Та, что стала Солнцем

«Женская работа». Чжу бросила на него быстрый взгляд, внутри у нее все сжалось от тревоги, но его лицо оставалось невозмутимым, как у статуи Будды: он ничего не подозревал.

После посещения Хозяйственной службы – где Чжу получила удар по щиколоткам за небрежность – Сюй Да отвел ее обратно в спальню. Чжу в первый раз как следует разглядела эту длинную, ничем не украшенную комнату с рядом простых лежанок по обеим сторонам; у дальней стены стояла золотая статуя Будды с тысячью рук и глаз высотой в два фута. Чжу с беспокойством посмотрела на нее. Несмотря на невероятные анатомические особенности статуи, она никогда не видела ничего настолько похожего на живое существо.

– Следит, чтобы мы не вздумали проказничать, – с усмешкой сказал Сюй Да.

Другие мальчики уже сворачивали свои верхние одежды и аккуратно клали у ног своих лежанок, а потом попарно залезали под простые серые одеяла. Когда Сюй Да увидел, что Чжу озирается в поисках пустой лежанки, он непринужденно предложил:

– Можешь лечь вместе со мной. Я спал вместе с послушником Ли, но осеннее посвящение состоялось пару дней назад, и он теперь монах.

Чжу заколебалась, но всего на секунду: в спальне стоял дикий холод, а еще не наступила зима. Она легла рядом с Сюй Да, отвернувшись от него. Старший послушник обошел спальню и задул лампы. Фонари во внутреннем коридоре снаружи освещали бумагу в окнах спальни, превращая их в длинную золотую полосу в темноте. Другие послушники шептались и шуршали вокруг. Чжу дрожала от усталости, но не могла уснуть, пока не выучит заданные ей наставником Фан иероглифы. Она выговаривала слова песни из учебника, старательно рисуя пальцем каждый иероглиф на досках пола. «Небо и земля, черный и желтый». Она начинала дремать, потом рывком просыпалась. Это была пытка, но если такова была цена – она могла ее заплатить. «Я смогу это сделать. Я смогу научиться. Я смогу выжить».

Она уже дошла до последней строчки из четырех иероглифов, когда свет, проникающий сквозь оконную бумагу, померк и изменил направление, будто пламя фонарей наклонилось под порывом ветра. Но ночь была безветренной. Ее кожа покрылась пупырышками под новой одеждой, хоть она и не могла бы объяснить почему. Затем на освещенной оконной бумаге появились тени. Какие-то люди вереницей скользили по коридору. У них были длинные спутанные волосы, и Чжу слышала их голоса, пока они шли мимо: тоскливое, неразборчивое бормотание, она его уже слышала раньше, и оно заставило ее содрогнуться.

За время, минувшее с тех пор, как Чжу покинула Чжонли, она почти убедила себя, что привидевшиеся ей призраки отца и брата были всего лишь кошмарным сном, порожденным шоком и голодом. Теперь она видела эту потустороннюю процессию, и в одно мгновение они снова стали реальными. Страх разрастался в ней. Она в отчаянии подумала: «Это не то, что я думаю». Что она знает о монастырях? Должно быть какое-то обычное объяснение. Должно быть.

– Послушник Сюй, – настойчиво позвала она. Ей стало стыдно, что у нее дрожит голос. – Старший брат. Куда они идут?

– Кто? – спросил он в полусне, его тепло рядом с ее дрожащим телом успокаивало.

– Те люди в коридоре.

Он сонно посмотрел на оконную бумагу.

– М-м-м. Ночной дежурный? Только он ходит по монастырю после отбоя. Он совершает ночные обходы.

У Чжу все внутри сжалось от ужаса. Пока Сюй Да произносил эти слова, процессия продолжала двигаться. Их тени так же ясно были видны на оконной бумаге, как деревья на фоне заката. Но он их не видел. Она вспомнила те фигуры в белых одеждах, которые раньше заметила в темном углу, где они толпились вокруг пожертвований.

