Неделя на Манхэттене

В ходе сталинских репрессий многие тоже считали, что доносом на соседа обороняют родину от врагов, не понимая, что уничтожают таким образом и соседа, и его семью, и гражданское общество, и собственную личность. Сергей Довлатов риторически спрашивал: «Мы без конца ругаем товарища Сталина, и, разумеется, за дело. И все же я хочу спросить – кто написал четыре миллиона доносов?»

Россияне наелись «всеобщей бдительности», помнят, что это оружие массового поражения, и считают эпоху сталинизма позорной страницей истории. А в США платный доносчик – уважаемый гражданин. Отчасти это объясняет количеством оружия на руках у населения, и, попросив соседа сделать музыку тише, несложно нарваться на очередь из штурмовой винтовки.

В отличие от немолодой неторопливой России, пока ещё способной растворять в себе понаехавших, Америка – винегрет, из которого выпирают все овощи сразу, а каждый овощ боится и не понимает овоща рядом. И равняя эти овощи в винегрет, власть заинтересована в полицейской сетке из доносов, прослушек и прочих нарушений частного пространства, как инструментов горизонтального контроля населения.

Короче, я переживала за китайцев, перекур которых смотрелся не пятном расслабухи посреди тяжёлой однообразной работы, а спецоперацией, проведённой с китайской чёткостью. Донести на них не успели, и, швырнув окурки на тротуар, они так же слаженно впрыгнули в двери ресторана, как и выпрыгнули из них.

А из эйпловского магазина вышел удивлённый муж со словами:

– Продавец сказал, что в айпад нельзя вставить наушники для скайпа! Я показал дырки для наушников, но это его не убедило…

– Продавец в таком навороченном магазине не понимает, где дырки для наушников? – ядовито спросила я.

– Совсем молодой мальчик! – дал отступного муж.

Живя и думая на английском, он оказался ещё меньше меня готовым к тому, насколько реальный Манхэттен отличался от голливудского. И реагировал на подчёркивание этой разницы так, словно я привезла весь бардак с собой в чемодане и специально раскладывала у нас на пути.

Мы дошли до Линкольн-центра, в котором, по мнению мексиканца из нашего отеля, находилась Публичная библиотека. Но красивым домом с колоннами тут не пахло, а вся культур-мультурная гробина, включая Метрополитен-оперу, смотрелась днём хуже Кремлёвского Дворца съездов, который мы испокон века считаем хрущёвским изнасилованием Кремля. В отличие от Хрущёва, Эйзенхауэр не был сыном шахтёра и мог бы оставить после себя архитектуру поинтересней.

Слава богу, хоть фрески заказали Марку Шагалу, правда, нынче, в связи с бедственным положением театра, фрески проданы в частные руки с условием, что их не выпилят и не увезут. И российскими мозгами не понять, почему супердержава не в состоянии подкормить свой главный оперный театр. Мы считали бы национальным позором проданную олигарху квадригу Аполлона с крыши Большого театра, но американский рационализм видит это иначе.

В Мет, как называют свою оперу ньюйоркцы, всё иначе, чем в Большом театре. В том числе нижний буфет с заранее заказанными дорогими блюдами и сверхдорогими напитками. В том числе то, что публика, берущая с собой сэндвич и бутылку воды, может рассматривать происходящее в дорогом буфете в бинокль как дополнительную часть спектакля. Но в зале все равны, и рядом сидят как дамы в бриллиантах на астрономические суммы, так и молодёжь в драных джинсах и вонючих кроссовках.

Меломаны бесчинствуют здесь, как и везде. Недавно зритель распылил в оркестровую яму во время спектакля «Вильгельм Телль» неизвестный порошок. Полиция эвакуировала зрителей и оркестрантов, но оказалось, это не теракт. Просто впечатлительный любитель оперы привёз из другого города прах своего друга и развеял на головы музыкантов.

Справа от Мет находился Концертный зал Эвери Фишера. Считается, что памятник Ленину с одной кепкой на голове и второй кепкой в руке – советско-российский символ; но опыт путешествий подсказывает, что в каждой стране свои Ленины с двумя-тремя кепками. Один из них – Зал Эвери Фишера, в который засунули больше зрительских кресел, чем предусматривал архитектурный план. Зал обиделся и перестал звучать, в его реконструкции закопали около миллиарда долларов, но эффекта нет. Здание можно только снести и снова выстроить по проекту.

Мы зашли в фойе несчастного зала, которое было чем-то между театральным буфетом и кафешкой. Бармен недовольно копался минут 10 в чайном ящике, пока нашёл единственный пакетик нормального чая. Как говорит моя эмигрировавшая подруга:

– Американская жизнь – это кофе без кофеина, чай без танина, масло без холестерина, секс без сексоина!

