Напоминание о нем

Мы с Романом работали тут вдвоем, пока не придут Мэри Энн и Рейзи. Бар понемногу наполнялся, и я не мог уделять ей столько внимания, сколько хотел бы, то есть все. И я старался отвлекаться настолько, чтобы ей не показалось, что я собираюсь занять ее территорию.

Едва она допила кофе, мне захотелось спросить, что ей принести, но я заставил ее просидеть над пустой чашкой добрых минут десять. А может, и все пятнадцать, до того как снова подошел к ней.

Занимаясь своими делами, я исподтишка посматривал на нее. Ее лицо казалось настоящим произведением искусства. Мне бы хотелось, чтобы ее портрет висел на стене где-нибудь в музее и я мог бы стоять и смотреть на него столько, сколько хочу. Но вместо этого я украдкой поглядывал в ее сторону, восхищаясь тем, насколько те же самые черты, что составляют все лица в мире, на этом лице выглядят гораздо лучше.

Люди редко приходят в бар в начале выходных так небрежно одетыми, но она совершенно не принарядилась. Она надела выцветшую футболку и джинсы, но зеленый цвет настолько безупречно подчеркивал зелень ее глаз, словно она долго подыскивала майку безупречного оттенка, хотя я был совершенно уверен, что она вообще об этом не думала. Ее волосы были темно-рыжими. Ровного, яркого цвета. Одной длины, точно до подбородка. Она то и дело запускала в них руку, и всякий раз, как это происходило, казалось, что она сейчас сложится пополам. И от этого мне хотелось выйти из-за стойки, поднять ее со стула и обнять.

Что с ней?

Я не хотел этого знать.

Мне не нужно этого знать.

Я не встречаюсь с девушками, которые приходят в мой бар. Я дважды нарушал это правило, и дважды от этого получался один только геморрой.

Кроме того, в этой девушке было нечто пугающее. Я не мог определить, что именно, но, когда я разговаривал с ней, слова застревали у меня в глотке. И не потому, что она так уж потрясла меня, нет, возникало нечто неуловимое, как будто мой мозг предупреждал меня не связываться с ней.

Красный флаг! Опасность! Прекрати!

Но почему?

Когда я протянул руку за ее кружкой, мы встретились взглядами. Она сегодня больше ни на кого не посмотрела. Только на меня. Я должен был бы быть польщен, но меня это напугало.

Я профессионально играю в футбол и владею баром, но меня испугал взгляд хорошенькой девушки. Это достойно описания в «Тиндере». Играет за «Бронко». Владеет баром. Боится взглядов.

– Что-нибудь еще? – спросил я.

– Вина. Белого.

Не так легко владеть баром и оставаться трезвым. Я бы хотел, чтобы все были трезвыми, но мне нужны клиенты. Я налил бокал вина и поставил перед ней.

Я остался неподалеку, притворяясь, что вытираю бокалы, причем сухие со вчерашнего дня. Я заметил, как она медленно сглотнула, глядя на бокал, как будто ощущала неуверенность. Этого краткого мига колебания или сожаления хватило, чтобы я подумал, что у нее, наверное, проблемы с алкоголем. Я всегда могу сказать, что люди борются за трезвость по тому, как они смотрят на свой стакан.

Алкоголикам трудно пить.

Но она не пригубила вино. Она понемногу пила колу, пока та не кончилась. Я протянул руку за пустым стаканом одновременно с ней.

Когда наши пальцы соприкоснулись, я ощутил, что у меня в груди застряло еще что-то, кроме слов. То ли несколько ударов сердца. То ли начинающееся извержение вулкана.

Ее пальцы оторвались от моих, и она опустила руки на колени. Я забрал у нее пустой стакан от колы и полный стакан вина, а она даже не взглянула, не спросила зачем. Только вздохнула, словно испытала облегчение, что я убрал вино. Зачем тогда она его заказала?

Я снова налил ей колы и, пока она не смотрела, вылил вино в раковину и ополоснул бокал.

Она отхлебнула колы, но больше не смотрела на меня. Может, я огорчил ее.

Роман заметил, как я смотрю на нее, оперся локтем о стойку и спросил:

– Развод или смерть?

