавил? Кровавите вот такие, как ты. Беги мимо — застрелю!»{392}

Один стрелок 1-го полка особенно хорошо относился к Царской Семье, старался, как мог, облегчить ей ее жизнь в неволе. Когда истек срок службы, этот стрелок не хотел покидать Царя, считая, что его долг и дальше служить ему. Но молодые солдаты не дали этому стрелку остаться{393}.

Естественно, что революционные власти стремились в первую очередь отдалить от Царя именно старых, верных ему солдат. В январе 1918 года большевики отправили их по домам. Уходившие солдаты потихоньку шли в кабинет к Государю, прощались с ним и лобызались.

«Во время утренней прогулки, — писал Николай II в дневнике— прощались с уходящими на родину лучшими нашими знакомыми стрелками. Они очень неохотно уезжают теперь зимой и с удовольствием остались бы до открытия навигации»{394}.

Провожая этих солдат, Государь и Государыня поднялись на ледяную горку и долго смотрели вслед уходящим солдатам. Сразу же после этого оставшиеся молодые солдаты срыли эту горку

Как мы уже говорили, отношение солдат к Царской Семье стали меняться в худшую сторону с момента приезда в Тобольск Панкратова и Никольского. Панкратов был поражен, когда увидел, как запросто общается Государь с солдатами, играет с ними в шашки, шутит и так далее. Естественно, что все это не устраивало Панкратова. Именно в результате его «просветительских» бесед с солдатами стали происходить все бесчинства и хулиганские выходки с их стороны в отношении Царской Семьи. Образовавшийся солдатский комитет, состоявший именно из молодых солдат и дезертиров, все больше брал власть в свои руки.

Один раз Государь надел черкеску, на которой у него был кинжал. Солдаты увидели этот кинжал и стали требовать у Кобылинского провести обыск у членов Царской Семьи на наличие у них оружия. Кобылинскому с трудом удалось успокоить солдат не делать обыска.

В другой раз солдат Дорофеев, присутствующий на богослужении в качестве наблюдателя за Царской Семьей, поднял скандал на основании того, что дьякон упомянул во время службы «Святую Царицу Александру». По своему невежеству Дорофеев решил, что речь идет об Императрице Александре Федоровне.

После того как о. Алексей Васильев упомянул имена Их Величеств с полным титулом, солдаты запретили Царской Семье ходить в храм, а самого священника хотели убить.

Солдатский комитет безо всякого повода выселил прислугу из отдельного дома купца Корнилова и поселил ее вместе с Царской Семьей, создав ей дополнительные неудобства.

Раздражение солдат особенно усилилось, когда большевики перестали платить им жалование. Это раздражение перекинулось на Царскую Семью, которая воспринималась главной виновницей солдатских неустройств, и Кобылинскому все труднее приходилось его сдерживать.

Но, несмотря на все свои бесчинства, солдаты не имели никаких законченных злонамеренных целей в отношении Царской Семьи. Более того, несмотря на всю свою внешнюю злобу, они не решались открыто не подчиняться Кобылинскому. Даже когда, по их решению, после большевистского переворота комиссар Временного правительства Панкратов и его помощник Никольский были изгнаны солдатами, Кобылинский остался и продолжал командовать отрядом, хотя никакой легитимной власти у него больше не было.

Солдаты отряда, при всей нелепости подобной ситуации, осознавали себя зависимыми от тех, кого он содержал под стражей. Во-первых, солдаты считали, что пока Царская Семья находится в их руках, то это является лучшей гарантией, что им выплатят жалование. Во-вторых, подспудно, солдаты при всей своей распропагандированности и серости не были убежденными большевиками, они сами по себе не хотели зла Царской Семье, тем более не хотели ее убийства. В начале 1918 года еще было совершенно не ясно, куда качнется маятник истории. Опять-таки подспудно, солдаты боялись ответственности, если с Царской Семьей что-нибудь случится. Эти обстоятельства и стали главной причиной того, что солдаты являлись главным препятствием для большевиков в их планах по вывозу Царской Семьи из Тобольска.

Глава 4. Миссия комиссара Яковлева

Личность комиссара Яковлева

Личность комиссара Яковлева долгое время была окутана тайной. В. Александров так и назвал соответствующую главу своей книги: «Таинственный Яковлев». О самом комиссаре и о цели его миссии ходили разные легенды. Самой первой была версия, выдвинутая следователем Н. А. Соколовым, что Яковлев был посланником немцев и его целью был вывоз Царя в Москву, для осуществления планов германского правительства по использованию России в своих интересах.

