Самая страшная книга 2023

Чувствуя себя абсолютно по-идиотски, Жилин инстинктивно отступил и вжался в стену. Брезгливо подумал: «Еще и горбатая», словно, кроме горба, его все устраивало. А уборщица согнулась в три погибели на манер гюговского Квазимодо и, взглянув на Жилина, жалобно выдавила:

– Ни магу тирпет.

Она схватила свою спецовку и торопливо закусила рукав, когда горб вдруг шевельнулся. Уборщица взвыла и скрутилась в комок. Тощие обвисшие груди прижались к коленям, лицо исказилось невыносимой мукой, серые зубы болезненно оскалились. Горб шевельнулся снова, наливаясь – ему явно хотелось чего-то большего.

– Глюки. Просто глюки. От таблеток, – задыхаясь, прошептал Жилин и, не переставая таращиться на скрюченную уборщицу, застучал наугад по всем кнопкам сразу.

– Але. Да. Я же сказала – мастер идет, – включилась диспетчер. Прозвучало это довольно пьяно.

Горб тем временем с нарастающей силой рвался наружу. Яростно бился под кожей, а та все натягивалась и натягивалась, пока наконец с хрустом не лопнула. Уборщица снова взвыла, не разжимая зубов, и из ее спины плюхнулся на пол сгусток плоти. Зашевелился, задергался, разбухая и обрастая очертаниями.

Тут Жилин уже не выдержал и зажмурился. Застыл, будто перепуганный ребенок, с ужасом вслушиваясь, как что-то гадко чавкает, сипит, хрипит и булькает. И совсем уж диким в сочетании с этими мерзкими, болезненными звуками показался голос диспетчерши. Она, похоже, забыла выключить связь и теперь игриво, с придыханием убеждала кого-то в динамике, что «не такая».

Когда Жилин решился открыть глаза, уборщиц в лифте было две, и обе торопливо одевались. Одна, с окровавленной спиной – в свое, разбросанное. Другая, поблескивающая слизью – в одежду из пакета. Точно такие же штаны, шерстяную кофту и спецовку с наименованием жилконторы.

– Ни нада… – начала первая.

– Пажалста, – попросила вторая.

– …никаму гаварит.

– Это…

– …ниабхадимаст.

– Па-другома…

– …ни справитса.

– Не скажу, – буркнул Жилин, опасливо переводя взгляд с одной на другую.

Теперь, когда обе оделись, очень хотелось убедить себя, что они просто близняшки. Самые обычные близняшки.

– Не скажу, – повторил он. Чуть подумал и добавил: – А вы окна не открывайте. Суки.

С потолка вдруг хлынула жгучая, кислая жижа. Жилину ошпарило глаза, он вскрикнул, поперхнулся и потерял сознание.

9

«Белый снег, серый лед…»

«Прям ледом пакрылас?»

«Здоров, не хвор, а хвор – не приговор».

«Вакцинировалась и хожу себе спокойно… А вот деда моего не заставишь…»

«А над городом плывут облака…»

«Мне нормальная помощь нужна. Нормальная, понимаешь?»

«У вас кредитный рейтинг – красный».

«А я вот читал, что в Израиле…»

«…По имени Солнце».

«Девятый вал, а за ним надежда».

«Ириша на кладбище».

«Надежда».

«На кладбище».

«Надежда».

«Белый снег, серый лед…»

Поначалу Жилин даже не понял, что у него звонит мобильный. Решил почему-то, что песня играет по радио. А когда сообразил и рванулся рукой в карман, телефон уже затих. Номер был незнакомый. Жилин торопливо перезвонил – тишина. Ну то есть буквально тишина – ни гудков, ни сообщения о том, что «абонент не абонент». Ирка, наверняка Ирка.

Жилин стоял, прислонившись к какой-то двери, а когда всмотрелся, понял, что это дверь его собственной квартиры. Отпер ключом и, рассеянно почесывая затылок, вошел. На куртке обнаружились следы рвоты, во рту отдавало кислятиной. Значит, его просто вырвало в лифте и все?

«Таблеточки сильные принимаете – побочечки могут выскакивать».

– Таблеточки сильные, – повторил Жилин вслух и неожиданно понял, что будет делать дальше.

Не подумал, не предположил, даже не решил, а именно понял. В мыслях все уже было сделано, со всем покончено, и теперь оставалось только повторить это на практике.

Жилин стремительно прошагал в кухню. Из холодильника достал непочатую бутылку водки, из аптечки – пузырек антидепрессантов. Водку открыл и выковырнул ножом дозатор, а таблетки растолок массивным гранитным пестиком и высыпал получившийся порошок в бутылку. Коротко покосился на стену – ледяная.

