Законы стаи

-- Что такое стая, мама?

Женщина смотрела на меня испуганно и беспомощно, прижав ладонь к сердцу, помотала головой, как бы отгоняя дурные мысли и с надеждой спросила:

-- Сынок, ты шутишь?

Я неловко улыбнулся, не желая ее пугать, и ответил:

-- Нет, мама, я действительно многое забыл.

Она молчала, о чем-то думая, даже пошевеливала губами, как будто спорила сама с собой. Я терпеливо ждал, но чувствовал себя все хуже и хуже – навалилась усталость, снова начала кружиться голова. Наконец она подняла на меня глаза и охнула:

-- Оскар, да ты совсем бледный! Тебе плохо?

Она помогла мне дойти до кровати, застеленной чистым пахнущим какой-то сладковатой травкой бельем, подтащила скрипучую табуретку, и села рядом, взяв меня за руку.

Это было очень странное, почти забытое чувство – иногда также в далеком детстве со мной сидела моя родная мама. Точно также, как моя мать, она начала поглаживать мне руку теплой, слегка шершавой ладонью.

Разговаривали мы долго. Сперва ей казалось, что я подшучиваю, но потом, поняв, что я действительно ничего не помню, она разговорилась, посматривая на меня с надеждой и периодически спрашивая:

-- Ну, теперь-то вспомнил?

Мне не хотелось ее пугать, и поэтому отвечал я уклончиво, что-то вроде того, что кое-что вспомнил, но неотчетливо. Постепенно она сама увлеклась рассказом.

Мир, который рисовался мне за ее словами, не был точной копией Земли. Сперва, когда она заговорила о стаях, мне почему-то показалось, что это некий аналог земных корпораций, но в процессе разговора я выяснил, что это не совсем так.

Она рассказывала очень подробно, стараясь напомнить мне мельчайшие детали, и большую часть информации я получил не о самом мире, а о людях – ближайших соседях, друзьях прежнего Оскара и даже о его девушках.

Мама искренне пыталась восстановить память сыну, а я с ужасом слушал рассказ о жизни выродка, который раньше занимал это тело.

Меня нельзя назвать верующим или религиозным человеком, но если в этом мире есть Боги, значит, они просто сжалились над бедной Оллой.

Ребенка ей местные боги послали аж на четвертом году брака, и это был, пожалуй, единственный период в ее жизни, который она прожила относительно спокойно. Ее муж любил выпить несколько кружечек эля каждый выходной день, а потом поучить жену уму-разуму.

-- Ты когда маленький был, так за меня заступался! Помнишь? – она дотянулась и ласково погладила меня по голове.

Занимался Терфий, как и многие окружающие, рыбалкой. Рыбу сдавал перекупщикам, но тратить деньги на семью вовсе не спешил – всегда находились более интересные варианты. Посиделки с друзьями, игра в «камушки», ну и, разумеется, непотребные девки. Сдох этот образец семьянина, когда Оскару, а теперь уже, получается, мне исполнилось одиннадцать лет.

-- Ой, сынок! Как же страшно-то мне было! – Олла и в самом деле промокнула углом передника слезы на глазах, вспоминая эту «трагедию».

Мне, признаться, показалось, что она должна была бы испытать облегчение – легче ведь прокормить одного ребенка, чем того же ребенка и здорового мужика. Оказалось, что нет.

-- Да ты что, сынок! – Олла с удивлением уставилась на меня. – Терфий же в стаю входил, а как он помер, так то один не заплатит, то другой, то цену собьют так, что нам и на еду ничего не останется… -- она горестно покачала головой, вспоминая те времена. – Пока этой сайнисы насобираешь в воде по колено, да пока из нее циновок наплетешь – сколько времени уйдет, а потом придут скупщики от стаи и за бесценок все и заберут. Или в город поеду, а там, сам знаешь, каждый норовит свое урвать.

Тут я счел необходимым покивать головой с умным видом, подтверждая, что да, помню. Судя по ее рассказу, совсем не гильдией и не профсоюзом была эта самая стая. Но тема детства была довольно безопасна, и чтобы не будить в Олле дурных мыслей я повернулся на бок, чуть сжал ее грубую кисть и сказал:

-- Я помню, мама, сколько ты с циновками возилась.