С чаем и пирожными мы отправились на ступеньки амфитеатра перед входом, на этих ступеньках народ сидел, лежал, пил, ел, общался, играл в гаджетах, читал электронные книжки или дремал. Вайфая здесь не было, да и вообще при всех инновационных понтах вайфай на Бродвее был только в кофейнях «Старбакс», но туда молодняк набивался как селёдки в бочку и устраивался даже на подоконниках.

Возле нас, усевшихся на подстеленные пакеты, прямо на ступеньки плюхнулась дама в вечернем костюме. Позже я убедилась, что в Нью-Йорке в принципе сдвинут гигиенический стандарт – у нас одетая подобным образом дама дотерпела бы до лавочки, но здешнюю не волновало, что до неё тут ходили ногами. Она достала из сумки термос, домашние бутерброды в салфетке и стала перекусывать. Видимо, не хотела связываться с общепитом.

Потом мне объяснили, что на Бродвее еда или дорогая, или опасная. Одни не рискуют деньгами, другие – здоровьем. Даже уверяли, что общепит сертифицирован буквами «А», «B» и «С» в зависимости от жёсткости гигиенических требований и показывали фото объявления в туалете общепитовского «Сабвея»: «Работники обязаны вымыть руки, прежде чем возвращаться к работе».

Но всё равно казалось, что руки американский персонал не моет во всех трёх категориях, к тому же самозабвенно копается при посетителях в ухе, чешет как под мышками, так и в более табуированных местах. В России тоже покупаются санитарные книжки, а мигранты, готовящие в одном ресторане, успевают помыть унитазы в соседнем. Но у нас это за кадром, а в Нью-Йорке живут «без занавесок».

В фойе Зала Эвери Фишера было чисто и правильно, идите туда без страха и упрёка, но бóльшая часть обследованных нами заведений в самой престижной части Манхэттена, независимо от цен, выглядела антисанитарно и предлагала еду второй свежести.

Совсем чудовищно смотрелись передвижные киоски «food truck» – эдакие «печки-лавочки» с нулевой санитарией. Трудящиеся в них арабы дымили и коптили так, что, пробегая мимо, приходилось жмуриться и затыкать нос. Жарили они явно на дизельном топливе, и наша распоследняя «крошка-картошка» казалась на этом фоне высокой кухней, созданной в стерильных условиях.

При этом в «печках-лавочках» кормились не только бомжующие, но и люди в дорогих деловых костюмах. Покупали и ели на ходу то, на что и смотреть-то было жутко. На Манхэттене вообще каждый второй ест на ходу что-то очень вредное и очень примитивное, бросая объедки и упаковки на тротуар. Потому что в недорогих кафе предлагают то же самое, но дороже. Нормальная еда в иной ценовой категории, а американцы очень экономны.

Работающие предпочитают завтракать и обедать на ходу. Утром потому, что спешат; днем потому, что мал перерыв на обед; а на ужин в кругу семьи съедается всё, что не съедено за день. Как писал Шарль Талейран: «Америка это страна, в которой 32 религии, и всего одно блюдо на обед…» Но несмотря на повальное кусочничанье и бутербродничанье, рекламировать Нью-Йорк начинают с темы кухонь, хотя, на мой взгляд, это точно не город «праздника живота».

Мы снова двинулись на поиски «красивого здания с колоннами», но попали в лапы пожилого рикши. Рикш мы в Индии повидали, но этот был эксклюзивен – разъезжал в белом костюме на белом велосипеде с прибитой к нему идиотской белой каталкой. Для образа куриного полковника Сандерса рикше не хватало только чёрной бабочки. Он высадил пожилую пару и убалтывал нас на поездку «с бешеной скидкой, всего за 60 долларов, потому что иначе вы ничего не поймёте о Нью-Йорке!». И мы бы уболтались, но подобное передвижение по бродвейским пробкам было медленнее пешей ходьбы.

Покидая площадь Линкольна, я вспомнила, что её называют «театральной», при том, что Линкольн был застрелен именно в театре и именно актёром – Джоном Уилксом Бутом. Так что назвать именем Линкольна «театральную площадь» – это американский чёрный юмор. Мы прошли на пересечении Бродвея и Линкольн-сквера лес гигантских стеклянных ящиков, отнимающих небо и время года, и добрались до Коламбус-сёркл – самой круглой площади Манхэттена, кажущейся уютнее других частей города, порубленного квадратами.