В своем расследовании личности Яковлева и обстоятельствах его приезда в Тобольск в апреле 1918 года Соколов допускает ряд неточностей, что, впрочем, вполне понятно: ему приходилось опираться лишь на косвенные свидетельства, полученные в ходе следствия. Соколов не знал и не мог знать, кто скрывался за фамилией Яковлева.

Вслед за Соколовым и В. Александров считал Яковлева иностранным агентом. «Кем был Василий Яковлев? — вопрошает Александров. — Хотел ли он действительно, как это утверждали, как в среде монархистов в изгнании, так и среди большевиков, «бежать» Царя и Царицу? Был ли Яковлев секретным агентом западной державы, желающей спасти Царя?»{395}На эти вопросы Александров отвечает категорично: Яковлев был иностранным агентом, но скорее не германским, а английским.

Даже современные авторы продолжают считать Яковлева ставленником германцев. «Силой, стоявшей за Яковлевым, — пишет А. Уткин, — был Мирбах»{396}.

Большевики о личности Яковлева упорно молчали, приводя о нем только одно свидетельство — предатель. Одним из первых о Яковлеве заговорил бывший член Уральского Областного Совета П. М. Быков. Быков, хотя и признает, что Яковлев был посланцем ВЦИКа, пишет, что Яковлев вел двойную игру и на самом деле был предателем.

Известный советский фальсификатор М. К. Касвинов в своей книге «Двадцать три ступени вниз» пишет о Яковлеве: «Личность последнего остается неясной до сих пор. Туманны, противоречивы данные и о его жизни, и о его конце»{397}. Касвинов выдвигает несколько версий личности Яковлева, не утверждая ни одной из них. По первой версии Касвинова, комиссар Яковлев — это уфимец Константин Мячин, бывший участник ряда известных в России начала XX века экспроприаций государственной казны. По второй Яковлев якобы сын некоего киевского торговца Москвина, который лишь волею судьбы был втянут в серьезнейшие события Октября и гражданской войны в России. Третья версия: Яковлев — прибалт, уроженец Риги, сын инженера Зарина (или Зариня).

Касвинов пытается представить действия Яковлева как авантюру. О том, что он был послан в Тобольск по личному приказу Свердлова, Касвинов не упоминает вовсе. Наоборот, он подбрасывает версию, что на назначение Яковлева уполномоченным ВЦИК оказала влияние партия левых эсеров! При этом не будем забывать, что Касвинов выполнял политический заказ, когда писал свое псевдоисторическое исследование. Значит, его заказчикам, а ими могли быть только высокопоставленные люди советского руководства, было необходимо, чтобы в широком сознании утвердилась именно эта версия о действиях Яковлева.

В советское время о Яковлеве больше всего сообщил Г. З. Иоффе. Он же впервые утвердительно дал его подлинное имя — Константин Мячин{398}. В своей второй книге о судьбе Царской Семьи, вышедшей в 1992 году, Иоффе дал еще более широкие сведения о Яковлеве-Мячине{399}.

Но наиболее полно биография Мячина изложена в книге А. Н. Авдонина «В жерновах революции». Эта работа вроде бы окончательно признала, что за именем комиссара Яковлева скрывался большевик-подпольщик Константин Алексеевич Мячин[7].

Мячин вступил в РСДРП в 1904 году и был членом Боевой Дружины, действовавшей на Урале. На счету этих дружин десятки убитых и ограбленных людей, терактов, «эксов» и других насилий. О том, какими методами пользовался Мячин и ему подобные в борьбе «за светлое будущее народа», хорошо видно из собственных слов самого Мячина: «по отношению к врагу все средства были хороши и беспощадны, и его мнение о нас было безразличным»{400}.

Возглавлял эту террористическую деятельность Я. М. Свердлов, известный под псевдонимом «товарищ Андрей». Таким образом, Мячин и Свердлов знали друг друга с давних пор, причем первый выполнял прямые приказы второго. Для нашей темы это обстоятельство имеет крайне важное значение.

После подавления революции 1905–1907 годов Мячин переходит на нелегальное положение и живет по поддельному паспорту на имя Василия Васильевича Яковлева. По этому паспорту в 1908 году Яковлев ездил в Женеву, где участвовал на совещании боевиков.