Ну ничего, ничего. Скоро все кончится. Не будет ни льда, ни амитриптилинчика. В Израиле все подлечат. Хотя при чем тут Израиль? Все это ради Ирки. Только ради Ирки.

Жилин несколько раз встряхнул бутылку, размешивая порошок. Наступало время встречать Новый год.

10

– Олежка! Пришел! Вот молодец! Дед, у нас гости! Ну заходи, не стой! Дед, Олежка пришел! – Баба Люба радостно засуетилась в дверях, а потом выглянула на лестничную клетку и с тревогой спросила: – А барышня где ж?

– Да вот никак созвониться не можем.

Жилин вошел внутрь и тут же мысленно поклялся дышать только ртом – в квартире даже сквозь маску воняло просто невероятно, аж глаза слезились.

– Созвониться не можем. Она позвонила, я взять не успел. Теперь я звоню, она не берет, – в доказательство он вытащил мобильный и показал старухе историю звонков.

– Олежка, так у тебя ж он выключен.

– Да? – Жилин рассеянно повертел телефон в руках, разглядывая черный экран. – Разрядился наверно, а я не заметил.

– И у меня, – с готовностью закивала баба Люба, – и у меня такое без конца случается. Чего-то не заметишь, перепутаешь, а потом смотришь и думаешь – вот же дура ты старая, Никитишна! Щас вон в студень заместо яиц скорлупу положила, сижу теперь вылавливаю. Студень, конечно, вчера надо было варить, а так я запамятовала про Новый год, сегодня спохватилась. Ну ничего – как супчик похлебаем, верно?

– Верно, верно, – согласился Жилин. Он взмахнул зажатой в руке бутылкой водки и заговорщически понизил голос. – Я тут беленькой захватил, чтоб с вашим дедом отметить. Надеюсь, не откажет. Как его, кстати, по имени-отчеству?

– Да какое там отчество?! Деда Вова и все. А насчет беленькой… Ну не знаю. Предложи, конечно, только он у меня больше как-то сладенькое любит. Вот йогурт малиновый сегодня кушал.

– А мы с ним выпьем горькой, чтоб стало сладко, – неуклюже пошутил Жилин, и старуха радостно рассмеялась.

– Ладно, иди-иди, поздоровайся, – она подтолкнула его в сторону комнаты, – а я пока на кухне салатики дорежу.

Амитриптилин с алкоголем, особенно крепким, категорически не сочетался. Жилин знал, что сам-то он сдюжит. В конце концов, «два метра в длину, метр в ширину, чисто шкаф», как любила повторять Ирка. Но вот старику практически гарантировался инсульт. А дальше либо смерть на месте, либо госпитализация в новогоднюю ночь – прямо в лапы пьяных усталых врачей. Да и вездесущий ковид для непривитого деда никто не отменял.

Жилин понимал, что все эти страшные мысли не его, чужие, а сам он будто думал их со стороны. Тем легче было сделать вид, что все нормально. Притвориться доброжелателем и втереться в доверие к старику.

– Здрасьте, деда Вова, – бодро начал Жилин еще из коридора. – Давно хотел с вами познакомиться. А меня Олегом зва… – Он растерянно застыл в дверях с окоченевшей на губах улыбкой и застрявшим в горле «ть».

Свет в комнате не горел. Только гирлянда бешено мигала то красным, то зеленым, то синим, освещая сидящего в кресле старика. Освещая его пустые глазницы, и безжизненно приоткрытый, будто оплавленный рот, и едва держащийся на своем месте нос, и просвечивающие сквозными ранами щеки.

Окно было нараспашку, в комнате стоял мороз, поэтому тучи жирных мясных мух пребывали в некоей дреме – сидели, облепив стены, и время от времени прыгали с места на место или падали вниз. От вони мороз, впрочем, не спасал. Забывшись, Жилин случайно вдохнул носом и пошатнулся, чуть не потеряв сознание. К горлу прилила тошнота. Бутылка выпала из руки, стукнулась об пол, но не разбилась.

– Что ж ты, Олежка?! Раскокаешь! – воскликнула баба Люба, ловко протиснувшись в комнату. – А ты, дед, сидишь, как не у себя дома! Новый год вот-вот. Телик включай!

Она вытащила из-под руки старика пульт, щелкнула по кнопкам. Экран вспыхнул, и на всю комнату запело что-то задорно-праздничное.