Мраморный Колумб, подаренный когда-то итальянской мафией, сиял на солнце, обозначая нулевой километр Нью-Йорка. Сообрази он, куда приплыл, страна называлась бы Христофорией, но Америго Веспуччи соображал лучше. Над Коламбус-сёркл зависали небоскрёбищи, и хотелось разглядеть это место после шумихи о покупке нашим олигархом местного пентхауса в 600 квадратных метров с видом на Центральный Парк за 88 000 000 долларов.

Я б поняла, отдай человек столько за сказочный кусок лесов, озёр или уникальный замок, но что за радость жить на высоте летящего самолёта, разглядывая в бинокль Центральный Парк и поток людей-козявок на замусоренном асфальте? Правда, этот олигарх сидел в тюрьме, бегал от покушений и при покупке вкладывал деньги в первую, вторую и двадцатую очередь в безопасность, а не в красоту и гармонию.

Но небезопасна и небоскрёбность, в которой человек сидит в одной золотой клетке, чтобы переместиться в другую золотую клетку – бронированную машину на охраняемой подземной парковке. А потом едет сквозь город с затемнёнными стёклами и ощущает, что деньги отняли у него весь мир, но при этом всё равно не обеспечили полной безопасности, ведь на каждом повороте именно из-за них могут отнять ещё и жизнь.

Исследование компании Wealth-X и банка UBS подтвердило, что самое большое количество миллиардеров – аж 103 – живёт в Нью-Йорке; и один процент жителей Манхэттена получает треть дохода всего населения города. Следующий миллиардерский город – Москва, в которой их 85. За ними Гонконг, Лондон и Пекин. И везде безопасность одной миллиардерской семьи обеспечивает не одна тысяча человек.

Безопасность президентов трудоустраивает ещё больше народу, и эти ведомства ещё неповоротливей. Например, когда в Москву приехал Барак Обама, один сегмент обеспечения его безопасности разрешил внести в протокол экскурсию на бельведер Дома Пашкова, и там до стерильности отмыли огромные окна. Чести видеть Москву с такой точки не были удостоены даже Воланд с Азазелло, скромно расположившиеся для беседы «на каменной террасе, закрытой от ненужных взоров балюстрадой с гипсовыми вазами и гипсовыми цветами».

Но другому сегменту обеспечения безопасности Обамы пришло в голову, что сквозь вымытые окна в президента удобно стрелять с многокилометрового расстояния из оружия с оптическим прицелом. И к этому отнеслись серьёзно, даже при том, что после 11 сентября мало кто серьёзно относится к мнению служб безопасности.

Мы и сами познакомились в этой поездке с российским нелегалом, много лет скрывающимся от предписанной депортации. Работая в многотиражке фотографом, он аккредитовывался на политические тусовки, где умудрился сфотографироваться рядом с президентом и с «хомлендсекьюрити» – руководителем службы безопасности страны.

Как вы понимаете, ему это было нужно, чтобы выложить фотки в «Одноклассниках»; но на его месте запросто мог оказаться террорист. Хотя смешнее и страшнее, что через несколько дней после 11 сентября одному из угонщиков самолёта по почте пришло разрешение на работу, ведь информационные базы разных ведомств США не пересекаются.

Вход в Центральный Парк смотрелся сладким просветом от небоскрёбов, надвисающих над Коламбус-сёркл. Перед ним пестрели костюмированные возницы в белых каретах, готовые «эх, прокатить» по аллеям за астрономическую сумму, но мы продолжили путь улицами со сгущающейся рекламой на стенах и сгущающейся толпой на тротуарах.

На 5-й Авеню я шарила глазами на тему придыхания, с которым произносится это название, но не увидела особых отличий от предыдущих улиц. Всё архитектурное было таким же жутким, всё человеческое таким же спешащим и усреднённым. Разве что на тротуаре валялось меньше бумажек и сидело меньше попрошаек. Ольга Славникова оказалась права – Публичная библиотека была единственным красивым зданием в округе, и мы с благоговением поднялись по роскошной лестнице с каменными львами.

У входа сидела пожилая чёрная охранница в форме, и мы преувеличенно вежливо спросили, в каком зале проходит мероприятие, связанное с Книжной ярмаркой? И охранница зарычала в ответ всей мощью пожилой тренированной глотки. Нью-Йоркская публичная библиотека содержит подразделение патрульных – собственную библиотечную полицию, и тётку хоть раз да предупредили, что она охраняет вход в библиотеку, а не овощную базу.