В 1910 году Яковлев организует и осуществляет ограбление почтового отделения в г. Миассе. В ходе вооруженного налета было убито несколько полицейских, похищены ценности на десятки тысяч рублей. Яковлева усиленно ищет полиция. Сам Яковлев в это время встречается с ангажированным адвокатом А. Ф. Керенским, и тот обещает ему всяческое содействие в случае ареста. Этот факт также для нас чрезвычайно важен.

Кроме того, Яковлев по фальшивому паспорту едет на Капри к Максиму Горькому и вместе с ним участвует в подготовке обращения «прогрессивных» писателей, в том числе и самого Горького, «к честным людям мира», в котором речь идет о защите революционеров. Факт личного знакомства Яковлева и Горького также имеет большое значение для нашего повествования. Во время Мировой войны находится за границей, по некоторым данным, в Германии.

После Февральской революции в марте 1917 года Яковлев через Стокгольм возвращается в Россию. Здесь он сближается с активным эсером, членом Военной секции Петроградского Совета Мстиславским-Масловским, тем самым, что ездил в Царское Село «арестовать» Государя. Под опекой Мстиславского-Масловского Яковлев устроился в библиотеку Генерального штаба (где ранее работал Мстиславский) в Отдел хранения военно-технической литературы на иностранных языках. Затем Яковлев вошел в Инспекцию Петросовета по проверке содержания под арестом Николая II и сохранения этого режима в отношении бывшего Императора России как заместитель Мстиславского. То есть Яковлев ездил вместе с Мстиславским в Царское Село весной 1917 года!{401}

Яковлев принимает активное участие во всех акциях большевиков. Он выполняет важные и ответственные поручения во время Октябрьского переворота. 25 октября 1917 года Троцкий дает ему следующее поручение: «Тов. Комиссару Яковлеву. Военно-Революционный Комитет приказывает вам немедленно занять центральную станцию Штаба воздушной обороны и принять меры к контролю и распоряжению средствами связи этой станции. Председатель Троцкий»{402}.

После создания ВЧК Яковлев — член ее президиума, один из ближайших помощников Ф. Э. Дзержинского. В его удостоверении ВЧК за № 21 говорится: «Предъявитель сего Яковлев Василий Васильевич, товарищ Председателя Всероссийской Чрезвычайной Комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем. Председатель Комиссии Дзержинский»{403}.

Троцкий, когда пишет о переговорах с немцами в Брест-Литовске, упоминает, что в составе советской делегации был некто Яковлев. Велика вероятность, что это был именно Мячин. Сам Яковлев пишет о своем участии в организации переговоров в Брест-Литовске.

Яковлев недолго пробыл в высших структурах Советской власти. Вскоре он тяжело заболел, а когда выздоровел, его направляют на Урал, который он хорошо знал. Но затем снова вызывают в Петроград, по другим сведениям, он поехал туда за оружием, и Свердлов лично дает ему поручение особой государственной важности — вывезти Царя из Тобольска.

Таким образом, личность Мячина-Яковлева вполне определенна: это был террорист, убежденный большевик, никогда не изменявший движению, личный знакомый Свердлова, человек, находившийся если не в большевистском руководстве, то, во всяком случае, очень к нему близкий. При этом Яковлев, так или иначе, соприкасался со многими людьми, которые сыграли в судьбе Императора Николая II зловещую роль. Мог ли такой человек стремиться спасти Царскую Семью? Ответ на этот вопрос очевиден: он мог это сделать только в том случае, если бы такую задачу ему поставили бы в центре. Но центр ставил Яковлеву совершенно противоположные задачи.

Задание Свердлова

Как Яковлев оказался на приеме у Свердлова? Бытует версия, поддерживаемая рядом историков, что Яковлев оказался у Свердлова случайно, так сказать, проездом. Вот что пишет в своей книге уральский историк И. Ф. Плотников: «С начала 1918 года Мячин работал в Уфимской губернии. В начале апреля 1918 года, будучи в Москве (возвращался из служебной командировки по поручению руководства Уфимской губернии в Петроград), зашел к Свердлову, старому революционному сподвижнику. От него и получил неожиданное задание, связанное с судьбой Семьи Николая Романова»{404}.

Но в так называемом «Перечне эпизодов моей жизни», которые Яковлев написал в Соловецком лагере в 1931 году для своих партийных товарищей, Яковлев указывал: «Перевозка 25 миллионов руб. из Петрограда в Уфимский банк. Вызов тов. Свердловым в Москву. Поручение Совнаркома и ВЦИКа перевезти Романовых из Тобольска в Екатеринбург»{405} (выделено нами. — П. М.). То есть Яковлев вернулся в Уфу и был специально вызван Свердловым в Москву, чтобы дать ему задание о перевозке Царской Семьи.

