Голые мозги, кафельный прилавок

Главными были две фотографии. Рэя-Дюшана и фактически парная Sophie Ristelhueber. Она сфотографировала с самолета кувейтскую пустыню, по которой ездили американские танки, воевавшие с Хусейном в 1991-м. Тут главное (сообщал пресс-релиз) – reversal of scale, реверсирование масштаба. Рэй и Дюшан гнали, что сделали фотографию с самолета, а вот и она – фотография с самолета, и это практически тот же вид. Понимала ли сама Ristelhueber? The Gardian она рассказала, что военные следы в песке ее весьма интересовали, она и полетела затем, чтобы их зафиксировать. Но связь с работой Рэя (которую она знала) осознала лишь дома, увидев контактный отпечаток.

Остальные работы в скобках этих двух. А заодно же тут и магия от Гермеса Трисмегиста (Hermes Trismegistus, он же Ἑρμῆς ὁ Τρισμέγιστος, он же Mercurius ter Maximus): «Что наверху – то и внизу, что внизу – то и наверху» (Quod est inferius est sicut id quod est superius, а предполагаемый греческий первоисточник не найден, если существовал). Почему бы тогда не видеть проявления сверхсуществующего в любых историях? 99%, что Рэй и Дюшан («вид с самолета») это имели в виду. Выставка в Лондоне имела успех. Профильные издания откликнулись: Eye magazin, «The joy and sadness of dust»; British Journal of Photography. «A Handful of Dust at Whitechapel Gallery». Но и непрофильные: Financial Times, «A handful of dust: David Campany on his Whitechapel exhibition». The Guardian, «Slain dictators and cities under attack: the photographers telling stories through dust». Почему заинтересовались непрофильные? Куратор Кэмпани раскручивал лирику: пыль как материал и метафора, время, смертность, крушение диктаторов; меланхолия, прах горстями. В его пояснениях пыль as is отсутствовала, она всегда непременно что-то символизирует. Что влекло за собой множество ассоциаций и цитирование Эллиота в рамках общей склонности к литературщине – да, на выставке была и витрина с книжками по теме (не только Эллиот, и Ивлин Во, у него тоже A handful of dust, «Пригоршня праха», ну и другие). В СССР были сборники «Стихи о любви-рабочем-классе-родных-закатах» и прочая паралитература, почему бы и не сборник стихов о пыли? Что-то такое у Кэмпани и получилось. Некоторый тип сознания склонен рассматривать все в тотальном комплекте, вот это о чем.

Причем куратор же работал с готовыми изделиями. Он не организовал художников, чтобы те сделали креатив под его концепт. Работы существовали, у куратора просто возникла тема. Это музейный, вывернутый кураторский подход – не концепт, а тема, принцип выбора работ рационален. Поводом является не искусство как таковое (как могло бы быть в музейном случае: «столько-то лет кругу такого-то»), но внешняя фишка. Допустим, но и там по-разному. «Бетон» 2016-го в Kunsthalle Wien совсем вроде как «Пыль», но в Кунстхалле предъявили пространства, в которых тема фурычит. А здесь пространство одно – разговоров. Не крутить тему так и сяк, но поговорить об этом, намазывая себя на все представленное.

Может, тут цивилизационный перескок: искусство будет составляться из уже существующего и оказавшегося в пределах кругозора? Автор нового типа складывает то, что где-то нашарил, дополнит своими словами – и получится артефакт. Как частные плей-листы на «Ютубе» – у каждого есть автор, он указан. Всякий человек что угодно себе как-то представляет, почему бы ему не оформить это как целое? Он же свяжет по-своему. И если столько публикаций о «Пыли» в непрофильных СМИ, значит, там ощутили что-то социокультурное, пригодное и для их аудитории. В «Гардиан»: The exhibition is… not so much a history of dust in photography as a series of tangential nods to his image, encouraging viewers to make connections («Выставка побуждает зрителя производить соединения-сопоставления»). Словом, найди свои ассоциации. Свяжи через эмоцию. Сделай сам.

Получился пакет «100 важных фотографий про Пыль» для эстетического удовлетворения широкого круга Ценителей Прекрасного и заодно символического присвоения ими (через удовольствие) данных артефактов. Вот и пыль уже тоже отчасти присвоена. Наверху не совсем то, что внизу, даже если и похоже. Но если кто угодно займется своими ассоциациями по любому поводу, то у него каждый раз что-нибудь получится и он составит себе оболочку жизни. Оболочки, сделанные на таком основании, будут похожи и начнут срастаться. Частные плей-листы сходятся и пересекаются, то есть продолжают друг друга по любому поводу; все теперь состоит друг из друга, это уже войлок, и он греет. Ноосфера, конечно.

В самом деле есть множество тематических плей-листов, которые энтузиасты строят на «Ютубе». Они такую функцию – объединительную всего и вся – реализуют, как-то инстинктивно. Например, The Deadly Elegant Dark Cabaret/Folk Song Collection от Wiremux. Playlist: The Hearse Song – Brillig. Rivolta Silenziosa – Humanwine. No More Room – The Scarring Party. Turpentine – This Way to the Egress. Dr. Flynn – Caravan of Thieves. If I Told You Once – Circus Contraption. The Silent – Tragic Tantrum Cabaret. Evil Night Together – Jill Tracy. One More Smoke – Reverend Glasseye. Mr. Green – This Way to the Egress. Rattlesnake – Caravan of Thieves. Two of Us – Curtis Eller’s American Circus. Anywhere – The Scarring Party. Wake Up – Humanwine. Angels in Cages – Caravan of Thieves. The Straight Razor – Cabaret Voltaire. Saint – This Way to the Egress. Hot Potato – Circus Contraption. Death Blues – The Dead Brothers. Graveyard – Devil Makes Three. Sometimes Sunshine – Revue Noir. Revelator – The Scarring Party. Live Through Your Strings – This Way to the Egress. Sugar in My Coffin – Curtis Eller’s American Circus. Плей-лист опубликован 21 декабря 2014 года с припиской Important: This is NOT meant to be a complete dark cabaret band/song list. If you feel I left someone out, check out my previous dark cabaret song collections, both here and on my other channel (Wiremux), you might find your favourite performers there. :) This is just a personal collection of songs that I think go well together. A few classics, some rare songs and gems that I couldn’t find here on youtube. Plus it is a tribute to some of my latest favourite bands. Some songs are closer to dark folk rather than cabaret, and there is a bit of rock too, but they kinda belong to the same atmosphere.