Олла тяжело вздохнула, а я вдруг подумал, что время совсем уже позднее и, наверное, она устала за целый день. Дальше ее рассказ становился все страшнее и страшнее. Нищая вдова, которая из последних сил тянула единственного сына и не имела защиты ни от произвола этой самой стаи, ни освобождения от налогов, ни даже благодарности от собственного ребенка.

Очень быстро «сынуля», который рос таким же крупным, каким был отец, повадился покрикивать на мать, требовать денег, а с момента, как вступил в стаю и пристрастился к элю, научился и поднимать руку на нее.

Я с ужасом слушал этот довольно бесхитростный рассказ, где часто мелькали имена неизвестных мне людей. Слишком много вопросов задавать я опасался, запомнил только, что бездетных соседей зовут Гариш и Майта, а их бабку, так и не понял, чья именно она мать, так и зовут – бабка. Олла упоминала еще и каких-то друзей Оскара.

Для себя я выловил только, что Сайм – светловолосый, а Гайн имеет шрам через все лицо. Был еще какой-то Кунт, но о нем Олла только сказала, что он -- молчун.

-- Ну, сынок, помнишь, это когда вы с коптильщиками бились. Как ты меня тогда напугал!

Рассказывая мне все эти истории о незнакомых людях, она, похоже, и сама увлеклась воспоминаниями, но я заметил, что она без конца старается устроиться поудобнее, елозит на табуретке, вызывая резкий скрип дерева и поводит плечами, пытаясь размять их. Мне стало неловко – я, этакий лось, лежу, а женщина, которая целый день протопталась на ногах, развлекает меня разговорами.

Конечно, все это мне нужно и важно, но не обязательно вытягивать информацию прямо сейчас. Раз уж я «болею», то вполне могу не выходить несколько дней на люди, постепенно восстанавливая «память» по рассказам Оллы.

-- Мама, поздно уже. Иди-ка ты спать. Глядишь, я за ночь что-то сам вспомню, а что не вспомню, то завтра спрошу.

Она ласково улыбнулась мне, вставая с табуретки и держась за поясницу, которая, наверное, ныла от неудобной позы, и с какой-то тихой радостью произнесла:

-- Тебя как подменили, сынок!

Я насторожился. Что я делаю не так? Что именно вызывает у нее мысли о подмене?

-- Почему, мама?

-- Ты мамой-то меня звал пока не подрос… А потом, как в стаю вступил, так я от тебя ничего кроме «мать» больше и не слышала.

Олла ушла в свою комнату, затворив дверь, и унесла с собой еле мерцающий огарок. А я еще долго ворочался, размышляя о том, что нужно быть осторожнее в разговорах и в то же время понимая, что я никогда не обижу эту женщину. Раз уж мне досталось тело ее сына, значит она – моя мать. Пусть все так и будет.

Проснулся я от того, что кто-то кулаками молотил в дверь дома. Подскочил на кровати, вслушиваясь в какой-то невразумительный рев. За окном было еще темно и серо, солнце, похоже, только-только вставало. В дверях своей комнаты показалась встревоженная Олла в ночной рубахе до пят.

-- Сынок, это поди-ка опять Сайм пришел. Может – ну его? Постучит-постучит, да и уйдет…

Я неопределенно пожал плечами, не слишком понимая, что нужно сделать. За каким лешим с самого утра в дом ломится этот самый “друг”? Олла занервничала еще больше.

-- А давай я скажу ему, что ты в себя еще не пришел? Эвон, какие синячищи у тебя!

Олла подошла к дверям и, не открывая, довольно робким голосом сказала:

-- Тинк Сайм, Оскар еще в себя не пришел! Вы бы в другой раз зашли!

Я признаться был шокирован, и на минуту даже подумал, что я что-то не так понял или запомнил. Вроде бы вчера Олла говорила, что этот самый Сайм – приятель ее сына, значит теперь – мой. Почему же она обращается к нему на вы, да еще и с каким-то титулом.

Я же совершенно отчетливо слышал как пьяный мужик за дверью орал: «Олла, открывай!». То есть он к ней обращался на «ты», а она почтительно «выкала».

Стук в дверь, как и рев за ней, только усилились после робкого отзыва Оллы. Мне было жутковато переживать эту попытку внешнего мира ворваться сюда. Я прекрасно понимал, что почти ничего не знаю, я к этому не готов и не понимаю, как себя правильно вести. Но стук в дверь все продолжался и в какой-то момент я просто потерял терпение, встал, прошлепал по холодному полу, аккуратно отодвинул Оллу и открыл дверь.