Яковлев вспоминал, что при встрече Свердлов задал Яковлеву шутливый вопрос: «Ну что, много людей перестрелял!», а затем сообщил о задании государственной важности. Любопытно, хотя это не относится напрямую к нашей теме, что в своих мемуарах и отчетах Яковлев приводит этот вопрос Свердлова именно как шуточный, и многие авторы тут же делают вывод о кровожадном настроении Свердлова уже при этой первой встрече с Яковлевым. Однако в своих черновиках Яковлев более подробно останавливается на причинах этого вопроса Свердлова о «пострелянных людях». Итак, в своих черновиках Яковлев пишет, что во время доставки хлеба из Уфимской губернии в Петроград он по существу настолько превысил свои полномочия и действовал настолько свирепо, что на него было подано множество жалоб на имя Свердлова. Поэтому, писал Яковлев: «Свердлов бросил мне фразу: «Ну, Антон, сознайся, сколько перестрелял народу за скорость доставки хлеба?» Я сразу понял, что все перипетии нашей скачки и столкновения с самостийными отрядами ему хорошо известны»{406}.

Из приведенного выше отрывка видно, что на самом деле ничего «кроваво»-шутливого в вопросе Свердлова не было. И Яковлев со всей серьезностью воспринял его. Яковлев готовился оправдываться за свои действия, и только важное задание, которое Свердлов собирался дать Яковлеву, избавили его от этих оправданий.

При этом Свердлов задал Яковлеву еще один вопрос весьма характерный: «Ты заветы уральских боевиков не забыл еще? Говорить должно не то, что можно, а то, что нужно»{407}. Запомним эти слова Свердлова, они очень важны в понимании миссии Яковлева.

Куда приказал Свердлов перевезти Царскую Семью? Сам Яковлев на этот вопрос отвечает категорично: Свердлов приказал отвезти Царскую Семью в Екатеринбург. Яковлев приводит слова Свердлова: «Совет Народных Комиссаров постановил вывезти Романовых из Тобольска пока на Урал». Об этом же пишет и Быков: «ВЦИКом было решено перевезти Романовых из Тобольска в Екатеринбург»{408}.

Зачем? А. Н. Авдонин пишет: «В записках Яковлева отсутствует причина вывоза Царской Семьи из Тобольска. Может, Свердлов ему этого не раскрыл, но, вероятнее всего, Яковлев вынужден был умолчать об этом. Даже сейчас, когда документы, связанные с этой перевозкой, стали известны, причина перевозки по-прежнему остается неясной»{409}.

Мы все-таки постараемся осветить эти неясные причины.

Царская Семья как объект большой германской игры

Первой вероятной причиной вывоза Царской Семьи из Тобольска могло быть личное стремление кайзера Вильгельма II спасти Императора Николая II и его Семью, которые, хотя и стали из-за войны врагами Германии, все же были его родственниками. Английский автор Энтони Саммерс в своей книге «Досье на Царя» приводит слова Вильгельма II, сказанные им в 1935 году уже в изгнании английскому генералу Уотерсу: «Я отдал приказ своему канцлеру попытаться установить контакт с правительством Керенского и сообщить ему, что в случае если даже волос упадет с головы русского императора, я возложу всю вину на него»{410}.

Неизвестно как реагировал Керенский на грозные слова кайзера, скорее, всего никак, ибо от немцев не зависел. Но вот пришедшие в октябре 1918 года к власти большевики от немцев зависели очень сильно. Вильгельму II не доставляло никакого труда отдать ясный и прямой приказ на выдачу ему Царской Семьи. Большевики не смогли бы ему в этом отказать. Ничего подобного ни кайзер, ни германское руководство не сделали. Более того, германцы отвергали любые попытки монархистов вмешаться в дело спасения Царской Семьи.

Представитель германского командования при посольстве в Москве майор Ботмер писал в своем дневнике, что монархисты буквально не давали прохода немецким дипломатам и военным стремясь «излить сердце» и уговорить Германию «ввести в игру немецкие штыки», так же как это было сделано на Украине{411}. Но немцы оставались глухи к их мольбам. Они в первое время рассматривали большевиков исключительно, как своих ставленников и помогать собирались только им.