Но там сложнее. Эта Aradne Wiremux, имеющая склонность к кабаре-цирк-дарк-и т. п. стилистике, вряд ли любитель. Схожих подборок у нее много. Dark Cabaret/Vaudeville/Freakshow/Dark Folk Collection. Dark Cabaret Collection – The Jolly Hell Ride. More Femme Dark Cabaret. The Eerie Waltz & Tango Playlist – Dark Cabaret Style. My Mad Love Song Collection. Alternative Cabaret Rock / Punk Cabaret Etc. The Spooky Evil Dark Horror Circus Freakshow Song Collection. The Eerie Wicked Love and Stuff Like That. The Roaring Flapper Playlist. Ах, считаем, что точки между названиями – мелкие капли вишневого/брусничного варенья. Есть даже Cartoon Swing/Jazz Songs Playlist. Подборки не прямолинейные, так Halloween Songs начинаются с I Put a Spell On You (1956, by Jay Hawkins), но не в классическом варианте. Там не ее автор, нежный Screamin Jay Hawkins, не Nina Simone, не Creedence Clearwater Revival, не Annie Lennox, не Bryan Ferry, не Jeff Beck, не Joe Cocker, а не очень-то известные Blackberry Wood (Vancouver, British Columbia, Canada, организовались в 2006-м).

В нынешней ноосфере есть выгоды. В ней все неподалеку, теперь такой Medium, что оперируешь чем угодно, не зная об удаленности. Окружающие – действующие лица твоих историй, что создает компанию; несомненно, это кабаре. Но не как беспросветное веселье, в кабаре стеб есть печаль; кусок угля, ладно, черная перчатка в белой, меловой воде. Или в молоке, потому что это безобразие, когда все упаковывается, употребляется, переупаковывается и употребляется снова. Поэтому и «Dark кабаре», у меня здесь тоже оно.

Так уходишь в нарастающие частности, включаясь через них в некое Всеобщее (да, это мутная фраза). Начинаешь сочинять в холодном отношении к действительности, но зацепишься за что-то – и тебя начнет сносить, превращать в эмоциональный автомат. Слово за слово, копипаст, еще копипаст: разумеется, по делу, это должно быть здесь, но постепенно заходишь в тему и уже подлежишь ее гравитации. Как если бы катящийся шар всосал Китона внутрь при – даже легком – соприкосновении. Тут, допустим, звук причмокивания.

Шары, это серьезно. Например, книга о нью-йоркских небоскребах (Колхас, Delirious New York, там и о них) не просто история небоскребостроительства, но описывает некий, уже почти древний организм, обладающий отчетливой субъектностью. Выглядит так, будто сначала возник именно этот организм, он-то и произвел строения на Манхэттене. Но не осознавали же исходные застройщики и архитекторы эту тему во всей ее мыслимой совокупности. Это уже после возникли «Небоскребы как таковые», шар. Или шар «Поэзия Серебряного века». Существует сама по себе, неважно, какие имена внутри, а что это было тогда? Что-то такое, что теперь называется так. Уже все равно, что именно там внутри. Или «Эпоха Минь», кто тут – вне Китая – знает имена и даты, но шар «Эпоха Минь» в наличии для многих. Но это если со стороны, а когда внутри шара? А там так, сяк, такие разветвления и что угодно, но все видно только внутри шара с этим названием, оно и создало границу. Вот жанр кабаре. А внутри шара отдельная жизнь, как в метро вошел. Или в бассейн, еще только в здание – уже пахнет сыростью и бассейном. Этакий шар, и совершенно не имеет значения, кто как умеет плавать или с какой целью зашел вообще.

Кафе «Джинн» – тоже. Неведомые шнуры чьих-то намерений, обстоятельств, чувств и физических действий сначала образовали эту позицию жизни, зацепившись друг за друга, а теперь и оплетают всякого пришедшего туда. Как когда-то при увеличении черно-белой фотографии в газете становился виден растр – теперь тут можно почти увидеть, как разноцветные гибкие жгуты организуют тебя здесь, в данный момент. Так, сущая ерунда, они слабые, мало ли что намалевано на стенах, а и не намалевано, просто что-то торчит, предполагая какие-то ответные реакции или и не предполагая. Но сейчас есть только они. Много, наверное, историй раскручивалось перед этой картинкой, ну или люди приходили со своими историями; чихали, разливали под столом или не скрываясь, гоготали, отправлялись отсюда в приключения (сейчас, например, можно записать, о чем говорят за соседним столом, – уже появились бы и персонажи, и даже диалог – а зачем?). Или – глядя в окно – собачка идет по улице и с какой-то, не так чтобы именно целью, но в какой-то гармонии с ней – рядом стена такого-то цвета. Да и гармония необязательна, а просто собака, улица, стена. Собачка идет почему-то, стена такого цвета по другой причине, но они склеились и теперь тут совместно. Плюс еще эти мысли о них, так все и собирается на непересекающихся основаниях. Сошлись здесь, как если бы девица с картины именно их приглашала внутрь своей отчасти вытянутой рукой, заранее радуясь тому, что вот-вот сюда придут улица, стена, собачка, мысли обо всем этом – и что-нибудь да затеется.

Рынок

Значит, тут работает какая-нибудь машинка. И ее можно к чему-нибудь применить. Если здесь все происходит при ее посредстве, то с ее помощью можно произвести и что-то еще, не так ли? Это будет интереснее, чем очередной кусок войлока или даже удовольствие от Произведения Искусства. Что-либо, что не получится трактовать однозначно. Сначала взять/выделить из себя произвольные жгуты, скрутить их каким-нибудь образом, а они станут чем-то новым, непонятным. Также бывают и готовые штуки, которые не имеют однозначной трактовки, как женщина с голым пупком на стене. Что-то собравшееся, но полностью непонятое. Или же что-то недоделано, и вышла конструкция, которая не означает ничего практического. Но такую можно доделать у себя в уме (что я и производил в кафе), а делать надо новую, собирая из того-сего, оставляя в ней щель, которая не даст осознать получившийся объект прагматически или же просто в цельности.

Проблема в чем? Связать эти жгуты, получится цельность, и что? Она, составленная, сама собой не оживет. Значит, должна быть щель, которая ее оживит. В ней обнаружится что-то, что оживит.

Упомянутый в подзаголовке рынок: время шло к закрытию. Июль, температура за 30, торговцы почти разошлись, а оставшиеся продавали скрученные шкуры с тонким слоем чего-то жирного поверх внутренней стороны шкур по цене примерно $1 за квадратный метр. В соседнем ряду на белом кафеле прилавка лежали небольшие и оплывшие мутно-желтого цвета мозги. Небольшие, вероятно телячьи, одна единица продукта. Ситуация была понятна, означала ровно то, чем была: телячьи мозги на продажу. Но обращение на них внимания размыкало ситуацию. Жгут, имеющий вид обмякающих мозгов, а также жгут нежного жирового слоя на шкурах среди белого кафеля прилавков внутри большого и пустого павильона предполагали некую дополнительность. Хотели быть чем-то дополнены – иначе зачем обращать внимание на них? Так-то они безо всякого символизма лежали. Дело к закрытию, еще и ремонт в части павильона, во всем присутствовала определенная разомкнутость времени и места, но мозги как-то и сами по себе – вне символических коннотаций – не допускали своего перевода в проходной факт, пусть даже эмоциональный. А как не эмоциональный, когда какие-то полупрозрачные жгуты откуда-то лезут, имея склонность распространиться как по тебе, так и заползти в дырки; оплести изнутри и снаружи тебя и твой ход мыслей. И это происходит наяву, пусть даже пока только намеком. А если есть такое ощущение, то, следовательно, есть и то, что его вызвало. Отдельные, небольшие мозги на кафеле прилавка, белом; чуть-чуть, наверное, теплые; сырые и гибкие на холодном; мягкие мозги на глянцевом кафеле; голые мозги на кафельном прилавке.