– Страсть как любит всякие программы, – старуха весело ткнула пальцем в сторону телевизора. – Особенно Малахова. Сядет, уставится, не оттащишь. Ой, да что ж это я, дура старая?! – Она хлопнула себя ладонью по лбу. – Деда ж надо в порядок к застолью привести. Как Новый год встретишь, так и проведешь. Верно, Олежка? Щас приду, щас приду.

– Глюки, – прошептал Жилин. – Просто глюки. От лекарств.

Баба Люба тем временем вернулась, держа в руках небольшую миску и столовую ложку. Прошла в комнату, наклонилась к трупу, расстегнула надетые на нем рубаху, брюки и старательно заскребла ложкой по телу, скидывая что-то в миску. Продолжалось это, наверное, добрых пять минут. Мухи сонно гудели, снег залетал в открытое окно, снаружи трещали петарды, из телевизора звезды шоубиза наперебой желали всего наилучшего.

– Во, видал! – Старуха вернулась к Жилину и сунула миску ему под нос. Внутри копошились опарыши вперемешку с кашеобразной гнилой плотью. – Приходится эти штучки убирать. Ну а что сделаешь? Старость не радость. Это щас их еще поменьше стало. – Она тряхнула миской с опарышами. – Раньше жуть как много было, а теперь уже не так. Значит, стало быть, на поправку дед пошел, да? И вот проветриваю – тоже помогает. Как ведь говорят? Солнце, воздух и вода.

Старуха расхохоталась, Жилин тоже засмеялся. Засмеялся и тут же забыл, что заставило его смеяться. Рассеянно почесал затылок, покрутил в руках бутылку водки, отвинтил крышку, сделал несколько глотков. Горькая! Чуть подумал и отхлебнул еще.

– Да куда ж ты?! – возмутилась баба Люба. – Раньше времени-то! И деду не предложил. Дед! Водочки с нашим гостем выпьешь?

Она подошла и наклонилась ухом к самому рту трупа, напряженно прислушиваясь.

– Что говорит? – глухо спросил Жилин.

– Что? – Старуха на миг растерялась, часто заморгала честными голубыми глазами, но тут же нашлась. – А что тут говорить? И так ясно. Сначала нужно президента послушать, а потом уже пить эту вашу отраву. И окошко пока закрой, Олежка. А то тебя вон уже от холода всего колотит. Закрой, закрой совсем.

Жилин осторожно, стараясь не тревожить мух, прошел через комнату. У окна, подставив лицо обжигающему ледяному ветру, снова хлебнул водки. Всмотрелся вдаль и за домами, за фейерверками, за стеной снегопада увидел исполинскую волну. Почти не удивился и не испугался, а скорее обрадовался – наконец-то!

– Олежка. А я все правильно делаю?

Прозвучало робко, боязливо, и Жилин представил, как старуха смотрит ему в спину своими честными голубыми глазами. Кивнул не оборачиваясь.

– Правильно.

Волна приближалась, набегала. Неслась, уничтожая все на своем пути, сотрясая землю, круша дома, заглатывая взмывающие в небо фейерверки. Гигантский хищный гребень яростно пенился, будто зараженный бешенством. В комнате погас телевизор, потухла гирлянда и даже мухи зашевелились, почуяв неладное. А Жилин расставил руки в стороны, встречая волну и собираясь обнять ее, как старого приятеля.

На губах уже играл вкус моря, гул разъяренной воды нарастал, давил на уши, распирал изнутри, становясь невыносимым. И последнее, что удалось расслышать, было:

«Белый снег, серый лед…»

«Белый снег, серый лед…»

0

«Белый снег, серый лед

На растрескавшейся земле…»

– Жилин…

– Толька, молчи. Береги силы.

– Жилин… а как…радио… уцелело?

– Молчи, говорю. Не знаю, как. Советское, наверно, еще. Взрывоустойчивое.

– Жилин… не смеши… не могу… смеяться.

– Не смейся. И не говори. Береги силы. Тебе крепко досталось.

– Жилин… а ты… как?

– Я ничего. Нормально. Только башка гудит.

– Не храбрись… Ты… блевал… только… что.

– Поблевал и перестал. Молчи, Толька. Заткнись наконец. Потерпи, к нам уже летят.

– Жилин… а я… на море… хочу.

– Поедешь. Еще поедешь. Только молчи.

– Знаешь… сесть… на берегу… и рисовать… как… Айвазовский… Девятый… вал… Волна… а за ней… солнце… надежда…

– Нарисуешь еще, Толька, все нарисуешь. И получше Айвазовского. Все еще наладится.

– Я… знаю… Жилин… наладится… обязательно… нала…

Дмитрий Карманов. Колпашевский обрыв

30 апреля 1979 года, город Колпашево, Томская область

– Труп, – подтвердил Ушков.