Мягкий весенний ветер обдул меня свежим запахом моря, тонкой ноткой полыни и мощной волной перегара и грязного пропотевшего тела.

Над горой поднимался рассвет, окрашивая в золотисто-розовые цвета все вокруг, даже драную рубаху молодого парня, смотревшего на меня мутными глазами.

Наконец до него дошло, что дверь уже открыта и он, слова не говоря, отпихнул меня с пути, ввалился в дом и хряпнулся на табуретку. Ту самую, на которой вчера сидела мама.

Парень был молод, двадцать два-двадцать пять, не больше. Коренаст и крепок телом. Белокурые волосы, давно не знавшие мыла и расчески. Он небрежным, машинальным жестом откинул их со лба, треснул крупной ладонью по столу и рявкнул так, как-будто все еще стоял за дверью:

-- Олла! Пить дай…

-- Сейчас, тинк Сайм, сейчас, вы только не шумите, соседи же еще спят.

Олла как-то засуетилась и кинулась к своему кухонному углу.

Парень сильно помотал головой, как-будто пытаясь согнать пьяный дурман, поднял глаза на меня, несколько мгновений бессмысленно пялился, а потом дико заржал, захлебываясь словами, периодически хлопая себя по бокам от восторга и одновременно пытаясь объяснить свое веселье:

-- Га-га-га… как он тебя… а Гайн под стол… а ты, как дурак… га-га-га!

Я невольно потрогал шишку над ухом, чем вызвал новый приступ веселья у гостя. Наконец он отсмеялся, даже чуть подстанывая от удовольствия, вытер заслезившиеся глаза и взял глиняную кружку из рук стоявшей рядом Оллы.

Он отпил примерно половину, потом прополоскал рот глотком и практически кинул кружку на стол. Она опрокинулась, и хорошая порция воды растеклась по старому дереву, закапав на пол.

Парень был давно и тяжело пьян, я понимал это. Но совершенно не понимал его скотской расслабленности и молчания Оллы. Сам я по-прежнему стоял между дверью и проходом к столу и напряженно ждал, что будет дальше.

-- Жрать дай – небрежно бросил он сторону Оллы, даже не поворачивая головы.

Она покорно закивала, и двинулась было в сторону кухни, когда я спросил:

-- Я не понял, ты просишь или приказываешь.

Вряд ли он понял мои слова, но почувствовал, что я ему возразил. Олла замерла на полпути, испуганно сложив руки на груди, а он, нетвердой рукой опершись о стол, встал и попытался толкнуть меня в плечо.

Я даже не стал с ним разговаривать. А замахивался он так неуклюже, что руку за спину я ему заломил без всякого труда, просто поднырнув под этот замах. Он как-то нелепо взвизгнул и начал бормотать:

-- Ты… сумасшедший что ли… это же я, Сайм… ты что делаешь…

За это время, аккуратно подталкивая его, я довел блондина до высокой калитки, сейчас распахнутой, и отпустил руку. Он развернулся ко мне, и потирая локоть, с недоумением в голосе, заговорил:

-- Оскар, ты чего? Это же я! Ты что? Ты в себя еще не пришел? Я же Сайм, твой друг! – он совершенно искренне не понимал, что случилось.

-- Если друг, то не веди себя в моем доме как скотина. Вали давай, прочухаешься – придешь.

Похоже, мои слова разозлили его, но мне, если честно, было уже наплевать – я всегда плохо переносил буйных во хмелю молодцов. Нажрался – сиди тихо и не мешай людям.

Вытолкнув его за калитку, я закрыл дверь, даже не слушая какие-то визгливые выкрики, а про себя отметил, что неплохо бы отремонтировать калитку, а заодно и заменить несколько досок в заборе – они прогнили.

Дорогие мои читатели, я советую вам заглянуть в новую книгу https://litmarket.ru/books/vsyo-v-azhureОна всегда была одним из моих любимых авторов, и я с нетерпением жду каждую проду.))