Как эту реальность засунуть в историю, что должно ее дополнить? Как такая щель – отсутствие внятной связи ощущения и разложенного на прилавке, да и этой части города, а также жизни как таковой – может быть сделана и представлена, чтобы не свести дело к гладкой завершенности (через, например, эмоциональное – сходящее на нет после выдоха в конце последнего слова высказывание)?

Неопределенные случаи, их описание: такое, такое, такое. Время суток, погода, цвет – допустим, пожарного крана на стене рынка (в разных странах и разных местах они могут быть разными), отчетливая смутность, не попадающая в сетку хорошо-плохо, кисло-солено, грустно-радостно. Но что-то определенное, его ощущаешь конкретно, раз уж уткнулся в стечение, сплетение, узел данных обстоятельств. Узлу недостает еще какого-то шнура, и он, надо полагать, должен вылезти из этой щели, жду.

Теоретически возможна ситуация, когда требуемая сущность уже тут, но не видна, невидима, поскольку никогда еще не была названа. Разумеется, можно сравнить это что-то – скользкое, слабое и расплывающееся в пальцах, чтобы сквозь них протечь (так оно ощущается – слабым сгустком-полужидкостью), с медузой. Но при чем тут медуза? Она конкретна, а тут сгусток в сторону багрового, малинового цвета, слабой устойчивости, почти влага, уже протек бы между пальцами, когда бы не сжал ладонь? В этом зазоре и картинок быть не может. Можно определить его кодом, каким-нибудь #jhsd675Re, но тогда получится затычка щели, потому что тут – теперь это стало понятнее – не какой-то невидимый элемент, который можно назвать #jhsd675Re, но именно что его отсутствие. Впрочем, и это неплохо, потому что затычка – если покрасить ее оранжевым, например, – была бы видна и сообщала о том, что тут щель и недостача. Нет, наоборот, недостача – и потому щель.

Чего не хватало паре небольших, двумя полушариями желто-белых мозгов и шкурам с налетом сала? Не чего-то третьего, тут же не история, которой хочется катарсиса; они просто лежат – и все. Простой рыночный расклад. Недостача вне их, там предполагается какой-то элемент размером с точку. Где-то требовалось что-то еще, раз уж все это хотело стянуться хотя бы в предположение, что здесь присутствует нечто, в чем есть щель. Да, это мутно и невнятно, скучный джаз, но вот так. Не может же щель быть в нигде, в несуществующем объекте! Она может стать щелью лишь внутри чего-то, кого-то. Не может она существовать сама по себе.

Словно пошел на встречу с неведомым демиургом, который все тут делает, – заказать сделать из этого что-нибудь еще, дополнить щелочкой. Идешь сквозь эти жгуты и сплетения, чтобы добраться до некой точки, и, если все – оп! – встает на место, значит, уткнулся в демиурга – и он это выполнил. Не ты сам, потому что ты пошел искать точку. По дороге видел разбитые улицы и старый микроавтобус, покрашенный белой масляной краской, а также темно-зеленую действующую колонку с водой на повороте (с внутренней стороны поворота, как раз человек набирал воду в полуторалитровый пластик), МАЗ выпуска 50–60-х. Вместо кузова или на месте кузова у него был дом-шкаф-короб, сваренный из железных листов (швы неаккуратные), дверь закрыта на висячий замок. МАЗ дымил и дребезжал, ехал. Не имел отношения к теме. Гаражи, неупорядоченные деревья. Жара и духота без солнца, собиралась очередная вечерняя гроза.

Что-то, еще не оформившееся как гнездо для новой действительности, но его весьма предполагающее. Совокупность чего-то. Теоретически можно перечислять все, что видим на данном перекрестке, что подчеркнуло бы неполноту перечисления, доказав от противного, что где-то тут эта щель существует. Но тогда, пожалуй, это уже декоративные искусства, исчерпывающие себя собой. Здесь есть что-то еще вроде частей животных, их костей, шаров сочленений, мослов, гладко-желтых (эти детали были и на рынке). Из них все делается просто, достаточно выставить тему щели, которая должна быть, и они могут, например, собраться обратно. Значит, щелочки можно внедрять где угодно. Дырка есть предмет, который не ее затычка, а сама она, просто не может быть названа. Возможно, существует владелец щелочек, который выдает их даже по нечетко сформулированному запросу. В таком варианте щель окажется коленным сочленением, мослом, челюстью или шкурой, но это тривиально. Тело вообще мешает. Оно, его социальные реакции – это медленно, как кино. Тушка, мясо, жидкости, кости затормаживают, мешают. Тут все должно быть быстрее.

Элементы недостроенности чего-либо являются его частями, конечно. Умолчания разговорчивы, смена контекста тоже его часть, даже персонализируемая: можно ввести персонажа, который пришел и навязал свою тему. А если его не видно, так и что? Он необязательно антропоморфен, настало лето. Работает это просто: есть такие и такие предметы, отношения и обстоятельства, которые что-то значат, но что именно? Представляем щель этого недостатка (здесь было-есть-должно иметься что-то еще) в виде дополнительной детали из каких угодно костей-сухожилий. На них, как на приманку, приходит некий смысл – и все достраивается. Во всяком случае можно удовлетвориться расписыванием той штуки, которая как бы пришла. Из нее можно сделать персонажа, ну и так далее. Производить понятные бытовые конструкции. Шкуры, улица, машины не имели общего, но сшивались тут в единое безо всякого на то моего желания. Условным демиургом сшивались, нелепым, простодушным каким-то сатаной. Аццким сотоной, который соединяет тупо все подряд, замазывает щели и сует результат в пространство общего пользования.

А начинается с того, что обращаешь внимание – было же что-то его причиной? Далее следует намерение свести вместе шкуры, жидкое сало, битые машины – невесть почему. Так действует аццкий сотона, который не дает вещам и чему угодно быть порознь и самостоятельно. Пахнет, разумеется, плотью, заветривающейся на прилавке. В каком слое это происходит? Что там возбуждает желание докапываться до щелей и их замазывать? Чье желание это сделать управляет этим? Например, составляющие девушки со стены в «Джинне» примерно из одного пространства, иначе они не сошлись бы, оформитель же – не духовидец или концептуалист. Деталей, намекающих на иное прочтение, там не было. Даже, наверное, в адрес заказчика (сделать ее тощей назло ему). Но здесь (рынок и вокруг) почему-то предполагаются щель и недостача. Составляющие наглядны, лежат себе – и все. И щель требуется именно для того, чтобы они и лежали себе отдельно. Если кажется, что некий элемент должен все связать и выделить смысл, то следует лезть в свой шкаф и искать эту деталь там. Может, на уме был Джезуальдо, или ситуацию замкнут «Изолированные объекты» Кандинского (1934, акварель, бумага, 20.1 × 15» (51.0 × 38.0 cm), находится в Philadelphia Museum of Art). А здесь лежат себе эта шкура и мозг, вот и все. Отдельное – отдельно, и сотона таким образом побежден. Не смог тут победить пока еще.

