Семь лет за колючей проволокой

— А-а… — Я махнул рукой. Мне не очень-то хотелось распространяться о том, как попался на драке, — вроде бы и пострадавший, а сам сижу под следствием, и я рассказал ему часть правды: — Сидели в кафешке с девчонками, праздновали, а кое-кто из посетителей решил проверить, что прочнее — моя голова или винная бутылка.

— И как? — заинтересовался тот.

— Голова выдержала, а бутылка вдребезги… — с некоторой грустью усмехнулся я.

— А потом? — не унимался мой въедливый незнакомец.

— А потом, смахнув с лица кровь и собрав всю волю в кулак, я со всей силы засандалил этой сволочи между глаз.

— А дальше?

— А дальше… — Честно говоря, меня уже начали доставать эти расспросы, но пришлось ответить: — Руки в ноги и бежать вниз по лестнице…

— За ним?

— Нет, от них. — Я снова усмехнулся и пояснил: — Их четверо, а я — один…

— А вот это правильно! — неожиданно согласился тот.

Напряжённое внимание на лицах слушающих разгладилось, и все облегчённо вздохнули, словно действительно переживали за меня, а мой дотошный собеседник протянул мне руку.

— Кешка-Рысь, — произнёс он многозначительно.

— А я просто Виктор, — улыбнулся про себя и ответил крепким рукопожатием.

— Слушай, что-то я не понимаю: за что ты сидишь? — вдруг удивился Кешка-Рысь. — Вроде сам пострадавший… — Он пожал плечами. — Или это твоя версия?

— Не моя, а так было на самом деле! — Мои нервы вновь начали «пружинить».

— А следак чё лепит?

— Говорит, что я зачинщик драки… То есть всё перевернул с ног на голову…

— Они это могут. Видно, те забашляли следаку, тот и перевернул всё для их интереса. — Он понимающе вздохнул и ехидно спросил: — А кроме того, что боксировал в ресторанах, чем ещё на воле занимался?

— Режиссурой… — не сразу ответил я.

— Ты — режиссёр? — недоверчиво переспросил Кешка-Рысь.

— Режиссёр! И что? — Я недовольно прищурился.

— Да так, ничего. Просто впервые вижу перед собой и разговариваю с режиссёром… — как бы примирительно пояснил тот. — А ты какой режиссёр?

— В смысле? — не понял я.

— Ну… там… в театре, что ли, или?..

— Или… в кино…

— В кино? Да брось ты! — вновь засомневался мой собеседник.

— Хоть брось, хоть подними! В кино! — Я недоуменно пожал плечами, не понимая, чего здесь такого необычного.

— Вот умора! Оказывается, и киношников тоже сажают… — Кешка-Рысь заразительно рассмеялся, и его смех подхватили все сидящие рядом. — Ну, что ж, был «просто Виктор», а будешь теперь «Витька-Режиссёр».

Вот тебе и кликуха! Чем плоха? Так что с тебя пайка сахара причитается!

Я подозрительно уставился на него, ожидая какого-нибудь подвоха.

— Или кликуха тебе не по нраву? — Он прищурился.

— Да нет, вроде ничего… — пожал я плечами и взглянул в глаза рядом сидящих.

Взгляды были спокойные, не насмешливые, а значит, мой визави в самом деле не держал камня за пазухой и плата за кличку — обычное дело.

В этот момент раздался глухой стук в дверь камеры.

— Наша мамка пришла, молочка принесла! — весело воскликнул молодой чернявый парень.

Его левая рука была исковеркана какой-то травмой, а может быть, даже, скорее всего, болезнью, потому она была намного короче правой и сильно усохшей, чем-то напоминая ощипанное птичье крыло.

Позднее выяснилось, что это был выборный дежурный по нашей камере, так называемый «шнырь». В его обязанности входило убирать и мыть камеру, раздавать пайки хлеба и сахара, а также во время завтрака, обеда и ужина получать у «баландёра» ложки, как говорилось ранее, именуемые «вёслами», и после кормления сдавать их, отчитываясь за каждую. За эту работу по камере он получал с каждого обитателя по полкусочка сахара-рафинада и жил довольно сносно, меняя сахар на всё, что ему приглянется, вплоть до одежды. За повреждённую руку, напоминавшую птичье крыло, ему и присвоили кличку «Крылатый».

Здесь необходимо пояснить, что в описываемые Автором времена не было такого понятия, как погоняло, как сейчас, тогда это называли кличкой или прозвищем. Чаще — кличкой, кликухой…

На призыв Крылатого возле кормушки выстроилась очередь, а верхушка камеры, так называемые шерстяные, расселась за столом.

