Para bellum

– А зачем?

– Что зачем?

– Зачем нам всю страну на них переводить?

– Как зачем? – не понял Молотов.

– Эти предприятия нужны для формирования так сказать подушки безопасности. И расти эта подушка должна будет пропорционально развитию промышленности.

– Так промышленность растет! В том-то и дело!

– А как она растет? – улыбнулся Фрунзе. – Мы, конечно, строим новые заводы. Но военные заводы удвоили свою производительность труда за это время за счет личной ответственности и трудовой дисциплины[9]. Из-за чего кардинально сократился брак, простой и перерасход сырья с энергией. При этом расход сырья увеличился на восемнадцать, а энергии на двадцать один процент. Персонал же вырос всего на один процент. И мы эту практику по осени начали распространять на остальные промышленные производства. Да, двойного прироста повсеместно это не даст из-за изначально невысокой гражданской дисциплины. Но две трети мы получим точно в перспективе ближайшего года.

– Да. Все так. Пока нас это спасало. Но мы создаем новые предприятия и нужно их строить и дальше. А это – увеличение количества рабочих. И, как следствие, рост расхода товарного продовольствия и сельскохозяйственного сырья.

– Дальше, Вячеслав Михайлович, предлагаю вам вспомнить что произошло с Сестрорецким заводом.

– Реорганизация производства.

– Именно! – воскликнул Фрунзе. – Была самым тщательным образом изучена производственная логика. И изменена под конвейерный поток с перекрестным контролем качества. Закуплено и смонтировано современное оборудование. Подготовлен персонал. Хватило даже кратких курсов для большинства. Запустили. Откалибровали, убирая «бутылочные горлышки». Еще раз запустили. Еще раз поправили… И каков итог?

– Сильный прирост производительности.

– На 500 процентов! И даже больше! И это после того, как на нем ввели строгую трудовую дисциплину и личную ответственность! Людей же приросло всего на 14 процентов. Правильная организация труда творит чудеса! Именно благодаря этой глубокой реорганизации завода нам удалось начать экспорт вооружений. И на этом зарабатывать. И то ли еще будет! Персонал ведь продолжает учиться и повышать квалификацию. Что в будущем позволит поднять нормы.

– И вы думаете, что так получится везде?

– Получится или нет – дело десятое. Но я считаю, что нужно пробовать там, где это имеет смысл. Впрочем, даже без всего этого, у меня есть все основания считать, что введение личной ответственности и здоровой трудовой дисциплины повсеместно позволит нам увеличить эффективность труда на заводах если не вдвое, то минимум на треть, а то и на две. В целом. По стране. А потом начать в плане организации труда потихоньку «причесывать» заводы, повышая их эффективность. Стоит это мало. Сильно меньше, чем новые строить. Рабочих это увеличивает скромно. Поэтому запрос на товарное продовольствие будет расти с решительным отставанием от промышленного ВВП[10]. А ведь этот рост даст нам те же мотокультиваторы и много дешевого топлива для них. Что, в свою очередь, поднимет продуктивность частных крестьянских хозяйств. Не так ли? Если раздавать все это в лизинг.

– Но мы строим и новые заводы! – заметил Томский.

– Поэтому я и вожусь с военсельхозами, – улыбнулся Фрунзе. – Рост численности рабочих идет. Не взрывной. На фоне наших ста пятидесяти миллионов те триста сорок тысяч рабочих[11], которые добавились в текущем году – копейки. Но их нужно кормить. И армию нужно кормить. Для чего военсельхозы и нужны. Попутно выращивая различное техническое сырье для промышленности. Однако это не значит, что нам нужно пытаться всю страну переводить на эти рельсы. Крепкий крестьянин живущий своим трудом со своей земли – основа крепких тылов. Наших тылов. Ибо он порвет любого голыми руками за того, кто ему это обеспечил…

Заводы строились.

Да. Много. Но к концу 1928 года все эти новые предприятия в основе своей либо работали, запустив лишь часть мощностей, либо вообще не успели нормально войти в эксплуатацию.

Благодаря фиатным деньгам внутреннего обращения, замаскированным под векселя[12], удалось очень неплохо высвободить обеспеченных денег. И с их помощью привлечь в первую очередь германские ресурсы для строительства целых отраслей производства. Но эхо от этого всего только-только начинало сказываться.

Много во что вкладывались.

И в электрометаллургию, стараясь ее сделать ведущим методом в черной металлургии с опорой на каскады камских ГЭС с их почти бесплатным электричеством. И станкостроение. И строительство. И газовая отрасль, открывающая обширные возможности для химической промышленности и обеспечением дешевой энергией регионов, отдаленных от ГЭС. И многое другое. Но самым неожиданным для окружения Фрунзе стала нефть и производные от нее виды топлива. В этом вопросе, как и в военной промышленности, он был совершенно неудержим.

К 1926 году в СССР выпускался бензин 4 сортов, причем исключительно методом прямой перегонки. Это был бакинский и грозненский бензин 1–2 сортов. Такой себе способ маркировки, тем более, что они во многом пересекались. Да и качество их нередко плыло. Так что первое, что нарком сделал – ввел более адекватную стандартизацию буквально каждой партии. По октановому числу, определяемому мотор-методом. С шагом в 10 единиц ±5. Например, Б40 было бензином с октановым числом 35–45. Для этих сортов установил цветовую маркировку бензином с использованием максимально дешевых, безопасных для двигателей красителей. Чем ниже октановое число, тем темнее был цвет.

Параллельно Михаил Васильевич отправлял геологоразведку к известным ему месторождениям. В те края. Также он почти сразу организовал НИИ Нефти, в котором трудились такие светила как Николай Дмитриевич Зелинский и Владимир Николаевич Ипатьев. И не просто от забора до обеда, а со вполне конкретно поставленными им задачами.

Сам же Фрунзе старался задействовать в этой области все, что только можно из уже созданного, изобретенного и полезного. Например, термический крекинг нефти уже активно применялся. И, задействовав «освоенные» запасы Коминтерна, Михаил Васильевич заказал в Германии оборудование для постройки семи подобных НПЗ в долине Волги, чтобы удобнее перемещать нефть и продукты ее переработки. Что позволяло уже с конца 1928 – начала 1929 годов начать массовое производство бензина с октановым числом 70. Открывая новые горизонты для АБТ-войск и авиации.

Зелинский и Ипатьев же плотно занимались термическим риформингом, который бы позволил улучшать плохие бензины. Технологически же процесс был близок к крекингу. И в оригинальной истории его изобрели в 1931 году, так что идеи и без того витали в облаках.

Параллельно Фрунзе пытался купить Эжена Жюлья Гудри, который уже в 1927 году запатентовал и разработал технологию каталитического крекинга. И теперь обивал пороги Франции в поисках инвесторов.

В Союз он ехать не желал. Пока. И приходилось создавать ему условия, при которых у него просто не оставалось бы иного выхода. Например, совершить несколько ограблений с целью создания финансовых затруднений. И, сочетая разные формы скрытого давления, оказывать открыто материальную и моральную поддержку со стороны вербовщика…

В оригинальной истории Гудри смог только в 1930 году добиться строительства небольшого опытного завода, который в том же году и закрыли из-за высокой стоимости получаемого бензина. Из бурого угля он его делал, правда. Но это было не важно. Так как Эжен вполне мог все адаптировать и к мазуту, что в итоге и сделал уже буквально через пару лет. А к началу Второй мировой войны так и вообще – наладив выпуск бензина с октановым числом 100.

Для бензиновых ДВС это самое пресловутое октановое число являлось и является одним из краеугольных факторов. Так как от него зависит стойкость бензина к детонации. То есть, максимальная степень сжатия. И, как следствие КПД и удельная мощность моторов. И чем больше в стране будет доступного бензина как можно большего октанового числа, тем лучше. Во всяком случае в тех условиях.

Также Фрунзе строил два относительно небольших завода, выпускающих тетраэтилсвинец. Достаточно дешевое, хоть и ядовитое вещество, добавление даже 0,1 % которого в бензин повышало октановое число последнего на 10 единиц. Для авиации это было невероятно важно. Причем никаким ноу-хау тетраэтилсвинец не являлся. Он был известен с 1854 года, а с 1923 года применялся для улучшения топлива повсеместно. Массово. И в тех же США его лили буквально всюду.

Так или иначе, но к концу 1928 году в номенклатуре СССР числились бензины Б40, Б50, Б60, Б70 и АИ80. Последний считался авиационным из-за того, что в Б70 добавляли тетраэтилсвинец. В обычной жизни это было в целом не очень здорово из-за токсичности присадки. Но для авиации – по сути – без вариантов. А к 1932–1934 годам за счет ожидаемого введения предприятий термического риформинга и каталитического крекинга, Фрунзе собирался сделать бензин типа Б70 самым низкооктановым в Союзе. То есть, дешевым автомобильным топливом. Что открывало просто невероятные перспективы в плане развития автотранспорта.

В оригинальной истории по этому поводу в Союзе стали «чесаться» примерно в это же время. Но очень неспешно, задумчиво. Со всеми, как говорится, бурно вытекающими проблемами, ибо «тормоза» – это не те герои, которые спасут мир. Михаил Васильевич решил «спохватиться» пораньше. Не выступая при этом новатором от слова совсем. Ну, разве что в отдельных деталях. Он просто шел в ногу со временем, потому как в том же США, в оригинальной истории, как раз середине 1930-х и достигли тех целей, которые он для себя поставил в развитии бензинов. По идее, при централизованном управлении, можно было бы выйти на эти показатели пораньше, но низкий базовый уровень мешал. Да и естественных условий в Союзе для этого не имелось – основная масса населения ведь беднота. Если не сказать голытьба. Ну а как иначе, после Гражданской кошмарным цунами, прокатившимся по стране? Что особенно усилилось в оригинальной истории после реформ 1928–1930 годов. Из-за чего личный автотранспорт являлся в основном роскошью. Из-за чего Фрунзе и стремился максимально расширить внутренний рынок, стремясь к максимальной прокачке благосостояния бедноты. Ибо, без крепкого спроса, все тлен. Идеи на хлеб плохо намазываются, даже самые благие. Особенно когда хлеб тоже испечен из благих намерений и красивых, правильных лозунгов.

В какой-то мере спрос можно стимулировать. И именно на стимулировании спроса была построена экономика начала XXI века. Но какой смысл уговаривать покупателя что-то купить, если у него на это попросту нет денег[13]? А доходы такие маленькие, что он эту покупку не сможет обслуживать. Самому бы выжить…

Глава 2

1928, ноябрь, 15. Москва

Скрипнула дверь.

Нарком обороны спокойно вошел в помещение. Прошел к столу и сел рядом с задержанным, напротив него. И произнес.

– Не понимаю я тебя, – покачав головой.

– А должен? – нахмурился Махно, которого во время минувшей кампании на Украине взяли раненым.

– Ну а как же? Одно дело ведь делаем.

– Ой ли? – усмехнулся Нестор Иванович.

– А разве нет?

– Нет. Мы с тобой по разные стороны баррикад.

– Бей красных, пока не побелели. Бей белых, пока не покраснели. Так что ли?

– Можно и так сказать.

– Ты разве не понимаешь, что это вздор? Красивый, но в корне мусорный лозунг.

– Может и вздор, да весь мой. – нахмурился Махно.

– За что мы дрались в революцию? Я – за то, чтобы простые люди смогли вздохнуть. Будем честны, действительно хорошо жить они никогда не будут. Это детские иллюзии наивных дурачков или спекулянтов-балаболов. Но я стоял за то, чтобы у них было что поесть, что одеть, где жить. Чтобы из дремучести их вытащить. Если получится больше – отлично. Нет – даже это хорошо. И я сражался за это. Скажешь, что ты – нет? Ну что ты молчишь? Скажешь, что нет? Скажи. И плюну тебе в глаза. Ибо это будет ложью.

– Зачем тогда спрашиваешь?

– Затем – что вся эта красивая чепуха – идеология – лишь фантик для обертки реальности. Коммунизм… анархизм… либерализм… Разве это главное? По плодам их узнаете их. Не так ли? Важно не то, что ты говоришь, а что ты делаешь и зачем. Нет, конечно, хватает идиотов, которые дрались и продолжают драться за эти красивые фразы. И дохнуть. И убивать. Всей этой грязью прикрываясь для банальной борьбы за власть и грабежей.

– Думаешь я не такой? – мрачно спросил Махно. – Слышал я, про меня разное болтали.

– Если бы ты был такой, не стал бы стал работать столяром, плотником и плетельщиком домашних тапочек. Тихо доживая свой век в нищете. Возможностей взять денег на борьбу с красными у тебя хватало. Там, в эмиграции. Почему не взял?

– Не хотелось.

– Много кому захотелось, а тебе нет? Самому не смешно?

– А пришел на Украину.

– Тебя туда вытащили. Я знаю, что ты уговаривал своих не лезть во всю эту историю. А когда стало ясно – все равно полезут – решил возглавить, чтобы их не так много полегло. Разве не так?

– И что с того? – мрачно спросил Махно.

– Я хочу тебе предложить забыть все что было. И занять должность в правительстве.

– Ты издеваешься? – с каким-то изумлением спросил Нестор Иванович.

– В тебе я уверен, как ни в ком ином. Не купят. Не скурвишься. Ибо псих. Такой же, как и я. Поэтому и хочу предложить должность главы госконтроля. Чтобы ездил по разным заводам, городам и селам, да своими глазами смотрел что там происходит. Кто где ворует и кому что нужно оторвать, чтобы это уже прекратилось.

– Нет. – твердо и решительно произнес Махно.

– Почему?

– Просто нет. Не хочу.

– Не хочешь помочь бороться с ворьем? Почему?

– Я же ответил – просто не хочу. – с усмешкой ответил Махно.

– Ну нет так нет. – чуть помедлив, произнес Фрунзе вставая. Секунду постоял и направился к двери.

– Погоди, – окрикнул его Махно.

– Передумал?

– Ты же понимаешь, что это лишнее? – махнул Нестор Иванович в сторону следователя.

– Что это?

– Твой человек ведь сейчас нарисует какое-нибудь дело. И меня как воришку или разбойника шлепнут. Зачем весь это цирк?

– Шлепнут? Нет. Тебя просто опросят и отправят в госпиталь. Подлечат там. У нас появилось лекарство, которое вроде как от туберкулеза помогает. После чего посадят на пароход. Дадут немного денег на дорогу. И отправят в Париж.

– Как это? – удивился Махно.

– У меня перед тобой должок. И я его верну. Помнишь? Я ведь дал гарантии, которые через голову отменил Троцкий. Точно также, как и в Крыму, когда его люди постреляли пленных, которым я обещал жизнь.

– Брешешь!

– Собаки брешут. А я говорю. Но еще раз сунешься с оружием против нас воевать – пристрелю. Ну или как там карта ляжет…

С тем и ушел.

Оставив изрядно озадаченного Махно наедине со следователем.

Особой надежды на успех не было. Нестор Иванович – сложный человек. Трудный. И между ними пролилась кровь. Поэтому довериться вот так он не мог. А если бы и согласился – Фрунзе не поверил бы.

Но как же было бы славно получить такого руководителя госконтроля. Таким как Махно, Мехлис и иже с ними в подобных структурах самое место. Неподкупные. Идейные. Энергичные. Таких только убить можно, чтобы скрыть воровство или какую мерзость. Но Махно поди – убей. Еще неизвестно кто кого зарубит или пристрелит. Уж что-что, а постоять за себя он умел. И в плен его взять раненого. Без сознания. Скорее чудом. Тачанка перевернулась и он, ударившись головой, отключился на время…

Нарком направился к своему кортежу и продолжил свои рабочие разъезды. Планов у него на день еще имелось громадье. Весь расписан. Понятно, не впритык, а с некоторым разумным зазором. Но особенно не пошатаешься праздно.

Усмехнулся.

Молча.

Лишь лицо на несколько секунд перекосила гримаса.

Он вспомнил о том, как решил заглянуть в дневники Николая II. Минут десяти ему хватило, чтобы получить устойчивое отвращение к этому человеку. В этих записях было все, кроме того, что должно. Обеды. Встречи. Прогулки. Воспоминания о чтении в слух перед сном. Катание на санях…

Иными словами – муть всякая.

Для какого-нибудь дворника – сойдет. Для монарха, который руководит огромной страной… кошмар! Встречи с чиновниками и крупными политическими игроками просто фиксировались как данность. Что, зачем и почему оставалось за скобками. Дела? Он их вообще не касался в основном. В лучшем случае писал, что де «кончил с бумагами» или как-то еще указав на свою непосредственную работу монарха.

Но больше всего Михаила Васильевича взбесили записи, касающиеся событий февраля-марта 1917 года. Монарху, судя по всему, не было никакого дела до происходящих в Петрограде событий. А сразу после отречения он испытывал облегчение и «хорошо спал», больше уделяя внимание уборке снега.

– Ну и …удак! – тогда прокомментировал этот фрагмент нарком в сердцах.

Фрунзе точно знал – Николай II Александрович много работал. Честно. Ответственно. Но… в дневнике отчетливо проступало его отношение к этой работе. Он ее явно тяготился и «тянул лямку», стараясь как можно скорее убежать от нее и выбросить все «пустые» мысли из своей головы.

Смешно.

Больно.

Противно.

Один придурок просто ленился делать свою работу надлежащим образом, а им теперь – разгребай. А сколько людей из-за него пулю получило? И потом его еще и канонизировали…

– Ох… – помотал головой Фрунзе.

Комментировать это даже в мыслях не хотелось. Ибо у него не умещался в голове подобный «абстракционизм», если говорить «образами» Хрущева. Разве что непечатными словами. Но куда это годится? Эмоции для анализа мало годятся…

Так он и добрался до следующего своего объекта. Небольшого НИИ, в котором Борис Павлович Грабовский с помощниками занимались созданием телевидения на электронно-лучевой трубке. Уже больше года трудился. Опираясь на международный опыт и собственные наработки.