Задача, повторюсь, выделить/взять из себя произвольные жгуты чего-то существующего и скрутить их так, чтобы они стали чем-то новым. Сейчас выяснили, что из готовых кусков не получается, ок. Тогда другой вариант: берем неопределенные штуки, их связи и прочее, а они неявным, неочевидным способом сойдутся во что-то внятное и даже очевидное. Все элементы дрожат и расплываются, а результат конкретен – как дыр бул щир или курдячить бокра. Но жестче, чем курдячить, потому что результат не станет прямым следствием манипуляций. Вот данная история, которую нельзя изложить прямо, потому что ее элементы приблизительны. К чему она – тоже непонятно, однако ж все как-то двигается. Вероятно, результат уже есть, а я лишь пытаюсь его осознать? Или еще нет, но неопределенности сползлись в куколку, и недоделанная куколка уже имеет желания, взгляды на жизнь, выстраивает свои отношения с субстанциями, из которых составлена? Выказывая даже недоумение: а почему в ней совершенно не задействован летний вечер у пруда, где квакают лягушки? Хорошее же дело. Что ж, теперь летний вечер и лягушки тоже упомянуты, употреблены.

Конечно, субъект тем более существует, чем менее существенными окажутся объекты, составляющие его обстоятельства и т. п. Но из каких именно слабо существующих объектов субъект собирать? Да, детали валятся сами, но когда они нечеткие, то будто произвольные. В самом деле почему лягушек и пруда не было раньше? Впрочем, это механизм: начинаешь думать о таких штуках – начинается такое засасывание. Без мыслей о них можно было бы обойтись, но когда зачем-то хочешь сделать все понятнее, то попадаешь в ловушки, делаясь частью не только того, кто попадает в них, но и ловушек.

Как Buster Keaton с его великими шарами. Они просто накатывающая сила; что-то такое, стирающее все. Но, поди, если к ней подключиться, чтобы она тебя не сразу грохнула, то станет неплохо. Этот механизм и стирает все, не оставляя точек, к которым мог бы привязаться, их смысл. Машинка работает фоном, неровным гулом: запись речи дает такой эффект; конечно, она стирает смысл проговариваемого. Машина прет вперед, перемалывая все, производя свой звукоэмоциональный смысл, который раскатает попавшиеся по дороге частные смыслы; так кровяные шарики бьются о нас изнутри. Как Soundwall, стена звуков: массив эмоций и прочей психо– и просто физиологии навалом, но какой-то звук непременно в тебе отрезонирует и заменит собой смысл, который был в твоей точке этого резонанса. Машина прет, между делом демонстрируя мощность своего существования. Татаро-монгольская конница в полном составе скачет в Вену (ну отвлеклась по дороге). Спенсер Туник (Spencer Tunick), миграции леммингов, рыбьи косяки. Ноосфера, это она: не висит пленкой, а раскатывает шарами, делая пленку из тебя. Она же фактически и есть вышеупомянутый аццкий сотона, человеколюбивый, потому что уничтожение частного обеспечивает обществу сходимость и радости цельности.

В этом случае вероятно разглядеть, как именно в себя вписывает то, во что тебе надо или не надо вписаться, но это скучно. А если произвести что-нибудь этакое на нечетких основаниях, тогда оно может и не влипнуть в пленку. И речь не о том, кто ты тут, с этим проблемы нет (есть и есть, ну и все), а в том, как ходить из здешнего, очень конкретного пространства в другое, не такое конкретное. Собственно, в основном там и живешь, но вот бы сделать туда удобную дырку-дверку, чтобы внедрить сюда приятное мне пространство, в котором ничего не укатывает-раскатывает, не выпадает в идиомы и т. п.

Это не личная задача, ведь если эту пленку видишь, то уже смотришь откуда-то вне ее. Задача техническая: что нужно сделать, чтобы было понятно, где и как туда переходить. Понятно, свои варианты есть у всякого, кто в теме, но чтобы технически и отчужденно, словами сделать? И не так, чтобы подошел, постучал – и открылось, а чтоб и не заметил, что там какая-то преграда. Чтобы не было вопроса: еще тут или уже там.? Это не об общем мироздании и личных космогониях, откуда ж я знаю, какое оно и какие они у кого. Техническая задача – машинка vs машинка. Вот я сейчас иду по улице Jūrmalas gatve, но она не имеет никакого отношения к курорту Юрмала, потому что «юрмала» – это морское побережье, а я в Лиепае (не в Х, это думать обо всем я начинал в Х). Здесь действительно море, не как в той, что с большой буквы, та на заливе. Это так, неважно.

Если текст возвращается к постановке задачи и техническим вопросам, то это сообщает о наличии ловушки, из которой и рассчитываешь выбраться через возвращение. Примерно в этой точке могла возникнуть стена, она и возникла. То есть все идет правильно. Да, кругом ловушки, и все вязнет в ноосфере, а как могло быть иначе? Значит, вошел в прямой контакт с ней, в зону спокойного возбуждения. Вообще, названия магазинов, кафе, иных публичных мест могут быть какими угодно. Могли бы быть какими угодно. Моральный закон внутри нас, переменная облачность, her travels, почему мы празднуем, не тот случай. Что угодно, уведенное из своего контекста, будет славно отчетливым, весьма годясь для названия лавки. In case you missed it, физика против химии, when asked to, прямой контакт, внутри периметра, notions of the human form, in bitterste Not.

Здесь бы поставить такую песню, чтоб на какое-то время без слов. Например, Departure Bauhaus’а. По звуку она примерно Texas radio Моррисона, а что слова – они же не на русском. He was in his room, half awake, half asleep / The walls of the room seem to alter angles / Elongating and shrinking alternately / Then twisting around completely so that he was on the opposite side of the room / A trick of the light and too much caffeine, he thought / Then came a knock on the door / And this sound was the same dark-brown tone as the wood of which the door was made / At first, he thought he’d imagined it / Because it would not have been out of place with the other strange hallucinatory events of that night / But then it came again / Only heavier this time With a sense of real urgency / So pulling himself up / And stepping through pools of moonlight and shadow / He made his bleary way across the room towards the door / And slowly, apprehensively, raised the latch / The latch became a fingertip, touching his own… (и далее длинный текст). Или еще кусок кракозябр:

Само по себе это (где стена) место тупое (не эмоциональная оценка), как прожитый в Х месяц июль. И это хорошо, все пришло куда следовало, так и должно случиться: аркадная сказка. Оказался теперь внутри периметра чего-то, чему полагалось быть по дороге. Как шарниры сваренного животного, мослы, тупое. Это части механизма, можно их рассмотреть – не без уважения к этому устройству и спешить незачем. Или все же лучше не Departure, а She’s in Parties того же Bauhaus’а в варианте extended 12» (существенна именно дописка, от 3:39) с сингла 1983-го? Или Love And Rockets, Ball of Confusion (Live, Shinjuku, Tokyo, Japan, 18.07.1996). Впрочем, не все из этого на слуху. Пусть тогда будет просто пролившийся йод.

В связи с пылью упомянули Гермеса Трисмегиста, вот что за радость оттого, что наверху то же, что и внизу? Внизу же полно мудаков, наверху тоже? Впрочем, это было бы логично, а он мог иметь в виду вовсе не радость. Hermes Trismegistus, Mercurius ter Maximus, «Изумрудная скрижаль», «Что наверху – то и внизу, что внизу – то и наверху»; в английском варианте “As above, so below, as within, so without, as the universe, so the soul…”. Это, собственно, мило, но пошло развертывание в систему: «Всякая причина имеет следствие, всякое следствие имеет причину», а дальше еще хуже: 3. «Все в природе полярно». Благоглупости 2 и 3 развиваются в пункте 4: «Все содержит в себе одновременно два противоположных начала». Этакие бетонные блоки друг на друге, а из щелей между ними сочится что-то вязкое, сиреневое. 5. «Все есть ум» – так это он, а не В придумал ноосферу. Впрочем, 6: «Все в мире вибрирует, все излучает». При этом 7: «Все в природе подчиняется ритмическому воздействию». Здесь логично повторить треклист King Tubby Meets Rockers Uptown (плюс Augustus Pablo): keep on dubbing – stop them jah – young generation dub – each one dub – 555 dub street – brace’s tower dub – king tubby meets rockers uptown – brace’s tower dub No. 2 – corner crew dub – skanking dub – frozen dub – satta dub – black gunn – 1 ruthland close – 1-2-3 version – silent satta.

Он как барельеф, Гермес, то есть пакет для употребления наяву, plaster-duck и подмигивает на тему приобщенности к Тайнам. Из частного письма по этому поводу (Эд. Надточий, ответ на мой вопрос): «Грекам он неизвестен, придуман Цицероном, но отождествляет египетское и греческое знание. А затем при помощи этого концепта римляне себя размежевали и с греками, насколько я понимаю. Но я плохо знаю эту занятную римскую историю. Интересно, что Цицерон его с тотом отождествлял». Ноосфера, это она.

Вообще, как люди тексты не очень-то интересны. Замкнуты на себе, на том, что интересует только их, ведут себя так, будто, кроме них, здесь никого нет; конечно, я и об этом (происходящем) тексте. Гермес тут пример, как все превращается в хню. Придумал, как можно без хни, неопределенно указал на некую щелочку и тут же – сразу же, как указал, – сделался ею сам. Стал публичным невидимым демиургом, указывающим пальцем на щелочку. Сделался ее олицетворением, затычкой, но такой – как пломба под цвет зуба, будто и нет ее. Вокруг идиомы, горшочек варит сам, перерабатывает все в хню, хня пополняет ноосферу. После Большого взрыва что-то пошло не так. А та нормальная штука, которая на нашей стороне, здесь ведет себя так, что о ее существовании если кто и узнал, то сразу и забыл, переведя внимание на что-нибудь теплое. За нас только реально невидимые демиурги, чистые щелочки, frozen dub и сбои изложения.

Но (это тоже техническая часть) что стало с традицией? Куда подевались профильные магические, безо всяких магических реализмов, тексты? Как раньше Беме, Блейк и др. Традиция долгая, небезосновательная как могла прекратиться? Впрочем, если бы она прекратилась, я бы о ней и не думал. Тогда где же мистические трипы словами? Да полно их, только теперь они выглядят иначе. И необязательно как у Хаксли в The Doors of Perception. Впрочем, там есть (здесь вставить какой-нибудь одобрительный эпитет) абзац (пер. Сережи Хренова):

«Достаточно странно, но инструментальная музыка оставила меня безучастным. Фортепианный концерт Моцарта до минор был снят после первой части, и его место заняли мадригалы Джезуальдо.

– Эти голоса, – оценивающе заметил я, – эти голоса… они – своего рода мост, связывающий меня с миром людей. И этот мост оставался, даже когда пелись самые хроматически неожиданные из композиций безумного князя. Музыка следовала по намеченному пути сквозь шероховатые фразы мадригала, и одна и та же клавиша не нажималась в двух тактах подряд. У Джезуальдо, этого фантастического персонажа какой-то мелодрамы Вебстера, психологический распад преувеличивался, доводился до крайнего предела – тенденция, свойственная модальной музыке в противоположность полностью тональной. В результате произведения звучали так, словно были написаны поздним Шенбергом.

– И однако, – произнес я, чувствуя, как мне трудно говорить после прослушивания этих странных производных контрреформаторского психоза, работающего с музыкальной формой позднего Средневековья. – И, однако, не играет роли, что сам он весь раздроблен. Целое находится в беспорядке. Но каждый индивидуальный фрагмент упорядочен и представляет некий Высший Порядок. Высший Порядок преобладает даже в распаде. Целокупность присутствует даже в раздробленных кусках. Вероятно, присутствует более явно, чем в каком-нибудь совершенно гармоничном произведении. По крайней мере, тебе не внушается чувство ложной безопасности каким-то чисто человеческим, чисто вымышленным порядком. Нужно полагаться на непосредственное восприятие предельного порядка. Так что, в некотором смысле, у распада могут быть свои преимущества. Но конечно же, он опасен, ужасно опасен. Положим, ты не смог бы вернуться из этого хаоса…»

Чуть сентиментально, как всегда под веществами; на чистяке-то четче. Зато и персонаж появился, и даже почти диалог – нельзя же о ноосфере без персонажа и диалога. А магические/мистические тексты не исчезали. Например, «Волшебный мелок» Синкен Хопп (Zinken Hopp, Trollkrittet, 1949). Она сама о новых временах: «Быть может, тебя удивляет, что колдунья живет на улице Твербаккен, а не на Лысой горе, где, как известно, веселятся ведьмы. Однако ничего удивительного в этом нет. Все уважающие себя колдуньи живут теперь на самых обыкновенных улицах». Мелок: «Волшебный мелок на вид был точно такой же, как и любой другой мелок, как и школьные мелки, которые крошатся, едва нажмешь на них рукой. И все же мелок был какой-то особенный – он был заострен не с этого конца, а с другого. Только это не сразу бросалось в глаза».

Мелок по дороге выпал, мальчик Юн его подобрал, нарисовал на заборе палку-палку-огуречик, получился человечек, тот ожил, представился Софусом, и они принялись развлекаться, рисуя что придет в голову. Вписываясь в то, что у них получилось, улучшая рисованием обстоятельства жизни, выясняя возможности мелка и наращивая правильный мир. Там не как о Големе, потому что мелок текст и производит. Пространство не там, куда попали, а потом о нем рассказывают, оно уже по ходу текста, а попасть в него – как зайти в фотографию, что проще. Правда, там не только текст, есть и рисунки. Впрочем, раз уж мелок, то почему бы нет. Рисунки вводятся так: «А теперь разгляди фру Мунсен хорошенько, если хочешь узнать ее при встрече, – в этой книге ты больше ни слова о ней не услышишь: она сейчас просто-напросто выйдет из нее». Далее, ниже следовал рисунок следов, слева направо.

(след – след – след – след)

Cedofeita

Вероятно, не надо выяснять, из чего что слеплено (сделалось и сделалось, че уж), незачем фиксировать недопроявившиеся или безымянные сущности (их полно), нечего искать щель (отыщешь, а она тут же себя собой/тобой замажет). Все надо делать самому из чего угодно – понятного и непонятного. Вот сделать бы штуковину охрененной красоты, которой раньше не было. И не так, чтобы предъявить ее в некоем – пусть даже сделанном тобой же – пространстве, а такую штуку, которая по ходу ее производства сама сделает себе место и в него затащит. Только сначала бы неплохо знать, что такие места вообще могут существовать и ощущаться. Но есть пример.

В конце октября 2017-го мы с R. доехали до Порту. Города не знаем, ищу гостиницу, пока пьем кофе у вокзала. Выбираем километрах в четырех (искали по цене). По дороге туда что-то видим, но немного, потому что надо спешить, чтобы застать хозяина (он позвонил минут через 15, это оказалась не гостиница, а квартира), ему надо еще и в другое место (или мы в 40 минут уложимся, или часа через два – решили, что сразу лучше). Идешь, сверяешься с навигатором, по сторонам смотришь только затем, чтобы не удлинять маршрут. Владельца успели застать. А потом вышли в город и вскоре осознали, что влипли. Не в город (он-то очень хорош), но в рисунки на стенах. Что странно, учитывая опыт общения с темой (я ж пишу и колонки на тему «город и искусство, искусство в городе» и т. п.). Но тут они присутствуют как-то иначе, будто учитывают существование друг друга, совместно делая ровно это, вышеупомянутое пространство. Ненамеренно учитывают.

Португалия вообще ощущается территорией, находящейся как-то отдельно. Хотя бы карта Европы на Рижском автовокзале: Португалии там нет, отрезана рамкой. Так и в реальности: какие-то названия в памяти есть – и все. Но у городов есть карты, города схожи хотя бы по функциям, а вот картинки на стенах… Но что делать? Фотографии не поставить, а если описывать картинки, то все сдвинется в текст, а он отдельным, как они, не будет, это же описание. Словом, дело не в том, что они какие-то особенно симпатичные, и не в их качестве. Они складываются в систему – не твоим умом, а себя предъявляет система. Смысл, который их объединяет, не морализаторский – какая мораль, когда ты не понимаешь, о чем они? Система и не знаков, и даже не кодов, а проявлений чего-то. Какой-то смысл связывает их вместе: со стороны он непонятен, но его наличие ощутимо. Отчетливо присутствует связь, хотя по отдельности ничего не понять: что за повсеместные маракуйи (вроде они), почему картинки с машиной примерно 70-х (графика с надписью ÀS VOLTAS под ней) расклеены повсюду? Кто что этим сообщал? Система ощущается как звук, шуршание или как если бы рядом молча шла собака. Повезло с жильем, да. Это Cedofeita, как выяснится по локациям, которые выставились на фотографиях. Квартира выходила во двор, а в соседнем дворике проходил праздник, частный. Шумели, музыка часов до двух-трех ночи. Тепло тогда было, днем – за тридцать. Ну и мы, понятно, пили и т. д. и махали руками в ответ на их махания, когда выходили на балкон курить.

Ладно, в первый день вечером, в темноте, после пяти дней пешком над океаном, дня ходьбы по жаре к железной дороге, после Коимбры и поезда в Порту связность могла привидеться от усталости. Но и наутро то же самое. Какая-то безусловная система, существующая даже для постороннего, которому не известны ни поводы, ни контекст, ни ссылки, ни аллюзии, ни тип участников. Работы разных форматов, техник складывались вместе. Не могло же их свести именно то, что все они одинаково непонятны. Это наглядное подтверждение того, что на свете бывают штуки, существующие, хотя и не прочитывающиеся.

Когда вечером пришли в квартиру, я выяснил, что Cedofeita – район галерей и т. п.; непарадные улицы, даже и не особо улучшаемые, как в других галерейных районах (город не знал землетрясений, войн и перекраиваний государственных территорий, его не надо было отстраивать заново и ориентироваться потом на новенькое – все идет, как шло). Что до систематизации картинок, то техники такие, как всюду. Граффити, разные; Berri Blue – бумажные картины, часто лохматые, порвались; HAZUL – полумурали-полуграффити (базовая фишка – этакие вертикальные кристаллы). Есть что-то типа постдадаизма, на бумажках – аккуратная графика, coraçãooditador. Все названия и имена гуглятся, конечно. Ч/б портреты местных персонажей (Васко де Гама и др.), у которых зеленые накладные бороды, куски половика, что ли, мелко-лохматого. Может, это кивок в сторону экологии с зеленым цветом эколавок, но все равно не понять. Не понимаешь даже адресата. Фраза Fuck You & Your Æstetics к кому обращена? Почти каллиграфически, уместно искаженной каллиграфией – черным на белой стене. И вокруг нее никто ничего не закрасил, оставлено пустое пространство. Это представитель данного района обращается к тем, кто сюда забрел, или же наоборот? Или высказывание вообще? Существует само по себе, просто как существо. В Порту же всегда рисовали на стенах (этот их наружный кафель, азулежу), какой там специальный стрит-арт. А что предъявляет себя система, тоже понятно: ее сделает и круг рисующих людей, их заморочки. Система непонятна приезжему, но и для него существует. Непонятно, через что именно она сообщает ему о себе, но это происходит. Смысл понять нельзя, но ее воздействие заставляет вписывать в нее любые объекты: полуоборванное объявление с собачкой (cadela perdida), это специально или просто жизнь? Артефактом делается все, но и наоборот, на второй день улицы узнаешь уже по рисункам на углу.

Значит, такие истории существуют. Не так же, что в Cedofeit’е выгородили отдельный участок космоса, им-то понятно, о чем у них говорится на стенах. А со стороны   да, что-то существует, происходя на неизвестных основаниях. Намерения неясны, но все воздействует фактом своего наличия. Вот пространство, где такие объекты-субъекты возникают, плюс в нем что-то еще. Возникает шуршание неизвестного, но хорошего, и всегда найдется что-то, соединяющее непонятное с известным. Вообще, с какого-то момента безразлично, в каком виде существовать, – кто ж знает, в каком виде он живет, не только же тушка и социальная идентификация. Ну в каком-то виде, какая разница, вокруг-то интересно.