Роман любит угадывать, почему люди приходят в одиночестве и выглядят так, словно они не в себе. Но не было похоже, что эта девушка пришла сюда из-за развода. Обычно женщины отмечают это, приходя в бар с толпой подруг, обмотанных лентами с надписью «Бывшая».

Девушка выглядела печальной, но не настолько, чтобы это можно было назвать скорбью.

– Думаю, все же развод, – сказал Роман.

Я не ответил. Мне казалось неправильным угадывать причину ее печали, я надеялся, что это не развод, не смерть и даже не неудачный день. Мне хотелось ей только хорошего, потому что, казалось, у нее давным-давно не бывало ничего хорошего.

Занявшись другими посетителями, я перестал смотреть на нее. Я так поступил, чтобы не мешать ей, но она использовала эту возможность, чтобы оставить на стойке деньги и ускользнуть.

Я несколько секунд смотрел на пустой барный стул и десятку чаевых. Она ушла, а я не знаю ее имени, ее историю, не знаю, увижу ли ее снова, и вот он я – кинулся через весь бар, насквозь, в главный выход, через который она только что вышла.

Когда я выбежал на улицу, небо полыхало. Я прикрыл глаза ладонью, забыв, каким ярким бывает свет, если выйти из бара до наступления темноты.

Когда я заметил ее, она обернулась. Она стояла метрах в пяти от меня. Она не заслоняла глаз, потому что солнце светило за ее спиной, освещая ее голову, точно нимбом.

– Я оставила деньги на стойке, – сказала она.

– Знаю.

Мы молча смотрели друг на друга. Я не знал, что сказать. Просто стоял там как дурак.

– Тогда что?

– Ничего, – сказал я. Но тут же пожалел, что не сказал Все.

Она смотрела на меня. Я никогда так не делаю, я не должен так делать, но я знал, что если дам ей уйти, то не смогу перестать думать о печальной девушке, оставившей мне десятку, хотя мне казалось, что она вообще не может позволить себе чаевые.

– Вы должны вернуться сюда в одиннадцать.

Я не дал ей шанса отказать мне, объяснить, почему она не может этого сделать. Я вернулся в бар, надеясь, что мое требование заинтересует ее достаточно, чтобы она вернулась вечером.

5

Кенна

Я сидела на надувном матрасе, держа своего безымянного котенка и перечисляя себе все причины, по которым не должна возвращаться в тот бар.

Я вернулась сюда не для встреч с парнями. Даже такими красивыми, как этот бармен. Я тут ради своей дочери – и все.

Завтра важный день. Завтра мне нужно быть сильной, как Геркулес, но этот бармен, убрав мое вино, нечаянно заставил меня ощутить слабость. Уж не знаю, что такое он разглядел в моем лице, что заставило его забрать мой бокал. Я не собиралась пить вино. Я заказала его, только чтобы посмотреть на него и ощутить аромат, а потом уйти, чувствуя себя сильнее, чем в ту минуту, когда я пришла.

А теперь я нервничала, потому что он заметил, как я смотрела на вино, и по тому, как он забрал бокал, было понятно – он решил, что у меня проблемы с алкоголем.

Но нет. Я много лет не притрагивалась к спиртному, потому что всего один вечер выпивки, смешанной с трагедией, разрушил последние пять лет моей жизни, и эти годы привели меня обратно в этот город. А здесь мне не по себе, и успокоить себя я могу единственным способом – постараться вести себя так, чтобы чувствовать, что все еще контролирую свою жизнь и свои поступки.

Вот почему я не собиралась пить это вино, черт побери.

Теперь я буду плохо спать ночью. Я просто не могу считать, что контролирую события, потому что он заставил меня почувствовать себя ровно наоборот. Если я хочу хорошо выспаться, мне нужно снова отказаться от чего-либо, чего мне хочется.

Или кого-либо.

Я очень-очень давно никого не хотела. С тех пор, как встретила Скотти. Но бармен был крутым, и у него отличная улыбка, и он варил прекрасный кофе, и он уже пригласил меня вернуться, так что очень даже просто прийти – и отказать ему.

И тогда я хорошо высплюсь и буду готова утром встать и встретить самый важный день в своей жизни.