В том месте было темно, как и этой ночью, и она знала по рассказам людей, что суть мира духов – это инь[8]: его создания принадлежат всему темному, сырости и лунному свету. «Я способна видеть призраков», – подумала она с ужасом и почувствовала, что ее тело сжалось в тугой комок, даже мышцы заболели. Как она сможет теперь спать? Но в тот момент, когда ее страх достиг наивысшей точки, парад закончился. Последний призрак исчез, свет замер неподвижно, обычная усталость навалилась на нее так быстро, что она невольно вздохнула. От ее вздоха в ухо Сюй Да тот проснулся. И насмешливо прошептал:

– Храни нас Будда, маленький брат. В одном наш наставник прав насчет тебя. От тебя воняет. Хорошо, что скоро банный день…

Чжу внезапно полностью проснулась, забыв о призраках.

– Банный день?

– Ты пропустил лето, когда у нас был банный день каждую неделю. А теперь всего один раз в месяц, пока снова не станет тепло. – И он мечтательно продолжал: – Банные дни лучше всего. Никаких утренних молитв. Ни хозяйственных работ, ни уроков. Послушникам приходится греть воду для купания, но даже тогда мы сидим на кухне и пьем чай целый день…

Думая об общем нужнике, Чжу с ужасом почувствовала, чем это может обернуться.

– Мы купаемся по очереди?

– Сколько на это уйдет времени, если у нас четыреста монахов? Только настоятель моется отдельно. Он идет первым. А мы, послушники, последними. К этому времени вода уже грязная, но, по крайней мере, они разрешают нам сидеть в ней, сколько захочется.

Чжу представила себя голой перед несколькими десятками мальчиков-послушников. И сказала с вызовом:

– Я не люблю купаться.

Явно человеческая фигура появилась в коридоре и стукнула расщепленной бамбуковой палкой по двери спальни:

– Молчать!

Когда ночной надзиратель ушел, Чжу уставилась во мрак, ощущая тошноту. Она думала, что для того, чтобы быть Чонбой, ей достаточно делать то же самое, что делал бы Чонба. Но сейчас она с опозданием вспомнила, как предсказатель прочел судьбу Чжу Чонбы по пульсу. Судьба брата была в его теле. И, несмотря на все то, что она оставила в Чжонли, тело оставалось с ней, судьба которого – «ничто» и которое теперь видело призрачные напоминания об этом повсюду вокруг себя. Свет из коридора слабо отражался от золотой статуи и ее тысячи бдительных глаз. Как у нее хватило безрассудства поверить, что она сможет обмануть Небеса?

Мысленным взором она видела три иероглифа имени брата, нарисованных резкими взмахами кисти наставника Фан, и дрожащие линии своих иероглифов под ними. Они не получились такими, как у наставника Фан, Чжу только слабо наметила их. Это была имитация, в них не было ничего настоящего.

Банный день был намечен только на конец недели, и это было в каком-то смысле еще хуже: все равно что видеть, как дорога впереди обрывается в пропасть со склона горы, но быть не в состоянии остановиться. Как быстро обнаружила Чжу, в монастырской жизни не было пауз. Уроки, хозяйственные работы и снова уроки, и каждый вечер надо заучивать новые иероглифы и вспоминать иероглифы вчерашние. Даже мыслей о ночных парадах призраков было недостаточно, чтобы помешать ей уснуть, как только усталость одолевала ее, и казалось, проходило всего одно мгновение, – уже снова наступало утро и утренние молитвы. Жизнь в монастыре оказалась, в общем, такой же однообразной, как и в деревне Чжонли.