В 1918 году, после убийства Царской Семьи, генерал Леонтьев, бывший командир 85-го Выборгского полка, носившего до войны 1914 года имя германского императора Вильгельма II, писал кайзеру в открытом письме: «Скажите, Ваше Величество, что Вы сделали для спасения этой семьи? Ведь не может быть сомнения, что если бы Вы только захотели, одного слова Вашего Мирбаха было достаточно, чтобы семья бывшего Царя охранялась большевиками пуще своего глаза, ибо ведь собственная жизнь для большевистских главарей тоже дорога. И где же могли бы они надеяться получить спасение в недалеком будущем, как ни под Вашей защитой, на Вашей земле? Вы могли спасти и не спасли!

Вы не только не спасли гибнущих, но с Ваших уст не слетело и ни одного слова протеста или осуждения!

Ни Вы, ни Ваши министры, ни ваши послы не нашли в своем немецком лексиконе подходящих выражений. Вы навеки связали свое имя с именами представителей позорнейшего периода русской истории Лениным и Троцким»{412}.

Конечно, обвинения Вильгельма II в личном стремлении убийства Царской Семьи, или даже подготовки такого убийства, не имеют под собой никаких доказательств. Тем более что Вильгельм II к началу 1918 года сам уже плохо владел всей полнотой власти. Во всяком случае, кайзер в изгнании пытался оправдаться в обвинениях в потворстве екатеринбургскому злодеянию и писал: «На моих руках нет крови несчастного Царя»{413}.

Однако эти слова являются неправдой, даже если Вильгельм II и верил в их искренность. 15 марта 1918 года датский король Христиан X телеграфировал императору Вильгельму, с просьбой вмешаться в разрешение судьбы низвергнутого монарха и его Семьи. «Можешь ли ты что-либо сделать, чтобы облегчить судьбу этих, таких близких мне, людей?», — спрашивал в телеграмме датский король. Вильгельм II ответил немедленно. По словам германского императора, он понимает озабоченность короля Христиана судьбой «этой такой близкой ему Царской Семьи», и хотя он, кайзер, и его народ страдают от несправедливости некогда благожелательной России, ему бы хотелось обеспечить Царской Семье более достойное и надежное будущее. Однако тут же Вильгельм II указывает, что соображения реальной политики отодвигают соображения о человеколюбии. Его, Вильгельма, вмешательство невозможно, ибо оно может быть истолковано как стремление восстановить Романовых, что в данный момент нежелательно для Германии{414}. Кайзер предлагал датскому королю направить общее обращение скандинавских королей советскому правительству. Германский император сознательно обрекал судьбу Царской Семьи на полную зависимость от большевиков.

Генерал Леонтьев абсолютно прав, когда обвиняет императора Вильгельма в том, что после 17 июля 1918 года с его уст не слетело ни одного обвинения в адрес большевиков, не говоря уже о стремлении их покарать. Наоборот, в своем последнем выступлении перед рабочими завода Крупа 11 сентября 1918 года Вильгельм II так отозвался о большевистском режиме: «Вы читали, что произошло в Москве: огромный английский заговор против нынешнего русского правительства[8]. Демократический английский народ, управляемый парламентом, пробовал свергнуть ультрадемократическое правительство, которое русский народ признал, так как оно, это правительство, взяло за основу интересы своей родины, добилось мира, к которому оно призывало, между тем как англосаксы не хотят еще мира»{415}.

Напомним, что эти слова были сказаны германским императором спустя три месяца после злодейского убийства Царской Семьи.

Но немцы не могли быть равнодушны к судьбе Царской Семьи по политическим соображениям. Немцы понимали, что заключенный с большевиками зимой 1918 года Брестский мир не принес им желаемого результата. Они понимали, что большевики это не русское правительство и что брест-литовский пакт есть в глазах всего мира пустая бумажка. Зинаида Гиппиус довольно точно почувствовала эти германские устремления. В своем дневнике за 14 апреля 1918 года она писала: «Мирбах не очень доволен «услуживающими»; (т. е. большевиками. — П. М.) он понимает, что они — не Россия; Германии хочется другого. Услуживающие по мановению германского пальца разорвали с союзниками окончательно и готовы на дальнейшие знаки преданности. А Германии мало. Мирбах уже закидывает удочки, обещая всякой приличной части России помочь создать власть, растерев большевиков в порошок, лишь бы только эта власть их и Брестский мир признавала. Даже в Брестском мире обещают уступочки! Но с большевиками им чрезвычайно неуютно»{416}.

Нужно было каким-то образом легализовать в глазах русского народа и мирового сообщества брестский сговор с большевиками. Эту легализацию могла обеспечить только законная русская власть, то есть Царь.