Конечно, ей платили за охранные функции, а не за справочные, хотя отбиться от нарушителя она могла только лаем. Короче, из серии: «– Алло, прачечная? – …Это Министерство культуры…» В глухом уголке мы отыскали любезную белую даму, которая рассказала, где проходят литературные чтения, и предложила посетить выставку Шелли. Но мы и без Шелли опоздали к началу, и на видавшем виды лифте спустились в глубокий подвал.

Мероприятие, задуманное как интеллектуальная дуэль, было в разгаре. Подвальный зал – битком, и мы пристроились на боковые кресла в разных рядах. Ольга Славникова сидела на сцене в изысканном платье и изысканных туфлях как вызов женщинам на ньюйоркских улицах. Рядом с ней был переводчик и модератор, а справа – во всех смыслах поеденный молью английский писатель Мартин Эмис. Ни разу не побывав в России, Мартин Эмис написал скандальную книгу о сталинском режиме и потому изображал слависта.

Я, естественно, не читала его на языке оригинала, но по переводу было ясно, что это «успешный скандальный рыночник». Мартин Эмис – был сыном одного из лидеров литературных пятидесятых Кингсли Эмиса. По нашей союзписательской терминологии он вошёл бы в список «сыписов, жописов, мудописов и писдочек» (сыновей писателей, жён писателей, мужей дочерей писателей и писательских дочек), имеющих протекционный доступ к издательским мощностям.

Ольга Славникова безукоризненно отвечала на вопросы, безукоризненно читала вслух отрывок из романа «Лёгкая голова» и ювелирно вежливо отвечала на идиотские вопросы. У меня бы так не получилось. В ответ на заезд Мартина Эмис о том, что Россия – страна лагерей, я напомнила бы, что первые на планете лагеря смерти появились во время Гражданской войны между Севером и Югом.

У западников эта информация вызывает изумление, меж тем, лагерь смерти для северян «Андерсонвилль» на юго-западе штата Джорджия строили как загон из частокола. Армейские палатки стояли там в болотной жиже, и два водных канала – для питья и для нечистот – смешивались во время дождей. Пленных почти не кормили, не лечили; они умирали от истощения, дизентерии, цинги, тифа или кончали собой.

Комендант лагеря Генри Вирц, по рассказам выживших, был конченым садистом и требовал того же от подчинённых. Учётный список заключённых «Андерсонвилля», сделанный военнопленным Доренсом Атвотером, насчитывал более 45 000 человек, 12 913 из которых умерли. Публикация списка вызвала скандал – Генри Вирца судили и повесили в старой тюрьме Капитолия. Но больше никого не осудили, словно все 45 000 людей он истязал в одиночку.

Второй лагерь смерти назывался «Дуглас», о нём историки молчали до конца XX века, ведь его строили у озера Мичиган для содержания военных и гражданских южан. Людей и здесь держали впроголодь, в тесноте, без медикаментов. За попытку побега закалывали штыками, за провинности держали голышом на снегу или подвешивали за ноги. Учёт в лагере не вёлся, но известно, что суровые зимы 1862 и 1863 годов пережили около 12 000 заключённых.

Погибшие лагерники до сих пор считаются пропавшими без вести, а историки утверждают, что уровень смертности в «Дугласе» превышал смертность «Андерсонвилля». Но поскольку северяне победили, здешнее начальство избежало судебного расследования. И когда рассказываешь это американцам, слышишь в ответ про «придумано в русском КГБ!». Потом они идут в библиотеку или тыкают пальцем в поисковик, приносят извинения и на некоторое время задумываются.

Ольга Славникова держалась как леди, пока Мартин Эмис позировал, подчёркивая, что снисходит до дискуссии о стране, в которой не был, и на книжке о которой хорошо заработал. Сидевший рядом литературовед в тон ему объявил, что «русский Кремль» организовал ужасное и очень опасное тайное молодёжное движение «Наши». И торжествующе спросил, как Ольга прокомментирует, узнав от него об этом печальном факте, который КГБ скрывает от российских граждан?

Русские в зале заржали в голос, а Ольга стала терпеливо объяснять, что любая власть ищет популярности в молодёжных кругах, а появление подобных движений не является важным событием политической жизни. И это не только не тайна, а одна из обсуждаемых в СМИ тем. И литературовед загрустил, поскольку, собираясь на мероприятие, больше ничего не выцепил о России из Интернета.

Столько белых американцев сразу, сколько сидело в зале, я не видела, пока шла от 79-й улицы до пересечения 42-й с 5-й Авеню. Но возможности погреться в лучах интеллектуального цвета нации мешал холод. Кондиционеры в мраморном погребе Публичной библиотеки пахали сильнее, чем в морозилке холодильника нашего гостиничного номера. Сомневаюсь, что их было сложно отрегулировать, но это не волновало никого, кроме меня, простудившейся в такси.