В то утро они с Сюй Да стояли по колено в каменном корыте, полном ледяной воды и грязных простыней: вместо уроков в монастыре два раза в месяц устраивали день стирки. Время от времени другой послушник приносил миску скользких мыльных орехов и вываливал ее в корыто. Другие послушники полоскали, отжимали, крахмалили и гладили. Деревья гинкго во дворе пожелтели и усыпали плодами все плиты двора, поэтому процесс стирки сопровождался неприятным запахом детской рвоты.

Чжу терла простыни, погруженная в свои мысли. Даже зная, что тело приковывает ее к судьбе стать ничем, она отказывалась смириться с мыслью, что ей следует просто сдаться и позволить Небесам вернуть ее к этой судьбе. Должен быть способ продолжить жизнь как Чжу Чонба, если не надолго, то хоть на день, на месяц, на год. Но, к ее отчаянию, чем лучше она понимала свои ежедневные обязанности, тем меньше возможностей видела. В монастыре каждое мгновение любого дня было на учете: спрятаться было негде.

– Если мы моемся реже в холодную погоду, то можно было бы сделать так, чтобы мы могли бы пропустить и несколько дней стирки, – проворчал Сюй Да. У обоих руки стали ярко-красными от ледяной воды и сильно болели. – Даже весенняя пахота лучше, чем это.

– Уже почти время обеда, – сказала Чжу, на мгновение отвлекаясь на эту мысль. Трапезы до сих пор оставались светлыми моментами каждого дня.

– Только человек, который вырос в голодные времена, может радоваться еде в нашей трапезной. И я видел, как ты смотришь на эти мыльные орехи. Их нельзя есть!

– Почему ты так в этом уверен? – возразила Чжу. – Это же орехи, может, они вкусные. – Теперь, когда она усвоила игривый, братский тон общения послушников, ей начали нравиться эти разговоры. Она не помнила ни одного разговора с Чонбой.

– Они из мыла, – сказал Сюй Да. – Из тебя будут вылетать пузыри. Наверное, могло быть и хуже. Это просто обычный день стирки. В тот раз, когда нас посетил Великий князь провинции Хэнань, нам пришлось стирать не только простыни, но еще и одежду всех монахов, а потом крахмалить ее. Слышал бы ты, как они потом шуршали! Это было похоже на медитацию в лесу. – Потом прибавил: – И еще к нам приходят мятежники, но они просто обычные люди, они не доставляют хлопот. – В ответ на непонимающий взгляд Чжу он объяснил: – Которые устроили восстание крестьян. Оно было самым большим с того времени, как мы родились. Настоятель принимает их вожаков каждый раз, когда они появляются в этой местности. Он говорит, что если монастырь сохраняет добрые отношения со всеми, то нам это полезно, пока все не решится так или иначе.

Чжу подумала – как жаль, что она не может сохранить хорошие отношения с наставником Фан. На нее снова навалилось мрачное настроение, еще хуже, чем раньше. Она спросила печально:

– Старший брат, послушников всегда выгоняют за совершенную ошибку? Или иногда только наказывают?

– Если бы наставник Фан мог избавляться от каждого последнего послушника, он бы, наверное, это делал, – прозаично ответил Сюй Да. – Он дает себе труд наказать послушника только тогда, когда тот его очень раздражает и он хочет увидеть, как тот страдает. – Они вдвоем вытащили простыню и бросили ее в кадку для тех, кто будет ее отжимать. – Однажды он меня наказал, когда я был еще новичком. Мы тогда квасили собранные черные бобы, и он заставил меня мешать их в горшках. Я так нервничал, что, когда он пришел проверить, как я работаю, я вывернул на него весь горшок. – Он покачал головой и рассмеялся: – Ты знаешь, как отвратительно пахнут забродившие бобы? Другие монахи прозвали его «Вонючка Фан» и отказывались сидеть с ним рядом на молитвах и в зале медитации до следующей стирки. Он был в ярости.

Вдали послышались звуки трещотки: это надзиратель оповещал их, что скоро время обеда.