Но немцы прекрасно знали непримиримую позицию Государя Николая II по вопросу Брестского мира. Знали они также, что Государь считал для России жизненно важным победоносное завершение войны. Того же мнения придерживалась и Государыня. В своем письме Вырубовой от 2/15 марта 1918 года она писала: «Боже как родина страдает! Знаешь, я гораздо сильнее и нежнее Тебя ее люблю. Бедная родина, измучали внутри, а немцы искалечили снаружи, отдали громадный кусок, как во времена Алексея Михайловича, и без боя во время революции. Если они будут делать порядок в нашей стране, что может обиднее и унизительнее, чем быть обязанным врагу — Боже спаси. Только они не смели бы разговаривать с Папой и Мамой (т. е. с Императором и Императрицей. — П. М.)»{417}.

Поэтому восстановление на престоле Императора Николая II было для немцев неприемлемым. Хотя имеются сведения, что немцы не оставляли надежду договориться с Государем и убедить его пойти на сепаратное соглашение с Германией, шантажируя его угрозой гибели его семьи. Издаваемый русскими монархистами журнал «Двуглавый орел» писал в 1927 году: «Незадолго до ужасного конца Государя ожидало великое испытание, испытание соблазном спастись изменою Родине. В Тобольск два раза приезжали под видом организации Красного Креста члены германской миссии и предлагали Государю подписать договор о сепаратном соглашении с Германией, обещая за это спасение Его и всей Его Семьи. Кто другой устоял бы перед таким соблазном?! «Скорее отрежут мне руку, чем подпишу позор России», — отвечал Государь»{418}.

Другое дело, если бы на престоле оказался малолетний сын Николая II Цесаревич Алексей Николаевич. Сформированное вокруг него прогерманское правительство стало бы лучшим гарантом соблюдения германских интересов в России. Н. А. Соколов считал, что именно так и воспринимал Государь причины его увоза из Тобольска: «Наблюдая из своего заключения ход событий в России и считая главарей большевизма платными агентами немцев, Царь думал, что немцы, желая создать нужный им самим порядок в России, чтобы, пользуясь ее ресурсами, продолжать борьбу с союзниками, хотят через него дать возможность его сыну воспринять власть и путем измены перед союзниками заключить с ними соглашение. Такова была его мысль. Я думаю, что для всякого, кто пожелает вспомнить, в каких условиях произошел самый большевистский переворот в России, кто пожелает вспомнить, что весной 1918 года на ее территории гремели еще немецкие пушки, а генерал Гофман угрожал Петрограду, — мысль Царя родит не насмешку, а вызовет к себе серьезное отношение»{419}.

Кстати, эти устремления немцев в пользу Алексея Николаевича подтверждает Р. Вильтон: «Меры к восстановлению царской власти были приняты скоро после заключения Брест-Литовского договора; в апреле Свердлову было поручено устроить возвращение Государя и Цесаревича Алексея в Москву. Чтобы народ принял восстановление Династии, требовалось облечь таковое в торжественную обстановку. Кандидатом германцев был юный Алексей, который был бы более податлив их влиянию»{420}.

В пользу этого утверждения говорят и некоторые советские источники. Так, журнал «Красная Нива» в 1927 году называл автором возведения на престол Наследника Цесаревича при регентстве великого князя Павла Александровича генерала фон Гоффмана: «Гоффман, — писала «Красная Нива», — ведя с нами переговоры, разрабатывал план реставрации монархии в России. Проект свержения советского правительства заключался в движении немецких войск на Смоленск-Москва-Петроград, причем с занятием этих пунктов предполагалось возведение на трон царевича, при регентстве великого князя Павла Александровича, с которым немецкое командование находилось в постоянных сношениях. Этот замысел Гофмана совпадал с планом Людендорфа, подготовившего короткий удар на Петроград»{421}.

Эти строки подтверждаются заметкой в газете «Вечерний час» от 29 ноября 1917 года. В этой заметке говорится, что бывший великий князь Павел Александрович был задержан петроградским военно-революционным комитетом и доставлен в Смольный. В Смольном великий князь провел четыре дня и был затем отпущен. «Как рассказывает один из постоянных посетителей Смольного, — говорилось в заметке — б. вел. кн. за все время пребывания своего в Смольном пользовался не только исключительным вниманием, но и особенным, странным для того места почетом. Его все без исключения, начиная с главы народных комиссаров, Ленина, называли не иначе как «ваше императорское высочество». В распоряжении б. вел. кн. был свой штат, ему было представлено лучшее в Смольном помещение и подавалась лучшая пища. Ни о каких допросах не было и речи. В самой почтительной форме главари большевиков испрашивали у него аудиенции, причем аудиенции эти носили строго конституциональный характер и продолжались очень долго. Павел Александрович не был лишен свободы и из Смольного несколько раз выезжал, причем ему подавался лучший из автомобилей или великолепный открытый экипаж»{422}.

