Том 2. Лошадь Паллада

Ш<анхай>. Сент<ябрь>. <1>924.

Маньчжурские ямбы*

1.

Ну да! Еще не так давно В мое раскрытое окно И в дверь на цементный балкон Вставал июньский небосклон. Маньчжурский неподвижный зной: С утра ленивая пора, Лимонов профиль вырезной, А во дворе – детей игра… И плыл дрожащий горизонт, И млели там зонты дерев, И солнце – огненный орех – Опять слепило горячо. Опять стремительный дракон Взмывал в лазурь, на высоту, И делался горяч балкон, И пронизала пустоту Огня небесного искра, И приходила в мой покой, Касалась легкою рукой Тоска (она любви сестра).

2.

Ну почему бы не поплыть, А то отправиться пешком, С бродячим за спиной мешком. Туда, где с башнями углы Оглиненных кизячьих стен, Где вовсе раскрывает свет Испепеляющий дракон; В бумаге поднято окно, И на циновке детский стол, И флейта плачется светло, А музыкант на ней – слепой. Проедет в толстые врата Мешками полная арба. Коней дрожащая губа, А шея стрижена, крута, Извозчик по пояс нагой (И как мала его нога!), А там стреляет кнут другой И – впряженных коров рога…

3.

Не раз задумывался я Уйти в глубокие края, И в фанзе поселиться там, Где часты переплеты рам; Бумага в них, а не стекло, И кана под окном тепло. На скользкую циновку сесть, Свинину палочками есть И чаем горьким запивать; Потом курить и рисовать, Писать на шелке письмена – И станет жизнь моя ясна, Ясна, как сами письмена.

1923

Харбин

Путешествие по Китаю*

Toi, qu'importune ma presence,

А tes nouveaux plaisirs je laisse…

de Parny. У драконьих ворот Пекина (О, драконы, раскрывшие пасть) Проживает царевна одна И ее не по силам украсть. Ах, мечтать опостылело так, Это терпкое очень вино, – Шелестящий прохладно в кустах, Уноси и меня заодно! Я увижу огромный Пекин, – Неживые чудовища стен, – На осле (позавидуйте, Кин) Протрясусь в охраняемый плен. Императоров, в верстах, дворы, Понастроенный всюду фарфор – Это сон от какой-то игры, Это сон развернулся в упор. Но, конечно, высоких озер, Их фарфоровая глубина И дракон, что язык распростер, Разве девушка этим полна? Вон по плитам, что так не равны (Попечалься о плитах, поэт), Будто конь настоящей страны Устремляется велосипед. По-старинному плачет вода (Не забудь о фонтанах, поэт), Едет девушка гордо одна, Направляясь в университет… Социологу смысл для статьи? Нет, признаться, иное пою: Напеваю мечтанья мои, Напеваю тревогу мою. Понимаете: пахнет избой (Удивительные чудеса!) Не в отеле, где вымытый бой, А у фанзы саманной: коса Это то же, что скобку носить, И с курмою роднится армяк, И тончайший напев голосит Кто с ханы или с водки обмяк. О, божественная простота Поднебесных повсюду людей, О, мечтательная острота Деревенских стариннейших дней!.. Если начаты были стихи О царевне в плену Пекина, О ином – не по воле руки, Не случайно нырянье до дна. Это пела, представьте, душа, (Это, знаешь, грустила она) О дрожаньи простом камыша, О полях, где сейчас тишина. И о городе, и об огнях, Что драконовым пылом хмельны, О трубящих торжественно днях Что не станут милы и родны.

19 мая <1924> Чжалантунь.

Жена*

Изображенная в историях, Божественная старина, Там держит статно факел Глория, Непобедимая жена. И запахи, блаженно горькие, Давно разрезанных страниц, – Не солнце, а венец Георгия, В глаза, опущенные ниц. Описанные там страдания – Исполненные чудеса, Глядят лишь дети в годы ранние На тамошние небеса. Метнется прах столбами дымными, И бьются воины, пока, Украшенные серафимами, Не уплывают облака. А то встает луна червонная, Прохладная встает луна, И дева ждет, встречает воина, Бледна затем, что влюблена. И снова прозвенит оружие (О, призрак боевой – туман…), Сражается во время ужина С соперником Ковдорский тан. Но даже смерть – походу точная: Кому трава, кому – постель, Всегда зеленая и прочная, Восстанет на могиле ель. Воспетый славными Сервентами, Проходит призрак на стене, Опрошен глупыми студентами В похолодевшей тишине… Так сердце не устанет мучиться, Узнав о славных временах, И верному покою учится, Уединившееся в снах. А вдруг блаженное желание, Предначертание видно, И бьется пуще сердце жадное, А воздух – песни и вино. Конечно, нет еще, не вымерло То солнце счастья и беды – То голос океанский стимера Гремит над пропастью воды. В Сицилию, иначе – в Канаду, Банкок, Сполато – все пути, И бьется пуще сердце жадное: Еще стремиться и найти. Обречены и будем странствовать, То плавать, то перелетать, И покоренными пространствами Святую жадность утомлять. Тогда опять луна червонная, Прохладная, взойдет луна, Покажет тихо бледность воина И ту, что снова влюблена. Он падает, она шатается, Не в силах тело удержать, И, благосклонная, касается Целует жениха, как мать. И ветра в тишине не слышится, Но пахнет росами трава, Туман приходит и колышется, Да слышны женщины слова: – И ныне, присно будут воины, Во веки вечные веков, И будут руки беспокойные Томиться тенью облаков. Упрямые и благородные Свершают подвиги свои Во имя Неба, имя Родины, А то из страха и любви. Так, имена не одинаковы, И разноцветны знамена, Хитро украшенные знаками, Но я – единственно одна. Не многие ли смертью сгинули, Но все не кончилась война, И древними воспета гимнами Непобедимая жена.

Тайны безымянной батареи*

Современный политический коллективный роман

Это захватывающего интереса произведение не принадлежит перу одного автора. Оно есть результат продуманного анализа пережитых событий, сделанного несколькими авторами. По затронутым темам, фигурам и обстоятельствам роман этот не лишен и большого чисто исторического интереса. В нем отразилась жизнь последних годов не только Владивостока и Приморья, но и жизнь России, Японии, Китая. Каждая глава романа имеет вполне законченное целое. Отдельные главы связаны друг с другом только единством основной темы, одними и теми же главными героями и действующими лицами.

Пролог,

из которого читатель узнает, что побудило группу лиц заняться изучением тайн «Безымянной батареи»

Дырявые, в сырую погоду присвистывающие и хлопающие ботинки, поношенная кепка, валявшаяся, видимо, не раз в лужах грязи, смокинг, приобретенный за пиджак на толкучке, брюки, состояние которых таково, что нельзя снять пальто, и пальто, которое нельзя тоже снять, ибо оно так ветхо, что снова бы его не одеть.

И вместе с тем гордый вид свободного независимого человека.

Сегодня есть возможность заработать полтинник. Даже это очень легко и нетрудно. Больше того – полтинник уже заработан, легко заработан свободным трудом, путем гениального применения одного только ловкого оборота и незаурядной смекалки.

Произошло это так.

Впереди по панели шел свист, затем следовало пошмаркиванье давно нечищеным носом, потом одновременно выдвигался козырек кепки и довольно солидный, годный и для Ллойд-Джорджа нос. В самом конце сего шествия следовала фигура хозяина носа.

Душе было весело, но зато в желудке со вчерашнего вечера была одна грусть.

Группа воробьев на навозной куче уже завтракала, лакомясь даровым угощением. Солнышко грело так, что через очески ваты проникало до ребер. Мимо проехала телега с свежим, только что покинувшим печку хлебом, а в витринах висели колбаса и сардельки, такие же вкусные, как и недоступные. Все манило и раздражало. Прекрасная и радостная жизнь и все было бы отлично, если бы каждый шаг не зависел от денег.

Вот большой дом самого богатого человека в городе. Владелец его, видимо, еще нежится в мягкой и удобной постели, а слуги с самого раннего утра заняты работой на своего господина.

Дико визжит поросенок, которого режет белоснежно одетый повар, а два подповаренка поотрубали головы по крайней мере десятку цыплят. В конюшне кучер чистит лошадей, а шофер заводит все время одну машину за другой, осматривая каждый винтик и в сотый раз протирая тряпкой каждое лакированное место блестящего Мерседеса.

Проснулся давно уже швейцар и в ожидании звонка барина по складам прочитывает свежие газеты, чтобы узнать, что делается на белом свете. Вот прочел о смерти испанского министра, объявление о каплях датского короля и водит пальцами по газете, ища, нет ли где-нибудь что-нибудь про родную саратовскую деревню. Далеко Саратов, далеко Муздыряловка и господам, видимо, до ее нет дела.

В столовой накрыт стол, шумит самовар и слуга уже несколько раз прислушивался к спальне господина, но там было тихо.

Барин был вдов. Пришла его старая сестра, жившая у него за экономку и очень беспокоилась, почему так долго нет барина. Прождав полчаса, она решилась войти к брату, открыла дверь и в ужасе отскочила, повалилась замертво и чуть было удержал ее подбежавший слуга.

В комнате было все в ужасном беспорядке. Денежный шкаф был открыт и все его содержимое валялось на полу. Около оттоманки лежал труп барина с перерезанным горлом. На трупе была приколота булавкой бумажка с таинственными буквами, написанными от руки красным карандашом:

«Б. Б.»

Успокоив барыню, слуга бросился к швейцару и через минуту уже вся челядь дома знала о совершившемся в доме ужасном преступлении.

Швейцар, наскоро одев бекешу, бросился бежать за властями и, выходя из крыльца, столкнулся с нашим героем, едва не сбив его с ног.

– Что вы, очумели, что ли? – спросил тот, поднимая с земли слетевшую с головы кепку.

– Да очумеешь тут, – сказал швейцар, – когда барина у нас зарезали! – и бросился бежать.

Эх, читатель, что иногда значит в руках умного человека хотя и случайно брошенная отрывочная фраза. В голове нашего героя созрел мгновенно гениальнейший план.

– Такого богача… зарезали!.. – смекнул он что-то, улыбнулся и полетел быстро в обратную сторону.

Он через минуту был у заветной цели. Вот «бюро похоронных процессий».

Он попытался войти туда, но ему еще, когда он только что открыл дверь, махнул рукой приказчик:

– Уходите, – дескать, – здесь ничего не подают.

Однако он настойчиво прошел вперед и сказал:

– Я не нищий, просящий милостыню…

– Что вам угодно? – грубо спросил приказчик.

– Мне угодно заработать полтинник.

– Убирайтесь отсюда!

– В таком случае, я пойду к вашему конкуренту!..

Слово «конкурент» возымело свое действие.

– В чем же дело, черт вас возьми? – закричал бюропохоронщик.

– У меня есть секрет. Сейчас умер в городе очень богатый человек и я случайно узнал эту новость.

Лицо приказчика сразу приняло более миловидное выражение и он, покинув прилавок, на котором вколачивал гвозди в какой-то маленький гроб, вышел к нашему герою и, хотя в магазине никого посторонних не было, вел с ним совершенно конфиденциальный разговор.

При имени богача, отдавшего душу Господу, приказчик пришел в такое радостное настроение, что, вынув немедленно серебряный полтинник, с дружеским рукопожатием вручил его нашему герою, пожелав ему дальнейших успехов и галантно предупредив, чтобы в случае другого подобного же случая не миновать этого же похоронного бюро и не заходить ни в каком случае к конкуренту.

Итак, полтинник в кармане!

Свернув с Китайской, наш герой прошел по Светланке и уже не так внимательно и досадливо посматривал на витрины магазинов и в окна кафе.

В кармане приятно перекатывался полтинник.

Свернув на Семеновский, наш герой прошел в китайскую лавчонку, где и стравил весь полтинник, получив за него папиросы, водку, колбасу и булку.

Вышел он в приятном настроении, какое бывает у каждого человека, когда он сделает удачное дело.

«А где же я расположусь со своим завтраком?» – подумал он и, не тратя зря времени, направился в сторону Безымянной батареи.

Он сел так, чтобы видеть море, разложил свою закуску и прилег.

Выпив и закусив, он закурил папиросу и предался мечтам.

«А ведь на смерти этого богатого человека, – подумал он, – я мог бы и еще заработать?»

Он стал обдумывать план дальнейших действий.

Проекты и планы родились в его голове один за другим. Он уже мечтал о том, что заработает так много, что в состоянии будет снять себе комнату и раз навсегда покинуть стены ночлежки. Неожиданно судьба положила предел его мечтаниям.

Внезапно выскочили из-за орудия два вооруженных типа и закричали:

– Ни с места! Руки верх!

Они взяли его и повели на Полтавскую № 3.

Газеты города зашумели про убийство. Оно было полно самых загадочных обстоятельств. Таинственнее же всего были эти буквы, написанные красным карандашом:

«Б. Б.»

Что они означали? Были ли это инициалы лица, совершившего преступление?

Весь город только и говорил об убийстве. У некоторых возникло предположение, что таинственные буквы означают название «Безымянной батареи», уже известной по многим уголовным историям в городе.

Было ли правильно это предположение? Этим вопросом были заняты умы многих в городе.

А тут еще найденный труп неизвестной молодой женщины на этой же батарее, событие, взволновавшее город не менее, чем убийство богача. Внимание всего города сосредоточилось на тайнах, окружающих Безымянную батарею. Имя Безымянной батареи было у всех на устах.

Часть первая

Глава І-ая

Некоторые занимательные подробности об окрестных видах

Нечего и говорить, что таинственная смерть особы в богатом доме незамедлительно загремела зычными голосами газетных столбцов. Плакаты на заборе возле москательного отделения т. д. Кунст и Альберс прямо-таки вопили:

«Убийство миллионера и две буквы!»

«Кто убил его?»

«Почему убитый не побрился и каковы его отношения к воинской повинности?»

«Следы на тротуаре…»

Всеволод Иванов прогудел передовую, опять похожую на causerie читающего «Русскую быль», а также на сонет без рифмы и длиною в 84 строки «черненького».

Известный всему городу профессор, еще раз прикрываясь именем Виктора Эремиты, напечатал статью, где говорилось категорически, что евразийство в данном случае столь же несостоятельно, как и Алексей Ремизов со своим обезьяньим орденом, и по существу приходится констатировать еще один пример злоупотребления приемом «оксюморон».

Но достаточно о газетах. Пора обратиться непосредственно к жизни – к первоисточнику всех наших радостей и тревог, как говорил еще в недавнее время один туземный поклонник Бергсона, ныне поступивший тапером в чайный домик четвертой руки – на Иеносу в Нагасаки.

Итак, голоса газетные были до чрезвычайности зычные; но коль скоро глухота проходила, читатель убеждался, что о таинственном убийстве он ни черта, – простите, читательница, – не знает.

Таким образом, два молодых бездельника, после двух порций китайского «самовара», отменно сваренного, запивши это кушанье настоящим императорским чаем, поднялись и вышли на Семеновский виадук.

– Что же делать? – начал тот, который был пониже ростом и в американских остроносых ботинках. – Время – первый час… Знаете, дорогой, не заняться ли нам дедукцией?

– Что? – отозвался тот, который был повыше и тоже в американских башмаках, но только коричневого цвета и, щурясь, отвернулся от пыльной завесы, которую опять нес ветренный вздох с залива.

– Я говорю, не заняться ли нам изысканиями вокруг этих убийств? – продолжал первый. – Именно: едем смотреть убитую. Она, кажется, в покойницкой Морского госпиталя…

Мимо, пофыркивая глушителем, проезжала мотоциклетка с колясочкой, – друзья сделали знак и, разместившись экстравагантно, с воем и рокотом мотора помчались вверх по Алеутской.

Им довелось порядочно похлопотать в госпитале, – охаживать дежурного ординатора, ждать у старшего врача, пока, наконец, им разрешено было осмотреть покойницу. Их провели в мертвецкую…

– Слушайте, да я ее знаю! – сказал с живостью меньшой.

И он подошел ближе к столу. Особенности в обстановке: пронзительный морозец от неживого, острый дух, пасмурное освещение, труп девушки, которая, разметав отчаянно волосы, но еще нарядная шелковой серой кофточкой и шотландковой юбкой, шелковыми чулками (туфли, по-видимому, потерялись), лежит, окостеневшая, выделяется шрам на ее бледной щеке, – все это совсем не взволновало новоявленного сыщика.

Он пытливо наклонился над мертвой. Он взял ее правую руку и, отогнув, засучив ей рукав выше локтя, громко свистнул:

– Вот!.. Ну, дорогой мой, я – Арсен Люпен. Взгляните: я знал, что найду это!