Я пожалела, что не могу взять с собой котенка. Поддержка мне не помешала бы, но котик спал на новой подушке, которую я уже купила.

Я купила немного. Надувной матрас, пару подушек и простыней, сыра и крекеров, корм и наполнитель для котенка. Я решила, что буду жить в этом городе только временами. Пока я не буду знать, что принесет завтрашний день, нет смысла тратить деньги, которые я зарабатывала и копила целых полгода. У меня и так уже осталось немного, и поэтому я решила не вызывать такси.

Я вышла из квартиры, чтобы пойти в бар пешком, но на сей раз не взяла с собой ни сумку, ни блокнот. Мне понадобятся только права и ключ от квартиры. От нее до бара километра три, но дорога хорошо освещена, а погода хорошая.

Я немного беспокоилась, что кто-нибудь сможет узнать меня в баре или даже по дороге туда, но я выглядела совершенно не так, как пять лет назад. Раньше я сильнее беспокоилась о своей внешности, но пять лет тюрьмы научили меня не переживать из-за краски для волос, накладных ресниц и искусственных ногтей.

Я не прожила в этом городе достаточно времени, чтобы подружиться с кем-нибудь, кроме Скотти, так что навряд ли меня могут тут узнать много людей. Конечно, они знали, кто я, но, когда по тебе никто не скучал, трудно ожидать, чтобы тебя узнавали на улице.

Конечно, Патрик и Грейс могли бы узнать меня, если бы увидели, но я встречалась с ними только один раз до того, как попасть в тюрьму.

Тюрьма. Я никогда не привыкну к этому слову. Его так трудно произносить вслух. Когда пишешь буквы одну за другой на бумаге, они не выглядят так ужасно. Но когда произносишь вслух «тюрьма», это какой-то кошмар.

Когда я думаю о том, где провела последние пять лет, я предпочитаю называть это про себя – заведение. Или я думаю об этом времени – Когда меня тут не было – как-то так. Я никогда не привыкну говорить «Когда я была в тюрьме».

Но на этой неделе, когда я стану искать работу, мне придется сказать это. Меня спросят: «Вас когда-нибудь осуждали за преступления?» И мне придется отвечать: «Да, я провела пять лет в тюрьме за непредумышленное убийство».

И они либо наймут меня на работу, либо нет. Скорее всего, нет.

Для женщин даже там, за решеткой, существуют двойные стандарты. Когда женщина говорит, что сидела в тюрьме, люди сразу думают дрянь, шлюха, наркоманка, воровка. А когда мужчина говорит, что был в тюрьме, к этим отрицательным качествам сразу добавляются какие-то символы крутизны типа дрянь, но крутой, наркоман, но классный, вор, но симпа- тичный.

Да, у мужика тоже остается стигма, но женщине никогда не удается обрести и стигму, и символ крутизны.

Судя по часам на здании ратуши, я вернулась в центр города в одиннадцать тридцать. Надеюсь, он еще будет там, хоть я и опоздала на полчаса.

Днем я не обратила внимания на название бара, возможно, потому что было светло и я удивилась, что это больше не книжный. Но там, над дверью, висела небольшая неоновая вывеска «У Уарда».

Я помедлила, прежде чем зайти. Мое возвращение так или иначе подаст этому парню сигнал. А я вовсе не уверена, что хочу его подавать. Но альтернатива-то одна: возвращаться обратно в эту квартиру и оставаться наедине со своими мыслями.

А я за последние пять лет провела достаточно времени с ними наедине. Я тосковала по людям, и шуму, и всему тому, чего у меня не было, а моя квартира немного напоминала мне тюрьму. Там тоже было тихо и одиноко.

Я открыла дверь бара. Там было громче, темнее и больше накурено, чем раньше. Пустых мест не оказалось, так что я протолкалась сквозь толпу, нашла туалет, подождала в коридоре, подождала снаружи, еще потолкалась. Наконец, один из столиков освободился. Я прошла через зал и села там одна.

Я смотрела, как бармен скользит за стойкой. Мне нравилось, каким он казался беззаботным. Двое парней начали ссору, но он нисколько не взволновался – просто указал им на дверь, и они вышли. Он часто так делал. Просто указывал на что-то, и люди делали то, что он им указывал.