С. П. Мельгунов пишет, что «слухи о подготовляющейся реставрации были распространены повсюду в самых разнообразных кругах <…> Даже в большевистских концепциях монархическая реставрация становилась выходом из тогдашнего критического положения, в которое попала новая власть. Ей самой казалось, что она находится почти в тупике, и подчас вожди в интимных беседах не скрывали своего разочарования и своего пессимизма в будущем. Мой современник, подневными записями которого я пользуюсь постоянно для характеристики настроений эпохи революции, занес в свою летопись не сплетни, не стоустую молву, а подлинные разговоры близких Ленину людей о целесообразности в случае необходимости со стороны большевиков сдачи власти, восстановление в России монархии. Такая запись моим современником сделана в Москве 2-го декабря. А за несколько дней перед этим в дневник занесены слова знаменитого теоретика анархизма Кропоткина, что он слышал, что «большевики собираются посадить Алексея, а регентом Генриха Прусского»{423}.

Безусловно, что среди германского руководства не было единого мнения по поводу возможности восстановления царского престола в России. В первую очередь это касалось военных. П. Н. Милюков писал в 1920 году: «В самой Германии не было единства по этим основным вопросам (т. е. вопросам будущего русской государственности. — П. М.). Большинство в рейхстаге не шло навстречу русским требованиям и, защищая немецкие требования, конечно, тем самым желало опираться на большевиков. Меньшинство, т. е. военная партия, смотрело на эти вопросы иначе, и, быть может, его точка зрения могла быть соглашена с русской. Но восторжествовала у них первая»{424}.

К середине весны 1918 года германское руководство все более опасалось за политическое будущее большевиков, чье положение становилось все более и более ненадежным. Немцы не могли не просчитывать вариант падения большевистской власти. Мирбах начинает предлагать Берлину налаживать связи с оппозиционными большевикам кругами правого «монархического» направления{425}.

Немцы все чаще начинали задумываться, что будет, если большевизм падет, а также о том, какие силы придут к власти в случае его падения и в какой степени немцы смогут на них опираться. Немцы стали искать возможную замену Ленину. Эта замена должна была не только продолжить большевистскую политику Брестского мира, но и узаконить ее в глазах мирового сообщества. В противном случае германцы рискова- 143 ли восстановить Россию в составе Антанты, что, безусловно, было бы с германской точки зрения безумием.

Казалось бы, наиболее предпочтительным для немцев было восстановление подконтрольной им монархии. Это, с одной стороны, легализовало бы немецкие завоевания по Брестскому миру, а с другой — гарантировало установление в России прочного и законного порядка. К этому решению склонялось германское военное командование.

Однако политические правящие круги Германии относились к восстановлению монархии в России отрицательно.

Но нежелание германских политических кругов восстанавливать монархию вовсе не означает их безразличного отношения к тому, в чьих руках будет находиться Император Николай II и Наследник Цесаревич. Немцы были заинтересованы в том, чтобы они находились в поле их досягаемости. Германские высшие круги не могли не понимать, что даже свергнутый Император Николай II продолжал оставаться истинным Хозяином Земли Русской. Перевод Императорской Семьи, например, в Германию, в качестве почетных пленных, с одной стороны, означал окончательную победу Германии над Россией, а с другой — давал германцам возможность политических интриг и манипуляций вокруг русского Царя и его Наследника. «Поскольку «германофильские» взгляды Николая II и Александры Федоровны были немцам хорошо известны, требовалось либо убрать Николая II, или вывезти его из ставшего опасным, не контролируемого немцами района», — пишут в своей книге Хрусталев и Буранов{426}.

Интереснейшие сведения приводятся в книге доктора исторических наук Л. А. Лыковой. Она цитирует, впервые введенный научный оборот, текст следственного постановления Н. А. Соколова 1922 года. В этом постановлении Соколов пишет: «принимая во внимание общую политическую обстановку, в коей находилась Россия со времён переворота 25 октября 1917 года, нельзя не признать, что возможность со стороны немецкой власти, представленной в России в 1918 году послом Германии В. Мирбахом, попытки увоза из г. Тобольска Государя Императора путём требования предъявленного к названному Я. М. Свердлову, могла иметь место»{427}.