У пришедших с жарищи слушателей зуб не попадал на зуб, но никто почему-то не жаловался администратору, бойко перемещавшемуся по залу. Перемещаясь, он записывал дискуссию, подсовывая в рот говорящему диктофонный микрофончик. И совмещал функции продюсера, репортёра, секретаря, администратора и подставки для микрофона. При этом успевал бросаться на людей, достающих фотоаппараты, поскольку на мероприятии должны были заработать только его фотографы.

Спасло, что в моей сумке остались после вчерашней прогулки кофта, шарф и митенки – без них пропала бы на июньских чтениях ньюйоркской Публичной библиотеки. И, укутавшись, как лыжница, я стала разглядывать соседей. Рядом сидел молодой мужчина, показавшийся бы приятным во всех отношениях, если бы в течение всех чтений не грыз ноготь на большом пальце.

Сканируя глазами потоки людей в Манхэттене, я отметила ту грань раскованности, которая читается нашим глазом как дурное воспитание. Казалось, бóльшая часть пешеходов на ходу чешется, ковыряет в носу, поправляет бельё и т. д., одним словом, занимается тем, что у нас и в Европе принято делать в одиночестве.

Недалеко от памятника Колумбу меня добила негритянка в балахоне величиной с шатёр и в тряпочном дворце на голове. Отвернувшись от людского потока, она сперва меняла, а потом выбрасывала в урну прокладку. Понятно, бывают форс-мажоры, понятно, что общественных туалетов на Бродвее днём с огнём не найдёшь, но можно зайти в любую кафешку. Негритянка была очень этничная, видно, стеснялась войти в кафе, но при этом не стеснялась делать всё остальное.

И после этого меня ничуть не удивляет, что на пересечении 28-й улицы и 5-й Авеню поставили обтянутую тканью будку GuyFi с подключённым к Интернету ноутбуком для мастурбации. А мотивировали это тем, что согласно опросу Time Out New York 39 % процентов офисных мужчин занимаются самоудовлетворением в рабочее время, и будка поможет работающим мужчинам «снять стресс».

Толпа на Манхэттене делилась на две части. Одна часть бесконечно авансово извинялась за возможные неудобства – при просьбе освободить дорогу, при движении «против течения» – в воздухе возле неё порхало «опережающее сори». Другая часть в принципе не отягощала себя мыслью о комфорте окружающих, пёрла как бульдозер и делала, что ей удобно.

Интеллектуал, задумчиво пожирающий ноготь на чтениях в Публичной библиотеке, основной своей сутью относился к первой части толпы, но его рот, не расстающийся с большим пальцем, явно принадлежал ко второй части. Точно так же делилась суть похрапывающего сзади меня с открытым ртом другого интеллектуала. А ещё в нашем ряду сидела девушка в шортах размера бикини, то есть с голыми ногами от причинного места. И когда она начала раскачиваться, ритмично гладя ноги, от бедра к стопе, я приняла её за наркоманку.

Но вскоре девушка встала и, выходя через нас, показала на свои ноги, посиневшие от холода со вздохом: «Сold!», вместо того чтоб сказать администратору: «Сделай что-нибудь с кондиционерами!» Интеллектуал, грызущий палец, вытащил его изо рта, поднялся, чтоб выпустить девушку, обернулся ко мне и окаменел. Он был настолько поглощен ногтем, что не понял, как сидевшая рядом женщина в малиновой майке трансформировалась в женщину в чёрной кофте, цветастом шарфе и ярких митенках. Так и не дав себе ответа на это вопрос, он покачал головой и снова засунул большой палец в рот.

Мероприятие шло на двух языках, как ни боролся с этим администратор, перед которым, видимо, стояла задача адаптировать уже наконец этих чёртовых русских эмигрантов. Стоило кому-то в зале начать вопрос по-русски, администратор, падал на него коршуном и заставлял переговорить фразу по-английски. Но хоть на русском, хоть на английском действо выглядело непоправимо местечково – чистый красный уголок, в который британского писателя прислали провести политинформацию.

Наконец, удалось схватить администратора и пожаловаться на кондиционеры, но он замотал головой в знак протеста и сунул мне пачку листовок. Не знаю, чем было вызвано такое доверие, но листовки обвиняли мэра Нью-Йорка Блумберга в безобразном финансировании Публичной библиотеки. Положив в сумку, я вспомнила о них только в отеле, где они были наименее актуальны и где даже самый продвинутый сотрудник – мексиканец на ресепшене – считал, что Публичная библиотека и Линкольн-центр одно и то же.