Таким образом, сделать ранее не существовавшую штуковину охрененной красоты, которая произведет свое пространство и в него затащит, возможно. Возвращаемся к исходной картине в кафе «Джинн», к шнурам чувств и обстоятельств, сделавшим результат на стене. Разноцветные (красные, белые, зеленые, синие, желтые, полупрозрачные, черные), одни гладкие, а другие шершавые, есть даже и в какой-то небиологической шерстке. Толще, тоньше, почти нити. Выходит, можно навыворот: брать шнуры, какие захотел, сплетать их в новый объект? Собственно, это привычно. Из разрозненных материалов при определенных условиях производится что-то требуемое. Например, мыло. Все начинают мыться мылом – и это уже пространство новой цивилизации. Или же взаимоотношения, которые то ли возникли, то ли такими сплетениями и делаются, а в результате получится отдельная жизнь. Или мировоззрение, да что угодно.

Но здесь неясно с целеполаганием: что-то возникает случайно, но что-то же делается с намерением? Мыло, наверное, случайно вышло, мировоззрение – обычно осознанно. Намерение работает на смутном ощущении желаемого и сводит, сцепляет, скручивает, соединяет, связывает, склеивает составляющие. Непременно что-то должно получиться. Держишь в уме возможность охрененной штуки, она и будет тут. Как станет выглядеть – заранее не сказать, но что еще может получиться, когда ничего другого и не хотел? Делаешь охрененный объект, он и получится. Может оказаться неожиданным, но разве что-то было известно о том, каким он будет?

Но и в этом нет новизны. Все на свете так и делается. Нельзя знать, что получится при неопределенности выбора и скрещивания этих жгутов. Да еще в отсутствии адресата как такового. Жгуты выбираются непонятно почему, связываются без сценария. Но тут никакого штукарства (применим новую технологию – и ок), так охрененную штуку не сделаешь. Надо делать что-то несуразное и не так, что вместе зонтик и швейная машинка. Обвешивать концепт исполнением, как елку, еще кривее, смысл штуки должен возникнуть после обнуления расходного материала.

Складываешь неведомое, складываешь, а потом – оп! – оно сгустилось и вылезает из смути наружу. И, типа, здравствуй, Винни Пух, это ж как ты здесь? Я и не думал, что в результате получишься ты. Классно, но имелось в виду что-то другое… Ну да, все-таки сработало, да и о самом себе стало понятнее… Но хотелось же чего-то, непонятно, что оно такое вообще.

О Винни Пухе косвенно

Есть сайт DeviantArt. Перевод слова deviant даст «инакомыслящий» и «ненормативный», но в русском языке у них устойчивые шлейфы, лучше просто «девиантный». Впрочем, шлейф и у «девиантного». На сайте арт-казусы с некоторым (обычно простодушным) сдвигом. Как правило, там веселье, а не попытки исподтишка продраться в неведомое. Осенью 2017-го там дали ссылку на проект «Анатомия покемонов». Разумно. Были когда-то (или еще есть) покемоны, а они же как-то устроены внутри, раз живут уже длительное время (или если прожили так долго).

Пояснение сообщало, что «PokéNatomy – неофициальный анатомический художественный проект, рассматривающий покемона через оптику современной биологии». Слово «неофициальный» относится, пожалуй, к анатомии. Но что такое официальная анатомия покемонов? Christopher Stoll (USA) сообщает о себе: «Я мобильный автор и иллюстратор, постоянно перемещаюсь по стране в старом школьном автобусе, который превратил в жилье и передвижную студию. Все мои работы сделаны на подержанном iPad’е. По образованию я биолог и люблю использовать свой бэкграунд, чтобы копаться в потаенных системах, порождающих придуманные миры. Я занимаюсь гипотетической деконструкцией внутреннего устройства вымышленных героев и существ». Тема биоарта теперь в тренде, так что у автора тут концептуальная удача. Потому что, судя по картинкам на его сайте, иллюстрировать ему приходится сущие ужасы, ну а как художник он, хм… Но с покемонами – нормально, там не в картинках дело. Если допустить, что Stoll был в курсе арт-тенденций, то его покемонов можно засчитать и как пародию на тренд. Но он, скорее, о биоарте не знает, решил применить свой бэкграунд и совпал со временем. Проект он выставил на kickstarter.com, платформе для раскручивания частных идей, чтобы собрать (вроде получилось) деньги на книгу PokéNatomy-An Unofficial Guide to the Science of Pokémon: «Распространяемая исключительно через kickstarter книга имеет формат 8” x 10”, в ней более 300 страниц и 150 покемонов – как в классическом облике, так и в анатомической детализации, с подробными описаниями их физиологии, свойств и поведенческих особенностей». Логично, ведь в США любят collectibles, покемоны в этом ряду. Ну а книга должна быть, есть же Voynich Manuscript, Rohonci-kódex или Codex Seraphinianus, и это ничего, что у него на понятном языке.

Заодно любопытно, как теперь определяют целевые аудитории (здесь же вокруг повсюду ноосфера), у него они такие:

– любители искусства;

– все, увлеченные анатомией или биологией. («Learning is fun! And what’s more fun than learning anatomy by studying Onyx metabolism or recognizing the effects of natural-selection on Scyther populations?»);

– фаны Покемонов («This book is a great addition to any Pokémaniac’s collection!»). Отмечено, что «Deepen, transform, and explore depths to the Pokémon world you never knew existed, through this completely unofficial guide». Теперь понятно слово «неофициальное», авторы покемонов изнанку своих зверушек не патентовали. Так что он демиург их внутренностей;

– художники и дизайнеры («…This book is an invaluable resource for creating your own worlds and original creatures that feel more like flesh and blood than fantasy»), уже предлагает учиться на его примере;

– учителя («Already, hundreds of teachers all around the world use images from PokéNatomy in their classroom Biology lessons....») – может, в самом деле уже используют. Hundreds, around the world.

О чем писать в принципе все равно. Любой текст (или что угодно) просто площадка, которую вытаптываешь, чтобы на нее поставить что угодно, рассматривать это и производить манипуляции. Подход работает всегда (а какие еще бывают?). Например, Iванiв написал о футболе (он сам в него во дворе играл, но все много чего делают, не обо всем пишут). У него получилась махабхарата какая-то, битва на поле Куру и т. п. Для эпоса же не длина текста главное, а битвы могут принимать разные формы и длятся уж сколько длятся. Так и в этом моем тексте происходит битва кого-то, пока неопределенного, с аццким сотоной, автором и исполнителем гомогенности. У Iванiва вполне махабхарата:

«Я давно не писал футбольных отчетов. Лет десять, наверное. И в последний раз обижались. Меня зовут Батихуй. Это что-то значит для меня и, наверное, для команды. Я постараюсь быть максимально субъективным. Предыдущие отчеты писал Мишган-Мамалыга – он всегда старался быть объективным, выдавая за объективность свое мнение. И всем нравилось. Я этого делать не буду.

…Одно отступление: я всегда для себя веду две игры – мой личный результат и командный результат. Подавившись своей бороденкой, я часто устаю от командного счета и показываю себе Црвен Жути Картон. Потому что, если это не цыганский волейбол, у игры должны быть начало и конец – например, до десяти, а не когда еще кто-то, кроме меня, устал».