Когда «шнырь» раздал пайки хлеба и сахар — по три с половиной кусочка, — я подошёл к Кешке и протянул ему сахар. Он взял три целых кусочка, а половинку оставил мне.

— Это хорошо, Режиссёр, что долг отдаёшь сразу, — одобрительно проговорил он.

— Я вообще не люблю быть должником, — сказал я и пошёл за своей порцией каши к «кормушке»: в этот день раздавали перловку, отдающую не очень съедобной синевой.

Пристроившись на своём «вертолёте», я быстро разделался с кашей, а суточную пайку хлеба, завязав в узелок, сооружённый из прихваченной из дому майки, положил под подушку и снова попытался уснуть.

Не успел закрыть глаза, как мгновенно попал в царство Морфея. И приснилось мне…

«…события ТОГО ДНЯ, рокового дня — десятого мая. Передо мною возникли такие яркие видения, словно всё это происходило наяву, но происходящее я видел как бы со стороны.

Я пытался, даже во сне, сосредоточиться на встрече с генералом Фёдоровым, но передо мною, словно о чём-то напоминая, калейдоскопом возникали картинки, непосредственно связанные с участниками событий в кафе „Печора". Чаще всего появлялось лицо того парня, который ударил меня бутылкой. Мозг настойчиво выдавал его, словно действительно пытался что-то подсказать. Но что? Даже во сне я чувствовал, как напрягаются мои мышцы, как лихорадочно работает мозг, пытаясь найти ответ на этот вопрос.

И когда пришло отчаяние и стало казаться, что все мои попытки тщетны, банк памяти вытащил из самых дальних своих уголков неожиданную картинку: при выходе из гостиницы „Россия" после встречи с генералом Фёдоровым я едва не столкнулся с этим парнем. Он явно следил за мною. Это не могло быть обыкновенным совпадением. Более того, сейчас, во сне, мне показалось, что его лицо я видел и раньше.

Зацепившись за эту подсказку, мозг заработал с ещё большим рвением, что вскоре принесло результаты. Я действительно вспомнил, откуда мне знакомо это лицо: именно он был среди тех, кто навещал меня в Ленинграде и производил обыск!..»

Глава 5

Бутырские будни

Здесь люди разные сидят: Кто без вины, кто виноват… Тем, кто на воле, не понять, Что происходит в казематах! Здесь сильный прав! Любовь — сплошные страсти! Татуировок разных — пошлый Эрмитаж, Гнуснейших анекдотов злые басни… Жизнь уголовная: обманчивый мираж!..

Мой короткий беспокойный сон был прерван самым неожиданным образом:

«…зачинщик злополучной драки в кафе, тот самый парень, которого я впервые увидел на своей ленинградской квартире, уставился на меня и довольно грубо сказал:

— На прогулку!

— На какую прогулку? — удивлённо переспросил я.

— На прогулку! — заорал он во весь голос и…»

…я открыл глаза. Дверь в камеру была отворена настежь, и почти все мои сокамерники выходили и выстраивались «в продоле» — именно так называли в Бутырке огромный коридор между камерами. Оказывается, для нашего корпуса наступило время часовой прогулки в прогулочных двориках.

Прогулочные дворики располагались на самом верхнем этаже Бутырки. Они были примерно такими же, как и камеры, но без бетонного потолка, который заменяли прочные железные решётки, а единственным предметом «мебели» была небольшая скамейка посередине с железными ножками, залитыми в бетонный пол. Сквозь потолочную решётку видно синее небо, в самом центре Бутырской тюрьмы можно рассмотреть обзорную вышку, из которой велось наблюдение за всеми прогулочными двориками. В четырёх углах тоже возвышались вышки с вооружёнными солдатами, а по краю стен по специальным деревянным дорожкам прохаживался дежурный сержант, наблюдавший за гуляющими сидельцами совсем рядом.

Почему-то так получалось, что во время прогулки нашей камеры по краю стены ходил один и тот же сержант: толстый, добродушный, с постоянной улыбкой на большом лице. В то время я не очень разбирался в национальностях и не мог понять, на кого он похож: на узбека, таджика или татарина. Как только не обзывали его обитатели Бутырской тюрьмы: и «чукчей, и абреком, и чучмеком», но он нисколько не обижался, продолжая щериться во весь свой щербатый рот, обнажая мелкие, жёлтые от табака зубы.

При вести о том, что камеру ведут на прогулку, лица многих сокамерников осветились улыбкой: они радовались возможности подышать свежим воздухом, порезвиться «на природе» и увидеть настоящую «волю» — кусочек синего неба.

С удивлением я услышал, как кто-то крикнул:

— Крылатый, мяч захвати!

«Ничего себе, — подумал я, — даже мячу них есть!»

Надо заметить, что не все однозначно отнеслись к такому законному мероприятию, как прогулка: человек пять остались в камере. Кстати, в российских тюрьмах существует неписаное правило, по которому разрешается оставлять в камере во время прогулки не менее трёх человек. Мне кажется, что одного не оставляют, чтобы предотвратить попытку суицида, а двоих — чтобы не случилось какого-нибудь происшествия сексуального характера. Можно подумать, что присутствие свидетеля кого-то остановит…

Построив в две шеренги, нас торопливо пересчитал корпусной дежурный и объявил количество сопровождающему прапорщику, который и повёл нас к месту прогулки. Замыкал колонну напарник прапорщика. Пройдя несколько лестничных пролётов, вскоре мы оказались в помещении метров пять шириной и десять длиной.

Едва дверь за нами захлопнулась, знакомый голос выкрикнул:

— Крылатый, где мяч?

Ожидая увидеть нечто резиновое и надувное, я с трудом удержался от смеха, увидев «мяч». Он оказался обыкновенным небольшим мешочком, сшитым из кусочков матрасовки, набитым различными тряпками и зашитым крупными стёжками. Ни с кем пока не сблизившись, я стоял в сторонке и лениво наблюдал за игрой, мысленно повторяя стихи, возникшие как бы сами собой после первой ночи, проведённой в Бутырской тюрьме.

Назвал я это стихотворение:

Терпению предел Ох, лампы, эти тусклые лампы! Не сомкнуть на минуту глаз… На подмостки бездушной рампы Меня бросил судьбы Указ! А по камере, словно волки в клетке, Шагом топчутся вдоль и вширь. Волчьи взгляды, зрачки-иголки: Сумасбродный, бездушный мир… Как охота завыть по-волчьи, Перегрызть свои вены вдрызг, Чтобы тёплой июньской ночью Хлынул ливень кровавых брызг! Как охота мне, как охота Ощутить автомата дрожь, Захлебнуться кровавой икотой, Поломаться, как в поле рожь! Я хочу, чтоб отравленной кровью Прохрипело бы горло: «Прощай!» Над моей несчастной любовью Ты не смейся, весёлый май!..

Мою «поэтическую музу» прогнал ехидный вопрос:

— Послушай, Режиссёр, а ты не хочешь мяч погонять? Или ты только боксом увлекался на свободе?

Я вернулся с поэтического Олимпа на грешную землю и увидел перед собой Кешку-Рыся:

— Не только… — возразил я и опрометчиво согласился.

Опрометчиво потому, что если предположить, что до этого дня они действительно играли в прообраз той игры, которая в настоящее время называется мини-футболом, то вполне возможно, что в тот день игра была объявлена исключительно для того, чтобы проверить меня «на вшивость». Не буду перечислять все подлянки, которые устраивали мне игроки противной стороны и «товарищи» по команде: всё было подчинено тому, чтобы именно я испытал на собственной шкуре, что значит быть «мячом».

Трудно представить, что было бы с моими ногами и телом, если бы я в своё время не окончил спортивную школу и не имел бы хорошей физической подготовки. Но она-то, слава богу, была! И после нескольких минут силового давления на меня с обеих сторон, во время которого мне удавалось не только избегать столкновений и ударов, но и направлять их усилия друг на друга, противники и игроки моей команды постепенно так увлеклись самой игрой, что забыли про договорённость и начали играть в нормальный мини-футбол.

Силовых столкновений было много, как и нарушений, тем не менее игра в «футбол» оказалась очень азартной, и я получил истинное удовольствие, тем более что наша команда выиграла с перевесом в один мяч.

Мы так увлеклись игрой, что очнулись лишь тогда, когда раздался зычный голос дежурного вертухая:

— Построились!

По пути в камеру Кешка-Рысь одобрительно заметил:

— А ты вроде ничего пацан…

Впрочем, после ТОЙ прогулки, как меня ни уговаривали, я больше не играл в «футбол» и использовал прогулочный час для интенсивной разминки на воздухе, а по утрам регулярно посвящал несколько минут физзарядке. Первое время застоявшиеся мышцы сильно болели, всё тело ломало, а по лицу и спине бежали обильные струйки пота. Но постепенно мышцы, регулярно снабжаемые свежей кровью и кислородом, наполнялись силой, становились эластичными и упругими.

Сначала со всех сторон раздавались ехидные реплики, но я не обращал на них внимания, спокойно продолжая заниматься своим делом, и вскоре от меня отстали. Все настолько привыкли к моим занятиям, что однажды, когда я простудился и решил сделать перерыв, ко мне тут же подошёл один из тех, кто больше всего ехидничал, и с явной тревогой поинтересовался, почему я не тренируюсь…

Незаметно пролетело несколько дней, мало чем отличавшихся друг от друга. Правда, одного моего сокамерника, лежавшего на втором ярусе, вызвали из камеры «с вещами». Вызов с вещами в отличие от «слегка» означал, что он уже не вернётся в камеру. Это могло быть только в трёх случаях: либо после Суда тебя отправляют в Краснопресненскую, то есть в пересыльную тюрьму, либо вывозят в другой город по вновь открывшимся обстоятельствам о совершенных ранее преступлениях, либо, что почти невероятно, освобождение.

Я воспользовался тем, что осуждённого вызвали «с вещами», и тут же перебрался на его место. Рядом со мною оказался тот самый Юра, который давно привлёк моё внимание своим невозмутимым спокойствием: никогда ни во что не вмешивался, почти всё время молчал, а если и говорил, то только тогда, когда к нему кто-то обращался с вопросом, но отвечал односложно — «да», «нет». В Бутырке он «парился», как я писал ранее, по обвинению в хищении государственной собственности в особо крупных размерах. То есть к криминальному миру не имел никакого отношения и с «семьей» Кешки-Рыси не «кентовался», тем не менее за столом имел своё постоянное место. Позднее я понял почему: он был «старожилом» камеры.

В один из вялотекущих дней Кешка-Рысь объявил после возращения с прогулки:

— Жулики! Сегодня перед ужином проведём «Олимпийские игры»! Для определения чемпиона нашей камеры! Победитель в каждом виде состязаний будет награждён тремя пайками сахара, а абсолютный чемпион получит десять пайков сахара, и для этого каждый должен выделить по одному куску!

Все довольно загалдели, заохали, некоторые даже зааплодировали и дружно принялись сдавать шнырю свою долю. Нужно заметить, что и я принял это сообщение не без энтузиазма — хотелось размяться. Но в этот момент я услышал тихий шёпот Юрия, моего соседа по шконке.

— Не вздумай подписаться в эту «олимпиаду»! — чуть слышно проговорил он.

— Почему? — удивился я.

— Только это между нами, — предупредил Юрий.

— Разумеется, — заверил я.

— Кешка под тебя копает, и я нисколько не удивлюсь, что эти «игры» он затеял только для того, чтобы тебя на чём-нибудь подловить!

— Что ж, спасибо, буду иметь в виду, — ответил я, с трудом сохраняя спокойствие.

К этому времени я уже был наслышан о всевозможных тюремных играх и не слишком заволновался после предупреждения своего соседа, однако сразу же обратил внимание на насмешливые взгляды «шерстяных» из «семьи» Кешки.

«Что ж, хорошо смеется тот, кто смеётся последним!» — не без злости подумал я.

Незадолго до ужина Кешка объявил:

— Первый вид нашей олимпиады — бег в мешках! Участвуют все новички! Правила простые: все участники выстраиваются в линию у стола и бегут в мешках до двери, последний выбывает, а победители снова встают к столу и снова бегут, пока не останется финальная двойка!

К счастью, насчёт этой игры меня ещё в «отстойнике» просветил Константин, и потому я знал, чем должно закончиться подобное состязание: всё подстроят так, чтобы в финале обязательно оказался новичок, то есть в данном случае я, с кем-либо из приближённых к Кешке-Рыси парней, причём тот наверняка будет достаточно хлипкого телосложения. А потом последует некоторое изменение в правилах: объявят, что финальная двойка должна бежать с мешком на голове.

Далее всё пройдёт по отработанной схеме: чтобы у новичка не покатила измена, то есть не появились какие-нибудь сомнения, мешок надевали сначала доверенному «финалисту». Потом на голову новичку, но в тот же момент первый моментально должен сбросить с себя свою матрасовку, а новичка перевернут с ног на голову и вольют в его мешковину заранее приготовленный тазик с водой.

Представляете ситуацию? Довольно узкая матрасов-ка, да ещё и с водой — тут и захлебнуться немудрено.

Новичков в камере, считая меня, было четверо, и когда трое новичков и четыре сидельца Кешки выстроились у стола, Кешка повернулся ко мне:

— Ну а ты что ж, Режиссёр, не выходишь? Мандраж заел и яйца щемит, что ли?

— Да нет, не мандраж, просто не люблю… бег в мешках: слишком «умное» для меня состязание, — как можно увереннее ответил я с некоторой иронией. Отлично понимая, что он не отстанет, пока не уговорит меня участвовать, я, тщательно обдумывая каждое слово, спокойно спросил: — Или что, ваша «олимпиада», как у ментов, добровольная, но принудительная? — То есть вроде бы и ничего обидного не сказал, но и уговаривать меня после таких слов ему явно не захотелось, однако улыбка с его лица моментально стерлась.