Думаю, в листовках была правда. Я с 1996 года руковожу дискуссионным «Клубом женщин, вмешивающихся в политику», и не припомню даже районной московской библиотеки, техническое оборудование которой не позволяло бы делать стенограмму более современным способом, чем беготня с диктофоном по залу и пиханье микрофончика в рот говорящему.

Чтения закончились, народ ломанулся к фуршету из орешков, сыра и чипсов. Но бóльшую часть интеллектуалов интересовал алкоголь, а некоторые и вовсе пришли только за ним. И не только русские. Несмотря на традиционный образ Ивана с бутылкой водки и Джона со стаканом виски, водка в США популярнее виски; за ней идёт ром, потом ликеры и только потом виски. Средний американец потребляет в год 8,6 литра спирта, в Нью-Гемпшире на него приходится аж 17,79 литра спирта в год, а трезвее всех мормоны штата Юта.

У фуршетных столов клубились знакомые литературные эмигранты, выглядящие даже ещё хуже, чем их коллеги, прожившие эти годы с рюмкой в нижнем буфете ЦДЛ. И чтобы уберечься от текстов «вы там в Рашке все скоро сдохнете», я завела беседу с дамой – организаторшей мероприятия. Она занималась ярмаркой с американской стороны и без энтузиазма отзывалась о перспективах русской литературы в Америке.

Мол, некоммерческие издания не имеют такой востребованности, как в России, а сильны только социальные проекты. Например, книги, стимулирующие малолетних чёрных матерей-одиночек учиться читать. Кивнула на стол, где продавались, а точнее, вовсе не продавались сборники наших писателей, переведённых на английский. Сказала, что даже собравшиеся на русские чтения их не покупают, а приходят ради выпивки. Что говорить про остальных?

Я хотела было огорчиться вместе с ней, но увидела приятелей из эпохи лихих девяностых – талантливых супругов-литераторов Людмилу Вязмитинову и Андрея Цуканова. Людмила, поэтесса и литературный критик, когда-то на общественных началах редактировала мою первую книгу пьес; а Андрей переводил книгу о натуральном питании моего английского брата Питера Дедмана.

Оказалось, они временно застряли здесь в деревушке на берегу океана, по семейным обстоятельствам по имени «внуки». И, конечно, мы завалились в общепит на 5-й Авеню с ужасной едой и проболтали до темноты. В основном обсуждали страшные, весёлые, голодные и безбашенные девяностые, распахнувшие перед нашим литературным поколением множество дверей.

Многие нашли свою дверь, некоторые порвались пополам между несколькими, кто-то обнаружил за дверью пропасть и шагнул туда, а есть и те, кто до сих пор бегает и дёргает дверные ручки. Важно, что большинство осталось «при литературе», хотя это было одним из самых неприбыльных жизненных сценариев. Ведь если для западного интеллектуала нормальна фраза: «Я перестал писать – это не монетизируется!», то в России её произносят только авторы макулатуры, потому что «поэт в России больше, чем поэт».

Людмиле и Андрею надо было успеть на электричку, и мы пошли провожать их на Пенсильванский вокзал. С этого вокзала поезда шли в городишко, куда мою двоюродную питерскую сестрицу Наташу выманила дочка Оксана, американский зять Гил и троё их хорошеньких ребятишек, знакомых нам только по экрану компьютера. К сожалению, навестить их не хватило времени.

Но когда, вернувшись в Москву, я хаяла в письме архитектуру Нью-Йорка, Наташа ответила: «Этот город не показатель американской жизни. Ну, неужели мне после Питера будет нравится НЙ? Даже мой зять сказал после Питера, что у них в стране не на что смотреть…»

Мы брели с Людой и Андреем по мрачным и замусоренным 7-й и 8-й Авеню. Кровавое солнце сползало за небоскрёбы, как в фильмах ужасов, стены домов наполнялись иллюминацией, а тротуары маргиналами, словно выпущенными с закатом из подвалов. Люда предупредила:

– Держи кошелёк, здесь опасно!

В красивых городах ночная подсветка придаёт архитектуре новое звучание, но в сердце Манхэттена подсвечивать нечего, и задача подсветки продать ночью всё, что не продано днём. Стены превращаются в беспощадный прилавок, и людской поток движется по коридору из нелепо большой рекламы машин, шмоток, компьютеров, туристических путёвок, театральных билетов, еды и т. д.

При этом прохожих с «покупательским блеском в глазах» в потоке не было – движущаяся толпа выглядела устало и помято, словно шла из проходной одного огромного завода. Брели неказистые трудовые мигранты, пожилые люди с огромными сумками на колесиках, хамоватая молодёжь, разряженные фрики, подростки в наушниках и рекламные зазывалы.