Это один из вариантов Iванiва как такового (поэт, прозаик, Iванiв) – что заодно небесполезно для понимания его ходов. Iванiв здесь все тот же, но тут и понятен предмет речи. Так-то у него и поляна любого текста – предмет работы, не только развитие слов на ней. Герои этого небольшого-дворового футбола – мифологические герои однозначно. У них клички-прозвища, их состояние может меняться (кто-то только что вернулся с сенокоса, например), но свои роли они исполняют всегда (если уж появились):

«Позапрошлый матч стал первым столкновением с заводской дружиной, возглавляемой Ромуло Волком. Начался он с часовым опозданием и на другом поле, на которое команды вывел Пожарник. Лыжник вступил в противоречие с верхушкой своего начальства, сказавшись, что отправился на кладбище, не боясь плохих примет. Ему пришлось все равно уехать в Бердск после перерыва».

Кто у Iванiва главный, демиургический герой? А у Д. Дефо? Кто этот герой в «Робинзоне Крузо» – понятно, но в «Дневнике чумного года»? Сама чума. Антропоморфность главного героя необязательна, всегда обязательна игра. Литература – игра в оболочки, поэтому игра, которая и сама оболочка (тот же футбол), годится дважды. Герои эпоса – тоже оболочки, такие-то имена (в игре), как скафандры, в которые они засовываются для участия в ней. Тут смысла больше, чем в регламентных переживаниях лириков о том, что настала осень, одиноко, чай остыл, но я зато така-а-ая дура / зато останусь непонятым. Хотя, конечно, и это тоже игра. Только она с нулевой суммой, то есть с неизбывной антропоморфностью. А у Iванiва не так.

«Второй матч после дождливо-весеннего перерыва собрал почти оптимальный состав – не подоспел только Стас на роликах и состязающийся на ипподроме Конь. В этот раз в схватке сошлись молодые и красные. Сонный Бурябор хотел самоудалиться еще до начала и в результате заснул, обхватив штангу. Красные были в большинстве, и счет размочил, как выяснилось позже, Ега, ловко убравший заща на фланге и поразивший дальний угол своего дядечки. Ближе к первой четверти подоспел Мамылыга с лангеткой на руке – воспалился артроз, – который стал лишним с фотоаппаратом на поле».

Все исполнено внутри игры (не совпадающей с футболом как таковым), с логичным стремлением к единственно правильному (то есть авторскому) изложению каждого движения в каждом из футболов. Тут не о точности репортажа, игра в том, чтобы текст сошелся, раз уж начался, а для его начала сгодится что угодно. Предмет игры может задать даже публика, конец не обязан быть конкретным результатом, итог – когда схвачено то, вокруг чего была игра, неважно – закончилась она по времени или по достижении заранее условленного счета.

Такой квадрат, куда приходят с любым барахлом и что-то с ним делают, прилюдно исследуя его. Например, собственный рассудок. Предъявляя метод, который сейчас сделается быть всем, что только есть на свете. Голые мозги, кафельный прилавок. Рассуждения оживляют что угодно, покемонов тоже. Даже если исходная тема – заведомый фейк, рассуждения по ее поводу фейком уже не будут.

Подход «Что там внутри?» безусловно инстинктивен. Стоят дома, что у них внутри, чем дом не покемон? Как устроены трубы, провода, фундамент – тема эксплуатационная, но там и люди живут, заполняют внутренности своими жгутами (красный пахнет земляничным мылом, синий – отвертками, тонкий и скользкий черный – ацетоном). Можно нарисовать анатомию домашней утвари. Есть техническое описание пылесоса, но возможна и его альтернативная анатомия. Да и по жизни как-то внутри одного большого покемона.

Или, наоборот, вот мы, а вот все остальное, и оно вполне себе покемон, какой кому достался. Вроде должен быть один для всех, но кому какой достался на самом деле. Отношения между такими и сякими людьми – стандартов («любовь», «вражда», «дружба» и др.) недостаточно, они вообще (если всерьез) не могут называться никак, но всякое из них может быть представлено покемоном. Тот, безусловно, внутри как-то физиологически устроен. Фишка, которая выставится в соответствии, может быть сколь угодно условной, но ее анатомия с физиологией безусловно реальны, если только сохранят сырость. Что угодно можно представить в каком угодно виде, если внутри сделать как надо. Даже небольшое: неожиданную тяжесть стакана в руке, покривившуюся вывеску, а на любую мысль тоже найдется ее внешний вид. Как выглядит кантовское звездное небо над и т. д. в виде покемона? Или слова Тютчева о том, что изреченное дао не является истинным дао? Возможно, это стеклянный белый глаз с лиловым треугольным зрачком.

Закон исключенного третьего – тоже. И теорему косинусов (a2 = b2 + c2 – 2bc · cos α). Можно придумать штуковину, которая представит теорему Гёделя о неполноте (например, вторую), должно выйти красиво, иначе почему именно она так популярна у гуманитариев? Впрочем, для них то, что вне их компетенции, всегда склад метафор, а это и есть покемонизация. Рисовальщик Stoll никакой, но что тут рисовать? Исходные картинки – канонические, внедрить в них внутренности – это не изобразительный подвиг, но обосновать – уже дело. Тексты (сопровождают картинки: места обитания, тип питания, способы размножения и прочее, что положено при описании видов) надо было сделать в рамках принятой игры. А у каждой из игр свои внутренности и правила жизни («Пикачу живут около 20 лет, половая зрелость наступает к двум годом. Как и другие покемоны, размножаются кладкой яиц, делая это в любое время года»).

Кафе «Джинн» – картинка на стене, а у той все внутри: жгуты, мысли и болтовня всех подряд чешуйками, время (много разного времени, то есть разных цифр), деньги (бумажки и мелочь), вид из окна – пусть и между делом, наискосок. Запах кетчупа и горчицы из открытых плошек на раздаче, какой-то куриный пар с кухни. Сигаретный дым оттуда же – наверное, вышли курить к служебной двери, задувает. Можно ли представить щель покемоном? Наверное, но он должен быть ярким, чтобы не спрятался.

Откуда берется несуществовавшее? Оно же не танкер, который – упс! – загорелся и произвел новый смысл. Много танкеров тут и там; нет, не они. В Риге на Skolas есть урна, а на ней картинка – кошка с надписью Est ir Labi: «Есть – славно» или же «Питаться – это хорошо». Исходный язык не дает восстановить точную интонацию, зато без нее мощнее. Но не в этом дело, урна оклеена стикерами, какими-то картинками полусодранными (а кошка держится уже третий год, не меньше). Представим себе некую кошку, тотальную. Она ничего не делает, даже о еде думает не постоянно. Но от нее, как эти стикеры, исходят, отлетают – ею излучаются разные, не существовавшие ранее штуки. Такие-сякие. Чем не космогония? Что-то же должно откуда-то возникать, как бы иначе об этом говорить.