В. Л. Бурцев передал следователю Соколову свои показания, в которых утверждал, что из его беседы с одним из высокопоставленных сотрудников германского посольства в Москве ему, Бурцеву, известно, что «Мирбах обращался с категорическим требованием к Свердлову о привозе Государя Императора в Петроград»{428}.

Таким образом, высшая германская власть, включая императора Вильгельма II, дала тайный приказ большевикам вывезти Царскую Семью из Тобольска в Германию, скорее всего через Москву.

В этой связи трудно не согласиться с историками Ю. А. Бурановым и В. М. Хрусталевым, которые утверждают: «В настоящее время с открытием архивов историки, так или иначе, обречены получить новую, возможно сенсационную информацию, в том числе и о позиции немецкого правительства в отношении судьбы Романовых»{429}.

Объективные данные свидетельствуют, что немцы знали о подготовке вывоза Царской Семьи из Тобольска, но для них было полной неожиданностью, что она оказалась в Екатеринбурге.

Один из членов «Правого Центра» Д. Б. Нейдгарт, о котором мы будем еще говорить, свидетельствовал, что «ввиду того положения, которое занимали немцы с весны 1918 года в России, наша группа, в целях улучшения положения Царской Семьи, пыталась сделать все возможное в этом отношении через немецкого посла графа Мирбаха. По этому вопросу я сам лично обращался к Мирбаху раза три. В первый раз я был у него еще тогда, когда мы ничего не знали об отъезде Царской Семьи из Тобольска. В общей форме я просил Мирбаха сделать все возможное для улучшения Ее положения. Мирбах обещал мне оказать его содействие в этом направлении и, если не ошибаюсь, он употребил выражение «потребую». Когда мы узнали об увозе Семьи, я снова был у Мирбаха и говорил с ним об этом. Он успокаивал меня общими фразами. На меня произвело впечатление, что остановка Царской Семьи в Екатеринбурге имела место помимо его воли. Исходило ли от него приказание о самом увозе Семьи из Тобольска в целях Ее спасения, я сказать не могу. Обещая мне сделать все возможное для улучшения положения Царской Семьи, граф Мирбах сказал мне приблизительно так: Я не только от них (большевиков) потребовал, но и сопроводил требование угрозой»{430}. (подчеркивания наши. — П. М.)

Следователь Соколов воспринимал эти слова Мирбаха как циничный ход покровителя большевистских палачей. Нам же представляется, что для Мирбаха остановка Императора и его близких в Екатеринбурге действительно была полной неожиданностью.

Таким образом, версия о том, что поспешный вывоз комиссаром Яковлевым Императора Николая II из Тобольска был связан с немецким на то указанием, более чем вероятна. Но это лишь половина подлинной цели миссии комиссара Яковлева.

Наиболее вероятной из них нам представляется желание германского руководства забрать у большевиков контроль за Царской Семьей в свои руки. По-видимому, в германских военных кругах, которые к концу войны играли все большую роль в правительстве Германии, пришли к выводу, что, независимо от будущего государственного устройства России, нахождение Императора и Наследника в их руках будет соответствовать интересам Германии. Генерал М. К. Дитерихс писал: «Во второй половине 1917 года и первой половине 1918-го политика Германии почти всецело сосредотачивается в руках «Верховного Командования». В министерстве иностранных дел порой совершенно не было известно о тех политических задачах, которые задумывались и приводились в жизнь командованием»{431}.

Кроме того, здравомыслящая часть германского генералитета, типа фон Гоффмана, могла начать действовать в отношении вывоза Царской Семьи самостоятельно, без оглядки на правящую верхушку. Тем более что к концу войны германский генералитет становился все более самостоятельным. Генерал Мосолов в цитированных выше мемуарах пишет, что именно германские военные пытались оказать ему и другим русским монархистам организовать помощь Царской Семье. «Герцог Лейхтенбергский, — пишет Мосолов, — был нашим посредником в сношениях с германскими властями. Двоюродный брат баварского кронпринца, он имел свободный доступ к генералу Эйхгорну, начальнику оккупационных войск, и к генералу Гренеру, начальнику штаба.

Немцы оказались очень предупредительными. Открыли нам кредиты и обещали предоставить в наше распоряжение пулеметы, ружья и автомобили»{432}.