Глядя на другого бармена, он указал на двух посетителей. Бармен подошел и рассчитался с ними.

Он указал на пустую полку, одна из официанток кивнула, и через несколько минут полка была заполнена.

Он указал на пол, и второй бармен исчез за дверью, появился со шваброй и вытер пролитое.

Он указал на крючок на стене, и другая официантка, беременная, беззвучно выговорила «спасибо», повесила туда фартук и ушла домой.

Он указывал, и люди делали, и вот наконец прозвенел звонок, и пришло время закрытия. Люди стали уходить. Никто больше не заходил сюда.

Он не взглянул на меня. Ни разу.

Я стала сомневаться, зачем пришла. Он казался занятым, может быть, я его не так поняла. Я просто решила, что, когда он сказал мне вернуться сюда, он что-то имел в виду, но, может быть, он говорит так всем посетителям.

Я поднялась, думая, что мне, вероятно, тоже стоит уйти, но когда он увидел это, то указал мне. Простое движение пальца, показывающее, чтобы я села, – и я села.

Я порадовалась, что интуиция меня не подвела, но чем меньше народу оставалось в баре, тем больше я нервничала. Он считает, что я взрослая женщина, но я не ощущала себя взрослой. Я – двадцатишестилетний подросток, неопытный, начинающий все сначала.

Может, я и не права, раз пришла сюда. Думала, просто приду, пофлиртую с ним и потом уйду, но он был бóльшим соблазном, чем самый навороченный кофе. Я пришла, чтобы отказать ему, но представления не имела, что он будет указывать тут весь вечер и что он будет указывать мне. Я не знала, что это так сексуально.

Интересно, пять лет назад я бы тоже так подумала или теперь любой мужчина может настолько легко понравиться мне?

К полуночи нас осталось только двое. Все остальные ушли, дверь заперли, он нес на кухню поднос с пустыми стаканами.

Я подтянула к себе коленки и обхватила их руками. Я нервничала. Я приехала в этот город не затем, чтобы встретить парня. У меня гораздо более важная цель. А он, похоже, может сбить меня с пути, только указав пальцем.

Но я же только человек. Людям нужна компания, и, хоть я и вернулась в этот город не ради встреч с другими людьми, на этого парня трудно было не обратить внимания.

Он вышел из двери уже по-другому одетый. На нем больше не было бордовой рубахи с воротником и закатанными рукавами, как на других работниках. Он надел белую футболку. Так просто – и так изысканно.

Он улыбнулся, подойдя ко мне, и я почувствовала, как от этой улыбки мне стало тепло, словно меня укрыли одеялом.

– Ты вернулась.

Я постаралась казаться невозмутимой.

– Ну, ты же просил.

– Хочешь чего-нибудь выпить?

– Нет, спасибо.

Он провел рукой по волосам, откидывая их назад и глядя на меня. Он выглядел довольно воинственно, и, хоть я и не Швейцария, все равно подошел ко мне. И сел рядом. Совсем рядом. Мое сердце часто забилось, даже чаще, чем когда Скотти много лет назад подошел к моей кассе в четвертый раз подряд.

– Как тебя зовут? – спросил он.

Я не хотела, чтобы он знал мое имя. С виду ему было столько же лет, сколько могло бы исполниться Скотти, будь он жив. Это означало, что он может узнать мое имя или меня или помнить, что тогда случилось. Я не хотела, чтобы меня кто-то знал, или вспомнил, или предупредил Ландри, что я приехала сюда.

Это не маленький, но и не такой уж огромный город. Мое присутствие недолго останется незамеченным. Но мне нужно пробыть незамеченной достаточно долго, так что я немного соврала и назвалась ему своим средним именем.

– Николь.

Я не спросила, как зовут его, потому что мне все равно. Мне это не понадобится. Я никогда больше сюда не вернусь.

Нервничая от такой близости к кому-то другому, я начала теребить прядь своих волос. Мне казалось, я совсем забыла, что надо делать, и у меня вырвалось то, что я пришла сказать:

– Я не собиралась его пить.