Ярко и бодро в потоке смотрелись только стреляющие глазами проститутки, хотя проституция в Америке легализована лишь в штате Невада. При этом проституток в Манхэттене полно и ведут они себя отвязано. Опубликованные в журнале Capital Ideas исследования утверждают, что уличные проститутки после каждых тридцати клиентов, чтобы не быть арестованными, обслуживают патрульных полицейских бесплатно.

А штат Гавайи и вовсе борется за сохранение закона, позволяющего сотрудникам в ходе расследования вступать в половые отношения с проститутками. На весь мир прогремело дело Эзекиля Гилберта, который отдал 150 долларов сутенёру, привёл домой проститутку, а она отказалась от секса. Эзекиль Гилберт убил женщину, и присяжные признали его невиновным, а проститутку – воровкой. Закон Техаса оправдывает убийство вора, забравшегося в дом. И присяжных, приравнявших жизнь к 150 долларам, не смутило, что проституция в штате запрещена.

Как везде, где не легализована проституция, она уходит в подполье, а в подполье легче растлевать детей. В январе 2013 года в Америке прошла спецоперация «Подсолнух», в ходе которой арестовали 245 человек, а из сексуального рабства освободили 123 ребёнка. В июне 2014 года в ходе подобной операции в ста городах ФБР арестовало 281 сутенёра и 168 несовершеннолетних проституток. С конца девяностых в Америке освобождено почти 3600 детей, но это капля в море.

Основная часть вовлечённых в проституцию – дети из неблагополучных семей, родители которых даже не подавали в розыск; а также нелегально завезённые подростки, работающие в секс-индустрии под давлением сутенёров в туристических центрах Атлантик-Сити, Нью-Джерси и Лас-Вегасе.

Борьба с педофилией идёт в США с переменным успехом. В 2006 году был громко принят закон «Маши Аллен», история которого перекликается с «Законом Димы Яковлева». Наша страна долго и позорно торговала сиротами, и в 1998 году разведённому пенсильванцу Мэтью Манкузо продали крохотную девочку из Новошахтинска Ростовской области. Он привёз её в дом с единственной спальней и много лет насиловал.

Ни один социальный работник не переступил за эти годы порога дома Манкузо, ни один школьный психолог не обратил внимания на подавленного ребёнка, которому запрещалось иметь подруг и т. д. Спалился Манкузо на желании заработать – снимал девочку во всех видах, в том числе напяливая на неё фату и играя с ней «свадьбы», и торговал фотками в педофильской сети.

По ним его и вычислила полиция, и тут же, как принято в США, все заахали, закрутилось дело, Машу Аллен потащили на шоу Опры, а потом в Конгресс! И сделали закон её имени, дающий право жертвам педофилии подавать в суд на любого, кто пойман за скачиванием фотографий жертвы. Потом дочь Манкузо рассказала следствию, что он и её насиловал, пока не выросла и не перестала его возбуждать.

Когда Маша Аллен выросла, она подала в суд на первых 13 дядек, скачавших порнуху и эротику с её участием. Сумма общего иска оказалась 20 миллионов долларов. Но это не все педофилы, по информации Минюста США, смотрели на маленькую Машу ещё 2000 человек…

Кроме проституток, толпу у Пенсильванского вокзала щедро украшали проповедники. На главных улицах Манхэттена их уйма, в основном это сильно расторможенные одиночки, балансирующие на грани социальной опасности. А возле Пенсильванского вокзала стояла театрализованная группа чёрных проповедников – коротко стриженные и аккуратно бородатые мужчины в синих и зелёных накидках выстроились в настолько выразительную мизансцену, что казалось, вот-вот запоют кусок из мюзикла.

Но они не пели, а орали, заглушая поток машин:

– Америке конец! Люди, остановитесь, задумайтесь! Что вы делаете? Скоро всё это полетит в тартарары! Солнце Америки закатывается! Ваше Яблоко сгнило!

При этом тянули руки вверх, откуда, видимо, ожидалось возмездие. Но доведя себя несколькими часами крика до религиозного экстаза, они всё равно выглядели участниками флеш-моба. А прохожие упивались уличным спектаклем, в котором драматург не поскупился на экзотику, режиссёр не поскупился на массовку, осветитель не поскупился на лампочки, а бутафор не поскупился на чёрные мешки с мусором, на которых бликовали лампочки.