Уж попали, так попали. Причём все, включая автора. (Шутка.) Просто впервые получилось так, что родилась история, которая складывается сразу о трёх попаданских судьбах одновременно. И двое из героев - весьма неслабые личности, способные в любой момент изменить ход событий. ХЭ - наше всё, но какими путями придут к нему герои - большой вопрос. Хорошо, что в помощь этим двум упёрто-волевым кадрам дана третья - светлая, добрая, любимая и катастрофически наивная душа. Или они ей? В общем, всё будет хорошо, а каким уж манером - посмотрим.Выкладка глав 5 дней в неделю

сильные герои, бытовое фэнтези, любовьморковь))

Глава 9

Глава 9

МАРИ

Первые дни я немного боялась выходить из дома – пугали встречи с соседями, которые легко могли догадаться о моих «провалах» в памяти. Нервировала местная растительность – некоторые расцветки были ну совсем уж не земные.

Впрочем, находиться в доме мне тоже было неприятно. Раздражал убогий быт и отсутствие столь привычных удобств. Не было нормально мыла, крема и шампуней. Не было нижнего белья. Да что там белья, даже обуви не было.

Посуду Нерга мыла в глубокой миске одной и той же водой всю, а потом насухо протирала тряпкой. Конечно, в пальцах она не скользила, но считать ее чистой после этого можно было только условно. Я с трудом перебарывала чувство брезгливости. Иногда мне казалось, что Нерга не то, чтобы прямо догадывается о моем «вселении» в тело, но что-то такое начинает подозревать. Это меня пугало.

Она охотно отвечала на все мои вопросы, но даже то, что именно я спрашивала, удивляло и настораживало ее. Да и не на все она могла ответить. Конечно, простые бытовые вопросы типа: «Как зовут соседку?», «Как называется растение?», «Как называется рыба?», отторжения у нее не вызывали. Она отвечала просто и спокойно, чуть сожалея о моей нарушенной «памяти».

Зато объяснить мне толком, что такое стая она так и не смогла.

По ее словам в городе стай не было. Появились они не так и давно, лет двадцать назад, но она совершенно не представляла, откуда появились сарты, кто их назначил и почему их все слушаются.

Сарты – это руководители стай, и Нерга так и не смогла мне объяснить выборная это должность или наследственная. Я путалась в непонятных мне реалиях мира, а она, похоже, испытывала уже некое раздражение от моих бесконечных вопросов.

Странный социум, существовавший за дверями нашего дома, поражал какой-то нелепой бестолковостью и неорганизованностью. Не было никаких опознавательных знаков, подтверждающих принадлежность к стае. Не было и документов. Слово «бумага» в моем лексиконе присутствовало, но когда я попыталась добиться от женщины ответа, она только удивленно хлопнула себя руками по полным бедрам и растерянно сказала:

-- Да что ты, Мари, деточка, и впрямь с ума сошла? Откуда же здесь, на окраине какая-то там бумага? Мы ведь, чай, не городские!

На третий день я напросилась в помощницы к Нерге – мне было неловко есть в ее доме, ничего не отдавая взамен. И я видела, что она любит и жалеет меня. Точнее, конечно, не меня, а свою дочь. Судя по всему, прежняя Мари и так помогала матери, потому через пару дней мы с утра отправились в прачечную.

Надо сказать, работа была совершенно адская. Недалеко от нашего дома, примерно на том же уровне, был поставлен длинный щелястый сарай, в котором постоянно топили несколько печей. Рядом с сараем протекал небольшой каменистый ручей, не слишком глубокий, но порожистый. Часть берега была покрыта деревянным настилом. На нем, задрав пятые точки кверху, на коленях стояли женщины и полоскали белье в ледяной горной воде. Здесь его почти не терли руками, а кипятили в огромных чанах с раствором щелочи.

На торцах сарая были широкие, постоянно открытые двери с обеих сторон. По этому длинному коридору постоянно гуляли довольно прохладные сквозняки, от печей несло жаром, над бачками клубились едкие испарения…

Сидеть и отдыхать было некогда. Я с каким-то ужасом смотрела на крупных массивных женщин, из которых моя мать была, пожалуй, самой мелкой и пожилой. Целыми днями я таскала воду в тяжеленных ведрах, колола и закидывала дрова в ненасытную печь, помогала Нерге снимать неподъемные бачки и полоскала белье в ледяной воде.

К вечеру ломило все тело, гудели ноги, кожу на руках и лице пощипывало от осевших за день щелочных испарений. Здесь же во много рядов были натянуты веревки, где развешивалось выстиранное белье. Высохшее складировалось в огромные корзины с двумя ручками, и их шустро утаскивали молодые мальчишки из стаи гладильщиков.