– После этого состоялся Осенний фестиваль. Обычно послушников ведут наверх, на гору, чтобы увидеть монастырь, весь освещенный фонарями. Но меня наставник Фан заставил убирать отхожие места. Он сказал, что будет справедливо, если теперь я буду вонючкой. А до следующего банного дня оставалась еще целая вечность. – Сюй Да выбрался из корыта и начал вытираться. – Но тебе нечего беспокоиться. Даже наставник не может никого выгнать без веских оснований. Ты же не собираешься делать ничего плохого, а? – Он улыбнулся Чжу, но тут прозвонил колокол, и он запрыгал вниз по ступенькам к трапезной. – Пойдем! Мы сегодня так напахались, что даже мне не терпится поесть соленых овощей.

Чжу тащилась вслед за ним и думала. История Сюй Да навела ее на одну мысль. Каким бы сомнительным ни был успех ее замысла, даже само его появление давало ей упрямую надежду, казавшуюся более стоящей, чем любое отчаяние.

Но как бы она ни убеждала себя, что это сработает, сердце у нее все равно билось от страха так сильно, будто она бегом поднялась по всем лестницам монастыря.

Другие послушники явно ждали банного дня с не меньшим восторгом, чем Нового года в прежней мирской жизни. В отличие от них, Чжу проснулась в этот день с ужасным предчувствием, которое упорно не покидало ее даже в те блаженные минуты, когда они лежали в постели до самого восхода солнца; завтракали на кухне, а не в трапезной; и пили бесконечное количество чая, пока разводили огонь под огромными котлами с водой для бани.

– Послушник! – кухонный истопник бросил ей коромысло. – Настоятель, должно быть, почти закончил мыться. Отнеси пару ведер горячей воды в баню, чтобы подогреть ее для старших наставников.

Чжу поймала коромысло, и ее восприятие мира сузилось до одной мрачной точки. «Если таков мой путь, что я должна это сделать. И я смогу. Я должна».

Погруженная в свои мысли, она вздрогнула, когда Сюй Да подошел и взял одно из ее ведер. Вероятно, он увидел ее сосредоточенность и ошибочно принял это за усталость.

– Позволь мне помочь. Ты сможешь помочь мне, когда придет моя очередь.

– Это просто означает, что нам обоим придется сделать две более легких ходки, а не одну тяжелую каждому, – возразила Чжу. Ее голос звучал странно. – Разве тебе не лучше покончить с заданием за один раз?

– Что хорошего в том, чтобы страдать в одиночестве? – ответил Сюй Да добродушно. Чжу удивилась, поняв, что он стал ее другом. У нее никогда раньше не было друга. Но она не была уверена, что можно делиться страданием, даже с друзьями. Наблюдать, как умирает отец, рыть ему могилу, стоять четыре дня на коленях у ворот монастыря – все это приходилось делать в полном одиночестве. Она знала: когда приходит твой час, ты выживаешь или умираешь в одиночестве.

Но, может быть, есть утешение в том, чтобы рядом с тобой кто-то был, пока это происходит.

– Вы не слишком торопились! – проворчал наставник Фан, когда Чжу и Сюй Да вошли в баню. Он и еще два старших наставника уже сбросили свою одежду и сидели на бортике ванны, углубленной в землю. Их сморщенные тела походили на высохшие финики, готовые для супа, и даже их мужские органы съежились так, что напоминали втянутый член самого Будды. Клубящийся вокруг них пар раздвинула струя воздуха из закрывающейся двери, и Чжу вздрогнула, увидев, кто еще находится в этом сыром, замкнутом помещении. Призраки расположились вдоль стен. Они висели неподвижно, хотя пар, проходящий сквозь эти фигуры в белых одеждах, создавал впечатление, что они шевелятся и покачиваются. Их незрячие глаза неотрывно смотрели в пространство. Они не обращали внимания ни на Чжу, ни на голых монахов. Чжу уставилась на них и заставила себя дышать. Измененная смертью внешность вызывала глубинное беспокойство, от которого у нее внутри все завязывалось в узлы, но они не казались ей… опасными. «Они просто часть этого места, – сказала она себе, чувствуя невольную дрожь. – Все равно что пар».

– На что ты смотришь? – резко спросил наставник Фан, и Чжу внезапно вспомнила о своем намерении. Ее сердце опять стремительно забилось. – Быстро наполняй ванну и уходи!

Сюй Да вылил ведро в ванну. Чжу сделала вид, что собирается сделать то же самое. Краем глаза она увидела ужас, появившийся в глазах Сюй Да, его протянутую руку, когда он бросился к ней, но было уже слишком поздно: она уже позволила этому случиться. Скользкий бамбуковый пол увел подошвы ее сандалий в сторону из-под ее ступней, руки взлетели, тяжелое ведро прыгнуло в ванну, и ее потащило вслед за ним.

На мгновение она повисла в теплом пузыре тишины. Ей хотелось остаться под водой, в том самом мгновении, где нет ни успеха, ни провала. Но она уже совершила поступок и с удивлением обнаружила, что он придал ей смелости: ей ничего больше не оставалось, как продолжать, какой бы испуганной она ни была. Вынырнув, она встала на ноги.

Сюй Да и три сушеных финика смотрели на нее с открытыми ртами. Одежда Чжу лежала вокруг нее на поверхности, подобно плавающему листу лотоса. Корона грязи вытекала из нее и неумолимо расползалась по чистой воде.

– Наставник Фан, – с укором произнес учитель дхармы. – Почему ваш послушник загрязняет нашу ванну?

Наставник Фан так покраснел, что сетка шрамов посвящения на его черепе приобрела чисто-белый цвет. Он развил бурную деятельность, его обвисшие морщинистые бока захлопали, как плавники, и в ту же секунду он за ухо вытащил Чжу из воды. Она взвыла от боли.

Он швырнул ее через комнату, прямо сквозь призраков, и запустил в нее ведром. Оно врезалось в нее и сбило с ног.

– Правильно, – сказал он, дрожа от ярости. – На колени!

Прикосновение к бестелесным фигурам духов вызвало у нее ощущение, будто ее пронзила тысяча ледяных игл. Чжу встала на колени со сдавленным всхлипом. Кожа горела от прикосновения к призракам, в голове звенело от удара об пол. Сквозь головокружение она наблюдала, как наставник Фан пытается решить, что с ней сделать. Не только наставник Фан следил за ней. К своему ужасу, она чувствовала, что само Небо осматривает оболочку Чжу Чонбы, словно почувствовав присутствие внутри чего-то неправильного. Холодное ничто прикоснулось к ее затылку, и, несмотря на теплый воздух в бане, она задрожала так, что у нее застучали зубы.

– Ты, дерьмо собачье, – в конце концов оскалился наставник Фан. Он схватил ведро и ударил им в грудь Чжу. – Будешь держать его над головой до вечернего колокола, и за каждый раз, как ты его уронишь, ты получишь удар тяжелой бамбуковой палкой. – Его сморщенная грудная клетка яростно вздымалась. – А для воспитания должного уважения к старшим и прилежания в труде ты будешь размышлять об этих принципах, пока будешь мыться холодной колодезной водой. Банный день – это привилегия. Если я когда-нибудь увижу или даже услышу, что твоя нога ступила в баню, я выгоню тебя из монастыря.

Он с садистским удовлетворением смотрел на нее сверху. Он хорошо знал, как послушники радуются банному дню и что, по его мнению, он у нее отнимает. И если бы она была любым другим послушником, вероятно, она была бы несчастна: нескончаемые жернова монастырской жизни и нет никакой надежды на что-то приятное.

Чжу, пошатываясь, встала и подняла ведро. Он было деревянное и тяжелое. Она знала, что уронит его сотни раз до вечернего колокола. Долгие часы агонии, и сотни ударов после этого. Это наказание было таким ужасным, что любой другой заплакал бы от страха и стыда, получив его. Но когда Чжу подняла ведро над головой дрожащими от напряжения руками, она ощутила, как холод и страх сменяет облегчение, облегчение такое жгучее, что оно превращается почти в радость. Она совершила невозможное.

Она убежала от своей судьбы.

3

1347 год, второй месяц

Чжу и Сюй Да сидели верхом на крыше Храма дхармы и меняли черепицу, за зиму пришедшую в негодность. Можно только мечтать о таком месте работы, подвешенном между небом, усеянным барашками облаков, и морем блестящих зеленых крыш с золочеными флеронами на концах, которые загибались вверх, как волны. За скопищем внутренних дворов, за равниной они видели сверкающую полосу долины реки Хуай. Так как все похожие вещи связаны между собой, в форме облаков отражалась та далекая земля. Облака, похожие на рыбью чешую, плыли над озерами и реками; облака в форме кустов висели над холмами. А под медленно возносящимися цветами из желтой пыли маршировали армии.

Солнечные лучи были теплыми, и Сюй Да снял рубаху и обе рясы, верхнюю и нижнюю, и работал полуобнаженный, в одних штанах. Благодаря тяжелому труду в шестнадцать лет у него уже было тело мужчины. Чжу сказала немного раздраженно:

– Если будешь так бегать, накличешь смерть.

Наставник Фан всегда без колебаний пускал в ход бамбуковую палку, когда видел послушников, нарушающих правила приличия. Двенадцатилетняя Чжу, которую пронзал холод каждый раз, когда ей приходилось признать, что у нее тело мальчика, но никак не тело мужчины, очень ценила эту строгость наставника Фан.

– Думаешь, ты так красив, что все хотят тебя видеть?

– Девушки хотят, – с усмешкой ответил Сюй Да, говоря о деревенских девушках, которые всегда хихикали, приходя с подношениями.

– Девушки, вечно девушки. – Чжу закатила глаза. Так как она была младше и пока не стала заложницей пубертатного периода, ее раздражала одержимость Сюй Да. Изо всех сил подражая учителю дхармы, она произнесла: – Желание – причина всех страданий.

– Ты пытаешься меня убедить, что был бы счастлив остаться здесь вместе с этими сушеными папайями, которые проводят всю жизнь в зале медитации? – Сюй Да понимающе улыбнулся ей. – У них нет желаний. Но я ни на миг не поверю, что у тебя так же. Может, о девушках еще рано говорить, но любой из тех, кто помнит, как ты попал в монастырь, понимает, что ты знаешь, что значит хотеть.

Пораженная Чжу вспомнила отчаянное, животное желание выжить, которое побудило ее присвоить жизнь Чжу Чонбы. Даже сейчас она ощущала его в себе. Она никогда прежде не связывала его с тем желанием, которое было темой лекций учителя дхармы. На мгновение она почувствовала обжигающее прикосновение того старого уголька обиды. Ей казалось несправедливым, что другие страдают за жажду удовольствий, а она страдает только за то, что хочет выжить.

Внизу под ними вдруг послышался шум, вспыхнул свет, замелькали цветные пятна. Колонна из десятков солдат вливалась в главный двор, знаменосцы несли флаги цвета голубого неба. Доспехи солдат сверкали, отражая свет, как вода. У Чжу промелькнуло воспоминание: темная, сверкающая река, текущая по пыльным склонам холмов Чжонли откуда-то из прошлой жизни. Настоятель, величественный в своем красном халате, появился на ступенях лестницы, ведущей в Зал Большого Храма, и ждал, безмятежно сложив руки перед грудью.

– Великий князь провинции Хэнань и его сыновья решили заехать по пути домой, – сказал Сюй Да, подошел к Чжу и сел рядом с ней на край крыши. Будучи старшим, он обычно лучше знал монастырские сплетни. – Ты знал, что ху[9] не могут вести кампанию летом, потому что они холоднокровные, как змеи? – Он воспользовался словом, которым большинство наньжэней, жителей юга, самого низшего из четырех классов империи Великая Юань, обычно называли своих правителей-монголов.

Варвары.

– Разве змеи не любят тепло? – возразила Чжу. – Когда ты в последний раз видел змею в снегу?

– Ну, так говорят монахи.

Ветер развевал плащи солдат, отбрасывал их назад, на сверкающие плечи. Их круглые бесстрастные лица смотрели вперед. По сравнению с вялыми монахами монголы выглядели людьми другой породы. Не чудовищами с конскими головами, которых раньше представляла себе Чжу, наслушавшись рассказов отца, и даже не жестокими завоевателями из повествований ученых наньжэней, а сверкающими, бесчувственными существами, подобными потомству драконов.

Зазвучала флейта. Великий князь Хэнани пересек двор и поднялся по ступеням к Залу Большого Храма. Роскошный мех его плаща шевелился и переливался, как на живом звере. Его шлем венчал плюмаж из белого конского волоса. Следом за ним шли трое юношей с сияющими улыбками. Они шли с непокрытыми головами, ветер развевал их непривычные ее взгляду косы. Двое носили доспехи, а на третьем был халат чудесного, переливающегося пурпурного цвета магнолии, и Чжу сначала подумала, что он сшит из крыльев бабочки.

– Должно быть, это наследник Великого князя, господин Эсэнь, – Сюй Да указал на высокого юношу в доспехах. – Значит, в пурпурном халате господин Ван, младший сын.

Князья и господа: люди из сказок, ставшие реальными. Представители мира за пределами монастыря, который до этого момента был для Чжу лишь названием на карте. «Мир, в котором существует величие», – внезапно подумала она. Когда она украла имя Чонбы и шагнула в сброшенную оболочку его жизни, она думала только о том, чтобы все верили, будто он выжил. Заняв его место, она уже почти забыла о той судьбе, которая была определена Чонбе при жизни. «Величие». В применении к Чонбе это слово оставалось таким же бессмысленным, как и тогда, когда Чжу услышала его в первый раз, при свете свечи предсказателя. Но теперь, глядя вниз на эти величественные фигуры, со словом «величие» на губах, Чжу ощутила внезапное желание, которое исчезло, как только она его осознала: вызывающее тошноту любопытство, охватывающее людей, стоящих на краю пропасти и гадающих, что будет, если они прыгнут вниз.

Внизу Настоятель жестом пригласил Великого князя и двух его сыновей в Зал Большого Храма. Настоятель расплывался в улыбке до тех пор, пока его взгляд не упал на третьего юношу. Он отпрянул с отвращением и что-то произнес звучным голосом. Чжу и Сюй Да с интересом наблюдали, как между ним и господином Эсэнем начался спор. Через несколько секунд недовольный Князь отдал резкую команду. Затем он и его сыновья вместе с настоятелем поспешно прошли в темное чрево Зала. Двери захлопнулись. Их спутник остался снаружи, он стоял очень прямо, спиной к шеренгам наблюдающих за ним солдат. Он стоял в полном одиночестве среди ослепительно сверкающего моря светлого камня, солнце сверкало на его доспехах, но он казался холодным и далеким, как луна. Когда он наконец повернулся спиной к залу – и он сделал это с гордым вызовом, – Чжу ахнула.

Этот воин оказался девушкой. Ее лицо, яркое и нежное, как отполированная раковина абалона[10], вызвало в памяти Чжу все описания красоты, которые она когда-либо встречала в стихах. И все же, хотя Чжу и видела красоту, она чувствовала, что ей недостает чего-то такого, что нужно глазу. В этом красивом лице совсем не было женственности. Было лишь суровое, высокомерное превосходство, безошибочно говорившее о том, что это мужчина. Чжу в растерянности смотрела на него, пытаясь найти нечто понятное в этом лице, которое не было ни мужским, ни женским.

Рядом с ней Сюй Да сказал тоном, в котором смешались очарованность и отвращение:

– Монахи говорили, что у господина Эсэня есть евнух, которого он ценит больше собственного брата. Должно быть, это он.

Чжу вспомнила эти старые истории, покрытые золотистым налетом мифа. Евнухи могли быть аристократами и предателями, они казались созданиями из другой эпохи, даже больше, чем правители-воины. Ей не приходило в голову, что они до сих пор существуют. Но сейчас она видела перед собой одного из них, из плоти и крови. Она смотрела на него, и у нее в печени началась странная дрожь, которая распространилась по всему телу, будто она была струной, задрожавшей в ответ на звук такой же струны, задетой где-то рядом, в той же комнате. Она узнала это ощущение инстинктивно, как человек узнает ощущение жара, или давления, или падения. Это было ощущение соприкосновения двух одинаковых сущностей.

И как только она это поняла, ее охватила леденящая тревога. Ее отклик на сходство с евнухом, сущность которого была ни мужской, ни женской, – он служил напоминанием самой вселенной о том, что она так упорно пыталась отрицать: она сделана не из такой чисто мужской сути, как Чжу Чонба. Она другая. У нее другая судьба. Чжу задрожала.

– Ты можешь себе представить? – говорил Сюй Да. – Я слышал, что у них теперь даже нет этой штуки. – Он сжал свой орган сквозь ткань штанов, будто хотел убедиться, что он на месте. – Правители ху не делают евнухами многих мужчин, как поступали древние династии. Им ненавистна мысль об увечье. Для них это наказание, одно из самых ужасных, на которое они способны.

Монахи тоже считали увечья отвратительными. В те дни, когда Зал Большого Храма открывали для посетителей, на его ступенях всегда толпились нечистые, которых не пускали внутрь нищие с лицами, изъеденными болезнью; мужчины без рук. Изуродованные дети; женщины в период кровотечения. Подобно женскому, недостаток молодого евнуха был скрыт от глаз, но его лицо носило нестираемую печать его позора.

– Может, Настоятель и любит оставаться со всеми в хороших отношениях, – сказал Сюй Да. – Но я думаю, ему также нравится напоминать им, что и мы обладаем властью. Даже вожаки мятежников и князья ху должны уважать монастыри, если не хотят в следующей жизни превратиться в муравьев.

Чжу смотрела вниз, на холодное, красивое лицо евнуха. Она сказала, сама не понимая, откуда ей это известно:

– Не думаю, что ему очень нравится быть таким напоминанием.

Ее внимание привлекло какое-то движение. К ее удивлению, призраки скользили сквозь неподвижные шеренги монгольских солдат. Поселившись в монастыре, она почти привыкла к призракам, хотя и не чувствовала себя спокойно в их присутствии, но призраки были «инь». Они появлялись ночью и в темных местах монастыря, а не в разгар дня, когда «ян» обладает наибольшей силой. Их появление в неположенное время вызывало тревогу. При ярком солнечном свете в горах их одетые в белое фигуры казались прозрачными. Словно вода, которая достигла самой низкой точки, призраки плавно пересекли двор, поднялись по ступеням Зала Большого Храма и окружили молодого евнуха. Он ничем не показывал, что знает об их присутствии.

Это было самое странное, что когда-либо видела Чжу. Ее наблюдения за миром духов научили ее, что голодные призраки бесцельно перемещаются, не вступая в контакт с живыми, и двигаются целеустремленно, если им предлагают пишу. Они не преследуют людей. Она никогда не видела так много призраков в одном и том же месте. И все-таки они пришли и окружили евнуха со всех сторон.

Она долго смотрела, как он стоит там, один, среди невидимой толпы, с высоко поднятой головой.