Психическое расстройство «Иерусалимский синдром» в Манхэттене популярней, чем в самом Иерусалиме. При проявлении синдрома турист ощущает себя реинкарнированным библейским персонажем, ответственным за спасение человечества. И через несколько дней хождения по Бродвею кажется, что «заиерусалимил» каждый двадцатый. И хорошо, если он «иерусалимит» на правовом поле.

Мужчины в синих и зелёных накидках были похожи на чёрных иудеев, но вступать с ними в беседу мы не решились. До Гражданской войны чёрные рабы на юге Америки принимали иудаизм только под нажимом хозяев – евреев-плантаторов. Кроме них иудейками становились чёрные жены сефардов – евреев из Северной Африки, Малой Азии, Балканского полуострова и Турции. Небольшое количество чёрных иудеев образовалось из вступивших в общины из-за расизма белого христианского общества.

Но остальные «чёрные евреи» появились перед Первой мировой войной под предводительством героев с зашкалившим «иерусалимским синдромом». Самый известный из них, Уэртуорт А. Мэтью, приплыл в Нью-Йорк в 1913 году из британской Вест-Индии. Вкалывая разнорабочим рядом с гарлемской синагогой, он выучил иврит и основал в 1919 году синагогу и общину «Хранители заповедей Бога живого».

Мэтью уверял, что истинные евреи – потомки Авраама по прямой линии и все библейские патриархи – чернокожие. Бог тоже чёрный; а «фалаши» – единственные, кто это точно знает. Метью не смущало, что «фалаши» жили до репатриации в Палестине и Эфиопии, а не в Вест-Индии, между которыми многочасовой перелёт, но с Мэтью никто не спорил. В Америке, если ты финансово преуспел, никого не волнует, кем ты был вчера и какую галиматью несёшь сегодня. Ведь чьё генеалогическое древо ни поскреби, наскребёшь компромат и криминал.

Так что вокруг самопальных ритуалов Уэртуорта А. Мэтью собралась огромная чёрная община «истинных евреев», которую в двадцатые годы заметили влиятельные белые евреи. Им было важно крепить ряды, а не тыкать Мэтью в карту мира, объясняя, где Эфиопия, а где Вест-Индия, и они без дискуссий признали «Хранителей заповедей Бога живого» истинными «фалашами».

Вторым по значимости «чёрным евреем» стал Ф. С. Черри, возглавивший «Церковь Бога». Родившись на юге Америки, он работал матросом и железнодорожником, а в одно прекрасное утро проснулся «пророком и основателем Церкви». После этого подучился ивриту и тоже объявил, что все персонажи Библии, включая Бога, чернокожие, а белые нагло украли у них Библию. На проповедях Ф. С. Черри объявлял: «Иисус Христос был чёрным, и я предлагаю полторы тысячи долларов наличными любому, кто сможет воспроизвести достоверный облик Иисуса Христа, доказав, что я не прав!»

С тех пор к любому необразованному чёрному подходит член подобной общины и говорит: «Здравствуй, брат! Хочу рассказать, что белые украли у нас Бога! Ведь на самом деле ты еврей и должен посещать еврейские курсы. Потому что у нас лучшая церковь! У нас лучшие проповедники! У нас лучшие певцы! И ты будешь классно петь вместе с нами рэп: „Хава нагила шалом Израэль!“»

Среди колонистов была уйма жертв религиозного преследования, и потому религия в Америке больше отделена от государства, чем в России. И США в сто раз терпимей к религиозному выбору граждан, чем Россия – крещённая сперва огнём и мечом, потом раскрещённая серпом и молотом и нынче снова крещённая сразу и огнём, и мечом, и серпом, и молотом.

Налюбовавшись чёрными проповедниками, мы – «семейная пара поэтов» и «семейная пара прозаиков» – подошли к Пенсильванскому вокзалу, от исторического величия которого не осталось ничего, кроме всасывающего толпу входа под козырёк.

Прежде этот архитектурный комплекс в эклектическом стиле боз-арт считался жемчужиной Манхэттена. Его ворота смотрелись не хуже Бранденбургских, колоннады сияли розовым гранитом, а зал ожидания напоминал римские термы. Но в семидесятые он был уничтожен без всякого общественного обсуждения и заменён высоченным офисным ящиком. Историк Винсент Скалли писал: «Прежде мы въезжали в город как боги, а теперь вползаем как крысы».

Своды залов, ушедших под землю, нынче мрачны, полы неопрятны, скамейки потёрты, киоски несвежи, лампы не ярки. Да ещё поезда, долго едущие под городом в туннеле… казалось, мы провожаем приятелей в ад.

– Дальше не ходите, – сказал Андрей, – там очень некрасиво.

– Куда уж ещё некрасивей? – удивилась я.

А Люда вздохнула: