Исторические портреты

И действительно, коронация состоялась в срок. По обычаю русских царей царский дворец был разукрашен, а путь через площадь в Успенский собор устлан золототканым бархатом. В соборе возле алтаря Отрепьев повторил заученную речь о своём чудесном спасении. Патриарх Игнатий надел на голову самозванца венец Ивана Грозного, бояре поднесли скипетр и державу. Чтобы ещё раз подчеркнуть своё родство, Отрепьев приказал короновать себя ещё один раз у гроба «предков» в Архангельском соборе. Облобызав надгробия всех великих князей, самозванец вышел в придел, где находились могилы Ивана Грозного и Фёдора. Там его ждал архиепископ Архангельского собора Арсений. Он возложил на голову самозванца шапку Мономаха. При выходе из собора бояре осыпали нового царя золотыми монетами.

По обычаю после коронации приближённых царя ожидали награды. Естественно, прежде всего были награждены поляки и верные самозванцу русские худородные дворяне типа Басманова. Кое-что получили и бояре. Фёдор Мстиславский получил вотчину в Венёве, прощённый Василий Шуйский — волость Чаронду, Богдану Бельскому вернули все его старые вотчины, конфискованные Борисом Годуновым.

Особое внимание самозванец уделил своим «родственникам». Так, Михаил Нагой получил боярство, чин конюшего и большие подмосковные вотчины Годуновых. Но больше всех получили Романовы. Скромный инок Филарет возведён в сан ростовского митрополита.

После коронации самозванцу настал черёд платить самым большим кредиторам — польскому королю и Юрию Мнишеку.

Но самоуверенный авантюрист не терял присутствия духа. Мало того, он первым из русских правителей принял императорский титул. Теперь в официальных обращениях Отрепьев именовал себя так: «Мы, наияснейший и непобедимый самодержец, великий государь Цесарь», или «Мы, непобедимейший монарх божьей милостью император и великий князь всея России и многих земель государь и царь самодержец и прочая, и прочая, и прочая». Увы, самозванный император не мог по-латыни написать свой титул без грамматических ошибок.

Узнав о воцарении Дмитрия, польский король Сигизмунд поспешил отправить в Москву велижского старосту Александра Гонсевского. Официально акция Гонсевского представлялась визитом вежливости. Сигизмунд приветствовал Дмитрия по случаю его воцарения и приглашал его на свою свадьбу с эрцгерцогиней Констанцией. Но, очевидно, для такого заурядного поручения король не избрал бы одного из своих лучших воевод. Гонсевский должен был поднять вопрос о передаче обещанных королю русских земель и о совместной войне со Швецией. В королевской канцелярии даже подготовили текст письма «шведскому узурпатору Карлу» от великого князя московского Дмитрия. (Сигизмунд явно, не был лишён чувства юмора!)

Принять требования короля для самозванца означало подписать самому себе смертный договор. Передача Польше русских земель неизбежно привела бы к перевороту в Москве. К войне со Швецией Россия была не готова. Шведские войска отличались хорошим вооружением и прекрасной выучкой, поэтому шансы на победу были невелики. И, наконец, целью войны для Сигизмунда было свержение с престола короля Карла IX и объединение двух государств под властью короля Сигизмунда. Понятно, что появление польско-шведского государства, «от можа до можа» (от Чёрного моря до Северного Ледовитого океана), эдакой сверхдержавы XVII века, стало бы величайшей опасностью для России.

Но поляки явно не на того напали. Гришка решил обыграть всех: и Сигизмунда, и польских панов, и даже римского папу.

Для начала Дмитрий придрался к титулу в королевской грамоте. Гришке принципиально не хотелось числиться великим князем московским, а хотелось писаться не менее чем «императором» и «непобедимым Цесарем». Гонсевский от такого поворота буквально обалдел и демонстративно раскланялся.

Я воздержусь от подробного описания дипломатических нюансов польско-русских отношений. Скажу лишь, что Сигизмунд и Дмитрий пытались надуть друг друга на уровне мошенников-рецидивистов. Так, Сигизмунд начал шантажировать Дмитрия, что-де Борис Годунов жив и скрывается в Англии, и обещал помощь в борьбе с «Годуновым». Хитрый Гришка отвечал королю: «Хотя мы нимало не сомневаемся в смерти Бориса Годунова и потому не боимся с этой стороны никакой опасности, однако с благодарностию принимаем предостережение королевское, потому что всякий знак его расположения для нас приятен».

В свою очередь, Дмитрий вступил в связь с панами, учинившими очередной рокош в Речи Посполитой. Возглавил движение пан Зебржидовский, который покровительствовал Гришке во время пребывания его в Польше. Бунтовщики распространяли слухи, что царь Дмитрий шлёт им на помощь большое войско под командованием Василия Шуйского. До посылки войска дело не дошло, но Гришка получил сильный козырь в переговорах с Сигизмундом III.

16 мая 1605 года папой стал Павел V, Камилл Боргезе. Его предшественник, Климент VIII, предусмотрительно оставил без ответа второе письмо Дмитрия от 30 июля 1604 года, где претендент по-прежнему настаивал на своей преданности папскому престолу, точнее указывал на вознаграждение, которое ожидал получить. Читая депешу Рангони от 2 июля 1605 года о событиях в Москве, Павел V вдруг воспрянул духом. С 4 августа папские грамоты летели в Польшу к польскому королю, к кардиналу Мациевскому, к самому Мнишеку, заклиная их воспользоваться ниспосылаемым свыше случаем. Римскому папе казалось, что уния уже торжественно провозглашена в Москве, и он готовился к отправлению своего легата. А пока, в ожидании, он с таким нетерпением торопил отъезд графа Рангони, что нунций, не имея возможности так скоро снарядить племянника в дальний путь, решился послать вперёд одного из его секретарей, Луиджи Пратиссоли, который при случае должен был просить посредничества Дмитрия для доставки польскому нунцию кардинальской шапки, давно ожидаемой им. Рим не мог бы отказать новообращённому, который вёл за собой в лоно церкви миллионы людей!

Но Пратиссоли не удалось в Москве даже начать разговор об унии. 15 ноября 1605 года ему пришлось отправиться обратно в Краков с письмом Дмитрия к нунцию. В письме царь просил представителя папы исходатайствовать для него в Кракове и Риме разрешение Марине в день её коронования причаститься по православному обряду и соблюдать воздержание по средам, а также признание королём польским императорского титула, принятого царём. Об унии не говорилось ни слова. Кроме того, Дмитрий отправил состоявшего при нём патера Андрея Лавицкого с личным посланием к папе. Это послание было целиком посвящено политике, и об унии опять не было сказано ни слова. Дмитрий предлагал план грандиозного крестового похода против Турции с участием России, Польши, Австрийской империи и других государств. В конце послания стояла подпись: «Император Дмитрий».

Папе ничего не оставалось делать, как поверить в искренность Гришки. Теперь ставкой в борьбе за унию стала Марина Мнишек. Кардинал Боргезе написал нунцию, что его святейшество ожидает и духовных плодов от этого брака для блага всего христианства. Сам папа писал Дмитрию, что брак его с Мариной есть дело, в высокой степени достойное его великодушия и благочестия, что этим поступком Дмитрий удовлетворил всеобщему ожиданию. «Мы не сомневаемся, — писал папа, — что так как ты хочешь иметь сыновей от этой превосходной женщины, рождённой и свято воспитанной в благочестивом католическом доме, то хочешь также привести в лоно римской церкви и народ московский, потому что народы необходимо должны подражать своим государям и вождям. Верь, что ты предназначен от бога к совершению этого спасительного дела, причём большим вспоможением будет для тебя твой благороднейший брак». То же самое папа написал Марине и её отцу. Павел V счёл нужным напомнить Дмитрию о письме, которое тот писал к Клименту VIII 30 июля 1604 года. Напомнив о письме, папа повторил свои увещевания просветить светом католического учения народ, до сих пор сидевший во мраке и сени смертной, причём снова обещался прислать благочестивых людей и даже епископов на помощь великому делу, если царь признает это нужным.

Папа так спешил с браком самозванца и Марины, что уполномочил патера Савицкого обвенчать их тайно в Великий пост. Зная, что Лжедмитрий добивается императорского титула, папа через кардинала Боргезе наказал нунцию удовлетворить это желание царя, и поэтому Рангони дал Дмитрию требуемый титул.

Между тем король и паны в Кракове получили первый сигнал из Москвы о том, что положение Дмитрия более чем шатко. Отрепьева до побега в Москве знали слишком многие. Царь Дмитрий не любил сидеть во дворце, он часто появлялся на различных праздниках и потехах. Установить тождественность царя и расстриги было нетрудно. Дмитрий велел доставить в Москву старца Леонида, которого он, будучи в Путивле, с успехом выдал за «истинного» Отрепьева. Однако в Путивле никто ранее не видел в глаза Отрепьева, в Москве же появление Леонида, выдававшего себя за Гришку, наоборот разоблачало самозванца. Старца Леонида поспешно убрали с глаз долой. Некоторое время его держали в Ярославле, затем он исчез без следа.

Лжедмитрий удалил из столицы свою подлинную родню, чтобы рассеять всякие подозрения насчёт родства с Отрепьевыми. Так что воцарение Отрепьева обернулось большой бедой для всех его родных и близких. Родного дядю Юшка упёк в Сибирь. Царь осыпал милостями свою якобы мать Марию Нагую, в то время как его родная мать жила в бедности в Галиче.

Храбрый поначалу Дмитрий начал всего бояться. Так, летом 1605 года для большей помпы Отрепьев вызвал из ссылки бывшего «царя» и «великого князя тверского» Симеона Бекбулатовича. «Царя» хорошо наградили, но 25 марта 1606 года внезапно схватили и отправили в Кирилло-Белозерский монастырь, где и постригли в монахи.

Признание и благословение царицей Марией (инокиней Марфой) самозванца произвело огромный пропагандистский эффект. После коронации Отрепьев захотел устроить ещё одно такое шоу — торжественно разорить могилу царевича Дмитрия в Угличе. Действительно, возникла комичная ситуация: в Москве царствует царь Дмитрий Иванович, сын Ивана Грозного, а в трёхстах верстах от Москвы, в Угличе в Спасо-Преображенском соборе, толпы горожан молятся над могилой того же самого Дмитрия Ивановича. Это наводило людей на опасные размышления: где же находится настоящий Дмитрий? Посему вполне логично было перезахоронить труп мальчика, лежавшего в Спасо-Преображенском соборе, на какое-нибудь захудалое кладбище, соответствующее статусу поповского сына, который якобы был зарезан в Угличе, и тем самым избавить людей от соблазна.

Однако государственная целесообразность и женская логика оказались несовместимыми. Царица Мария устроила бешеную истерику. Она не захотела допустить надругательства над прахом единственного сына. Не знаю, как у кого, но у меня эта дамочка жалости не вызывает. Порядочная женщина, для которой свята память о своём единственном сыне, никогда не допустит спекуляций с его именем.

Ещё в 1604 году царь Борис приказал привезти из монастыря в Москву инокиню Марфу и попросил её ещё раз рассказать о событиях в Угличе. Марфа-Мария могла выйти на Лобное место и публично заявить, что её сын мёртв, и тем самым защитить отечество от разорения, а имя сына — от поругания. Но вздорная бабёнка припомнила Годунову старые обиды и нахально заявила, что не знает, жив ли её сын или нет. Смиренная инокиня Марфа заварила кашу, и ей придётся расхлёбывать эту кашу до конца, сколько бы она ни брыкалась.

Марфа-Мария кинулась за помощью к боярам. Естественно, что бояре для начала сделали вид, что им непонятны причитания царицы по поводу костей какого-то поповича. Пришлось бабоньке популярно всё объяснить. Шуйские и Голицыны обещали ей помочь и уговорить самозванца не разорять могилу в Угличе. Но за это царице пришлось повторить свои объяснения шведскому наёмнику Петру Петрею, состоявшему на русской службе ещё со времён Годунова. В декабре 1605 года Петрей отправился в Польшу, где был тайно принят королём Сигизмундом. Петрей прямо заявил королю, что Дмитрий «не тот, за кого себя выдаёт», и рассказал о признании царицы Марии и о мнении на этот счёт московских бояр.

Несколько позже оппозиционные бояре попытались связаться с королём Сигизмундом через царского посла Ивана Безобразова, который прямо заявил, что Дмитрий будет свергнут в самое ближайшее время.

К концу 1605 года царь Дмитрий буквально сидит на пороховой бочке. И в такой ситуации он идёт на необъяснимый шаг — форсирует сватовство к Марине Мнишек. Царь отправил дьяка Афанасия Власьева в Краков уговорить Сигизмунда на войну с турками и испросить его согласия на отъезд Марины в Москву. Своего же личного секретаря поляка Яна Бучинского Дмитрий отправил к самому Юрию Мнишеку.

Мотивировать как-либо это сватовство Отрепьева невозможно. Польский король не только не настаивал на браке Дмитрия и Марии, а наоборот, Сигизмунд сказал Власьеву, что государь его может вступить в брак, более сообразный с его величием, и что он, король, не преминет помочь ему в этом деле. Но Власьев ответил, что царь никогда не изменит своему обещанию. Сигизмунд же хотел женить Лжедмитрия на своей сестре или на княжне трансильванской.

В самом деле, если Юрий Мнишек станет зятем московского царя и правителем огромных земель, власть короля в Польше неизбежно ещё более ослабнет.

Любовь — не последняя карта в политических играх. Но реальный самозванец, в отличие от пушкинского, совсем не подходит на роль влюблённого Ромео. Как писал Скрынников: «В компании с Басмановым и М. Молчановым он предавался безудержному разврату. Царь не щадил ни замужних женщин, ни пригожих девиц и монахинь, приглянувшихся ему. Его клевреты не жалели денег. Когда же деньги не помогали, они пускали в ход угрозы и насилие. Женщин приводили под покровом ночи, и они исчезали в неведомых лабиринтах дворца. Описывая тайную жизнь дворца, голландец Исаак Масса утверждал, будто Лжедмитрий оставил после себя несколько десятков внебрачных детей, якобы появившихся на свет после его смерти».[50] Добавим, что Дмитрий ещё держал у себя постоянной наложницей царевну Ксению Годунову. Так что о безумной страсти Отрепьева говорить не приходится.

В частной армии Мнишека необходимости у самозванца также не было. Мало того, недисциплинированное и нахальное рыцарство могло само по себе спровоцировать бунт москвичей. Тут вполне уместно вспомнить изречение Наполеона: «На штыках можно прийти к власти, но сидеть на штыках нельзя».

Тем не менее, 2 марта 1606 года из Сандомира отправился в Москву свадебный кортеж в составе двух тысяч человек. 18 апреля у города Орши кортеж вступил на русскую землю. Через два дня в Лубно Михаил Нагой и князь В. М. Мосальский приветствовали Марину от имени царя, уверяя её, что их повелитель ничего не пожалеет для удобства и приятности её путешествия. И в самом деле, на пути к Москве построили 540 мостов. В Смоленске Марине устроили великолепный въезд в обитых драгоценными соболями санях, запряжённых двенадцатью лошадьми. Для переправы через Днепр понадобились паромы. Один из них, слишком перегруженный, потонул, и погибло 15 человек. Перепуганные спутницы Марины приписали своё спасение присутствию патера Анзеринуса.

Ещё в декабре 1605 года Юрий Мнишек писал Дмитрию: «Поелику известная царевна Борисова дочь близко вас находится, благоволите, вняв совету благоразумных людей, от себя её отдалить». Самозванец тянул с этим деликатным вопросом до последнего, но когда Марина оказалась уже в Вязьме, был вынужден отправить Ксению Годунову в Горицкий монастырь на Белоозеро. Там её постригли в монахини под именем Ольга.

В Вязьме Мнишек оставил дочь, а сам поспешил в Москву, куда прибыл 24 апреля. Марина торжественно въехала в Москву 2 мая и остановилась в Воскресенском монастыре в Кремле, где проживала и «мать» Дмитрия инокиня Марфа. «Любящий сын» часто посещал «мать», так что, вопреки обычаю, по которому жених не должен видеть невесту до свадьбы, Дмитрий и Марина, видимо, всё же встречались в стенах монастыря. 6 мая Марина переехала в царский дворец.

Митрополит казанский Гермоген и епископ коломенский Иосааф требовали вторичного крещения невесты-католички. Но Дмитрий избавил от этого Марину, отправив дотошного Гермогена в ссылку. Остальное духовенство вполне устроило миропомазание, составлявшее необходимую принадлежность коронационного обряда.

Свадьба состоялась 8 мая 1606 года. После обручения молодых проводили в Успенский собор. Там патриарх Игнатий совершил обряд миропомазания и торжественно короновал Марину, но царица не взяла причастия, что вызвало сильное возмущение у присутствовавших на церемонии русских. Всё происходившее было невиданным нарушением всех норм и приличий! Православным царицам даже многолетие стали петь лишь со времён Бориса Годунова. Но поляки были довольны. После коронации дьяки выставили всех иноземцев из церкви, и патриарх обвенчал Дмитрия с Мариной по православному обряду.

По приказу царя для размещения родных невесты и других свадебных гостей из кремлёвского дворца выселили не только купцов и духовных, но даже бояр. Арбатские и чертольские священники также были выгнаны из домов, в которых поместили иностранных наёмников.

Чуть ли не ежедневно в городе происходили стычки между поляками и москвичами. (Вспомним 1604 год и жалобы Львовских горожан на бесчинства Мнишека и его компании). Вот пьяные польские гайдуки остановили на московской улице колымагу и вытащили оттуда боярыню. Народ немедленно бросился отбивать женщину. В городе ударили в набат. 16 мая бояре вручили царю жалобу на поляков, напавших на боярыню. Дмитрий положил эту жалобу «под сукно». Мало того, царь запретил принимать у москвичей жалобы на рыцарство.

Вот теперь и настал день «Икс» для бояр Шуйских! Сразу после приезда Марины Василий Шуйский организовывает настоящий заговор. Во главе заговора становятся он сам, Василий Васильевич Голицын и Иван Семёнович Куракин. К ним присоединяется и крутицкий митрополит Пафнутий. Для сохранения единства, необходимого в таком деле, бояре решили первым делом убить расстригу, «а кто после него будет из них царём, тот не должен никому мстить за прежние досады, но по общему совету управлять Российским царством». К заговорщикам примкнули несколько десятков московских дворян и купцов.

Готовясь к войне с Турцией[51], самозванец выслал на южную границу войско под началом Шереметева. Одновременно в Москву были вызваны новгородские дворяне, расположившиеся лагерем в миле от города. Их численность, по Соловьёву, составляла семнадцать тысяч, по Скрынникову — одна-две тысячи человек. Особого значения это не имеет, поскольку и тысячи ратников хватило бы для государственного переворота. Заговорщикам удалось привлечь новгородцев на свою сторону. На совещании заговорщиков Василий Шуйский объявил о страшной опасности, которая грозит Москве от царя, преданного полякам, признался, что самозванца признали истинным Дмитрием только для того, чтобы освободиться от Годунова. Думали, что такой умный и храбрый молодой человек будет защитником православной веры и старых обычаев. Но оказалось, что царь жалует только иностранцев, презирает святую веру, оскверняет храмы божьи, выгоняет священников из домов, которые отдаёт неверным, наконец, женится на польке поганой. «Если мы заранее о себе не помыслим, то ещё хуже будет. Я для спасения православной веры опять готов на всё, лишь бы вы помогли мне усердно: каждый сотник должен объявить своей сотне, что царь самозванец и умышляет зло с поляками. Пусть ратные люди советуются с гражданами, как промышлять делом в такой беде. Если будут все заодно, то бояться нечего: за нас будет несколько сот тысяч, за него — пять тысяч поляков, которые живут не в сборе, а в разных местах», — говорил Шуйский.

Но заговорщики всё же не верили, что большинство будет за них, и поэтому условились по первому набату броситься во дворец с криком: «Поляки бьют государя!», окружить Лжедмитрия как будто для защиты и убить его. Решено было одновременно ворваться в дома к полякам, отмеченные накануне русскими буквами, и перебить ненавистных гостей. Немцев решили не трогать, потому что знали равнодушие этих наёмников, которые храбро сражались за Годунова, верны Дмитрию до его смерти, а потом будут также верны новому царю из бояр.

Дмитрий получил несколько доносов о готовящемся заговоре. Так, 16 мая немецкий наёмник предупредил Дмитрия о заговоре. Другой донос поступил от Юрия Мнишека. Дмитрий постарался убедить тестя в отсутствии повода для беспокойства и даже намекнул на трусость. Однако затем царь приказал Басманову усилить стрелецкие караулы в Кремле и Белом городе. В ночь на 16 мая стрельцы перехватили шестерых неизвестных, проникших в Кремль. Трое были убиты на месте, а других допросили с пристрастием, но те ничего не сказали и умерли под пытками.

Поляки заподозрили неладное. На ночь они собирались в нескольких домах (в доме послов Олесницкого и Гонсевского, в доме Юрия Мнишека и др.), где устроили как бы небольшие гарнизоны.

На 18 мая Дмитрий наметил большую военную игру. Для этого за Сретенскими воротами Москвы был построен деревянный городок, который царь собирался брать приступом. Заговорщики воспользовались этим и распустили слух, что царь во время потехи хочет истребить всех бояр, а потом уже без проблем поделиться с Польшей московскими землями и ввести «латынство».

В светлую ночь с 16 на 17 мая 1606 года бояре-заговорщики впустили в город около тысячи новгородских дворян и боевых холопов. На подворье Шуйских собралось около двухсот вооружённых москвичей, в основном дворян. С подворья они направились на Красную площадь. Около четырёх часов утра ударили в колокол на Ильинке, у Ильи Пророка, на Новгородском дворе, и разом заговорили все московские колокола. Толпы народа, вооружённые чем попало, хлынули на Красную площадь. Там уже сидели на конях около двухсот бояр и дворян в полном вооружении.

Дворяне-заговорщики объявили народу, что «литва бьёт бояр, хочет убить и царя». Толпа бросилась громить дворы, где жили поляки. Между тем Шуйский во главе двух сотен всадников въехал в Кремль через Спасские ворота, держа в одной руке крест, в другой — меч. Подъехав к Успенскому собору, он сошёл с лошади, приложился к образу Владимирской Богоматери и сказал людям, его окружившим: «Во имя божие идите на злого еретика». Толпы двинулись ко дворцу.

Шум разбудил Дмитрия, спавшего во дворце с Мариной. В соседней комнате царские покои охранял Пётр Басманов. Дмитрий крикнул ему: «Что там случилось?» Кто-то из дворцовых служителей заорал: «Пожар!» Дмитрий на время успокоился. Но крики всё усиливались. Басманов вышел на крыльцо и увидел разъярённую толпу. Царского любимца встретили нецензурными ругательствами и криком: «Выдай самозванца!» Басманов бросился во дворец, приказал страже не впускать ни одного человека, а сам в отчаянии прибежал к царю, крича: «Ахти мне! Ты сам виноват, государь! Всё не верил, вся Москва собралась на тебя».

Немецкие наёмники, охранявшие дворец, растерялись, что позволило одному из нападавших, дьяку Тимофею Осипову, ворваться в царскую спальню. Согласно позднейшим летописям, Осипов, известный своей праведной жизнью, пришёл обличать самозванца. На самом деле он явно хотел покончить с расстригой. Но Басманов опередил дьяка и разрубил ему саблей голову. Труп в спальне, естественно, не импонировал Марине, и она приказала выкинуть его из окна. Осипова хорошо знали и любили в городе. Вид его окровавленного тела разгневал толпу, и она пошла на штурм дворца.

Басманов и Дмитрий с саблями наголо встали в дверях. Царь истерично кричал: «Я вам не Годунов!» Тут думный дворянин Михаил Татищев изловчился и длинным ножом пырнул Басманова. Отрепьев, стоявший за спиной Басманова, обратился в бегство. Дело происходило в новом деревянном дворце, и Отрепьев решил укрыться в большом каменном дворце. Между обоими дворцами находились подмостки, устроенные для театральных представлений по случаю царской свадьбы. Перепрыгивая через подмостки, Отрепьев оступился, упал с высоты нескольких метров и вывихнул ногу. Стрельцы, стоявшие недалеко на карауле, услыхали стоны раненого, узнали царя, облили его водой и перенесли на каменный фундамент сломанного годуновского дома. Придя в себя, Отрепьев стал уговаривать стрельцов встать на его сторону, обещая им в награду жён и имения изменников-бояр. Стрельцам понравилось это обещание, они внесли Отрепьева обратно во дворец, уже опустошённый и разграбленный. В передней Дмитрий увидел своих верных алебардщиков, стоявших без оружия и с поникшими головами, и заплакал. Когда заговорщики захотели приблизиться к Отрепьеву, стрельцы открыли огонь из пищалей.

Наступил критический момент восстания. Однако Василий Шуйский нашёл выход. Он предложил напугать стрельцов расправой над их семьями. Ведь московские стрельцы, в отличие от весёлых мушкетёров Людовика XIII, не были сорви-головами и искателями приключений, а превратились в благополучных мещан, обросших семьями, огородами, многие занимались ремёслами и торговлей. Заговорщики закричали: «Пойдём в Стрелецкую слободу, истребим их жён и детей, если они не хотят нам выдать изменника, плута, обманщика». Понятно, что для стрельцов это была страшная угроза, и они вступили в переговоры с нападавшими. Сошлись на компромиссе: «Спросим царицу: если она скажет, что это прямой её сын, то мы все за него помрём. Если же скажет, что он ей не сын, то бог в нём волен».

В ожидании ответа от Марфы заговорщики с ругательствами и рукоприкладством спрашивали Лжедмитрия: «Кто ты? Кто твой отец? Откуда ты родом?» Он отвечал: «Вы все знаете, что я царь ваш, сын Ивана Васильевича. Спросите обо мне мать мою или выведите меня на Лобное место и дайте объясниться».

Тут явился князь Иван Васильевич Голицын и сказал, что он был у царицы Марфы, и она ответили, что сын её убит в Угличе, а это самозванец. Народу эти слова передали, добавив, что сам Дмитрий признался в своём самозванстве и что Нагие подтверждают показания Марфы. Тогда отовсюду послышались крики: «Бей его! Руби его!» Из толпы выскочил боярский сын Григорий Валуев и выстрелил в Дмитрия, приговаривая: «Что толковать с еретиком. Вот я благословлю польского свистуна!» Остальные порубили труп и бросили его на тело Басманова со словами: «Ты любил его живого, не расставайся и с мёртвым». Затем трупы раздели и поволокли через Спасские ворота на Красную площадь. Поравнявшись с Воскресенским монастырём, толпа остановилась, чтобы спросить у Марфы: «Твой ли это сын?» Та ответила: «Вы бы спрашивали меня об этом, когда он был ещё жив, теперь он уже, разумеется, не мой».

ВАСИЛИЙ ШУЙСКИЙ

од Шуйских занимает особое место в истории Руси XV — начала XVII века. На Руси род Шуйских всегда считался вторым по знатности после правившего рода потомков Ивана Калиты, внука Александра Невского. А за рубежом (в Польше, в Австрии) Шуйских именовали «принцами крови».

Шуйские вели свой род от князя Андрея Ярославовича, брата Александра Невского. Хотя Андрей был младшим братом Невского, но его потомки формально обладали большими правами на владение Русью, так как именно Андрей, а не Александр был в 1249 году возведён великим монгольским ханом на престол великого князя владимирского.

Андрей Ярославович был женат на Устине, дочери Галицкого князя Даниила, и имел от неё трёх сыновей. Второй сын Василий Андреевич стал удельным князем Суздальским, а затем был великим князем владимирским, то есть формально сюзереном московского князя Даниила.

Несмотря на казни и конфискации земель, при Иване Грозном клан Шуйских не только выстоял, но и к концу правления Ивана IV кое в чём усилил свои позиции. Так, например, Шуйским удалось получить суздальские вотчины казнённых князей Горбатых. Горбатые были потомками суздальских князей и отдалёнными родственниками Шуйских. К 1584 году Шуйским принадлежали огромные владения по всей России от Пскова до Суздаля, от Шелони до Козельска. К моменту смерти Ивана Грозного Иван Петрович и Василий Иванович Шуйские и Василий Фёдорович Скопин-Шуйский имели боярские чины.

Обратим внимание на интересную деталь. В 70-х — начале 80-х годов XVI века Шуйские всем родом были зачислены в состав «особого двора», возможно, некоторые из Шуйских служили в опричнине в конце её существования. (Особый двор был создан Иваном Грозным в 1573 году взамен опричнины). Так что неясно, получили ли Шуйские земли А. Б. Горбатого-Шуйского за родство с казнёнными или за службу при дворе. Интересно, что к марту 1584 года в составе земской Боярской думы не было ни одного Шуйского, а в «дворцовой» Думе были бояре Василий Фёдорович Скопин-Шуйский и Иван Петрович Шуйский.

Однако участие в борьбе за власть для Шуйских было несколько затруднено, так как в 1584—1585 годах несколько Шуйских были на воеводствах в больших порубежных городах. Так, Василий Фёдорович Скопин-Шуйский был воеводой в Новгороде, Иван Петрович Шуйский — в Пскове, а Василий Иванович — в Смоленске. На ход дел при дворе они могли влиять очень мало, по крайней мере, до возвращения в Москву.

Боюсь, что кого-то из читателей утомила длинная родословная Василия Шуйского, но без неё нам не понять значение рода Шуйских в истории Смутного времени. Для нас это далёкая старина, а в начале XVII века и Шуйские, и вся московская знать прекрасно были осведомлены обо всех нюансах своих родословных. Василий Шуйский не мог забыть, что четыре поколения его предков, начиная с Андрея Ярославовича, были властителями Руси — великими князьями владимирскими — и сто с лишним лет боролись за владимирский престол с Александром Невским и его потомками. Не забывали Шуйские, что по женской линии в род вливалась королевская и императорская кровь.

Будущий царь Василий Иванович Шуйский родился в 1553 году. В октябре 1580 года Василий был дружкой царя Ивана Грозного на его свадьбе с Марией Нагой. Женился Василий рано. Его первая жена Елена была единственным ребёнком боярина князя Михаила Петровича Репнина-Оболенского. В браке родились две дочери, однако, по неведомым причинам Василий Иванович развёлся и уже в 90-х годах XVI века, был холостым.

Замечу, что брат Василия Ивановича Дмитрий женился на Екатерине Григорьевне Скуратовой. Таким образом, родственниками Василия Ивановича стали «палач» Малюта (Григорий) Скуратов и «татарин» Борис Годунов.

Между прочим, Екатерина Григорьевна принесла Дмитрию Шуйскому и неплохое приданое, в числе которого было и село Семёновское (600 четвертей). Но, увы, брак был бездетен. У всех братьев Шуйских были проблемы с наследниками.

К моменту смерти Грозного Василий и его братья Дмитрий и Александр служили стольниками, а их младший брат Иван Пуговка — рындой. О борьбе за власть, развернувшейся в царствование слабоумного Фёдора, уже рассказано в главе «Борис Годунов». Здесь же приведу лишь краткую цитату историка А. П. Павлова: «Уже в первый год царствования Фёдора Ивановича отчётливо выявились два полюса политической борьбы. На одном из них стояла первостепенная княжеская знать во главе с Шуйскими, на другом — худородные „дворовые“ деятели, являвшиеся социальным и политическим антиподом группировке родовитых „княжат“. Но ни той, ни другой силе не удалось одержать победы. В ходе политической борьбы оформился тесный союз между Годуновым и Романовыми, которые и одержали верх».[52]

Но, что любопытно, на первом этапе борьбы за власть при царствовании Фёдора Шуйским удалось существенно упрочить свои позиции. К 20 мая 1584 года, то есть ещё до венчания Фёдора на царство, Василий Иванович получил боярство. В следующем году боярином стал его брат Александр, а в начале 1586 года — и Дмитрий.

С началом царствования Фёдора Шуйские получают богатые кормления и земли. И. П. Шуйский был пожалован в кормление Псковом, «обеима половинами и со псковскими пригороды, и с тамгою, и с кабаки, чего никоторому боярину не дадывал государь», и Кинешмой — «городом великим на Волге». Боярин В. Ф. Скопин-Шуйский удостоился «великого государева жалования» — кормления городом Каргополем. Кравчий Д. И. Шуйский получил «в путь» город Гороховец «со всеми крайнего пути доходы».

Весной 1584 года Василий Иванович Шуйский назначается главой московского Судного приказа. Кроме уголовных и административных дел московский Судный приказ разбирал и местнические споры мелкого и среднего дворянства, споры бояр и князей решал сам царь. К примеру, в 1586 году Василий Иванович судил местнический спор между думным дворянином и печатником Р. В. Алферьевым и Ф. Д. Лошаковым-Колычевым и «оправдал» последнего.

Эта функция московского Судного приказа давала Василию Ивановичу большое влияние среди служилого московского дворянства. Поэтому Годуновы и Романовы постарались побыстрее убрать Василия Ивановича со столь важного поста, и весной 1585 года его отправляют на воеводство в Смоленск.

В то время, несмотря на перемирие, отношения с Польшей были крайне напряжёнными, и посылку боярина в Смоленск воеводой можно считать повышением.

Но вместо того чтобы укреплять город-крепость Смоленск, новый воевода вступает в тайные переговоры с поляками. Однако царская разведка не дремала, и уже в сентябре 1586 года Василий Иванович отстранён от должности и вызван в Москву на разбирательство, а воеводой в Смоленске назначен Б. Ю. Сабуров.

Противостояние блока Годуновых — Романовых против Шуйских закончилось разгромом последних. По окончании следствия по делу Шуйских самого знаменитого из них, Ивана Петровича, сослали в его вотчину село Лопатичи, но позже под караулом перевели в Кирилло-Белозерский монастырь. Иван Петрович был насильственно пострижен и якобы убит лично приставом князем И. С. Турениным.

Князь Андрей Иванович Шуйский был отправлен в Каргополь, где через полгода скончался при невыясненных обстоятельствах. Опять же антигодуновские источники утверждают, что он был убит приставом С. Мамонтовым.

В родовые вотчины у Галича и Шуи были сосланы братья Василий, Дмитрий, Александр и Иван Шуйские. На Скопиных-Шуйских опала вообще не накладывалась.

Видимо, Шуйские действительно вступили в связь с польско-литовскими феодалами, поскольку московское правительство было вынуждено дать послам, отправлявшимся в Польшу, подробные инструкции относительно судьбы Шуйских. Так, если любопытные паны спросят, за что государь на Шуйских наложил опалу и за что казнили земских посадских людей, надо отвечать: государь князя Ивана Петровича за его службу пожаловал своим великим жалованьем, дал в кормленье Псков с пригородами, чего ни одному боярину не давал. Братья же его, князь Андрей и другие, стали государю изменять, замышляли недоброе с торговыми мужиками, а князь Иван Петрович им потакал и был с ними заодно. Естественно дело, за добрые дела жаловать, аза лихие — казнить. Государь же наш милостив, ко всем людям милосердие своё показал, а мужики, надеясь на государеву милость, заворовали. Государь велел это дело расследовать и тех мужиков, человек пять-шесть, которые такое лихо учинили, велел казнить, а князя Андрея Шуйского сослал в деревню за то, что к ворам пристал, а опалы же на него никакой не наложил. Братья же князя Андрея Василий, Дмитрий, Александр и Иван оставлены в Москве. Князю Василию Фёдоровичу Скопину-Шуйскому государь пожаловал Каргополь, но он тоже теперь в Москве. Боярин князь Иван Петрович поехал к себе в новую вотчину, пожалованную государем, в Кинешму. Этот большой город на Волге государь ему пожаловал за псковскую осаду.

Истинные масштабы репрессий против Шуйских наиболее достоверно показывают не пропагандистские инструкции послам и антигодуновские источники, приписывающие Борису смерть всех лиц, начиная с царя Ивана Грозного, а писцовые книги конца XVI века. Там говорится, что большая часть владений Шуйских так и осталась за ними. В казну же были отобраны все вотчины Ивана Петровича Шуйского, все вотчины, ранее принадлежавшие Горбатым-Шуйским, часть земель Шуйских была переведена из вотчин в поместья, то есть земли оставались за Шуйскими, но их статус был изменен, в частности, осложнялась проблема наследования.

В ссылке в своих вотчинах братьям-Ивановичам Шуйским пришлось пробыть около двух лет. Не позднее конца 1590 года они были возвращены в Москву. А в начале 1591 года бояре Василий и Дмитрий Ивановичи Шуйские уже заседают в Думе. Заметим, что на всякий случай Годунов оставил в ссылке сторонников Шуйских-Головиных, Колычевых и других.

Причин для возвращения молодых Шуйских в Москву было несколько. Главная — противостояние Годуновых и Романовых. Борису были нужны союзники, так почему же не привлечь на свою сторону уже неопасных врагов. Братья же Шуйские, отдохнув пару лет в вотчинах, не имели особых обид на Бориса.

В мае 1591 года молодой глава рода Василий Иванович Шуйский назначается главой комиссии по расследованию смерти царевича Дмитрия в Угличе. В главе «Борис Годунов» подробно рассказано, что Василий Иванович грамотно — для того времени, разумеется, — провёл расследование и не он, а церковный собор во главе с патриархом Иовом вынес окончательный вердикт, что смерть Дмитрия «учинилась божиим судом». Но, увы, участие в работе комиссии будет пожизненно крестной ношей Василия Ивановича.

В 1597 году на берег реки Оки было выведено большое войско для защиты Москвы от предполагаемого нападения крымских татар. Командовал войском сам Борис Годунов, воеводами была назначена вся московская знать — Мстиславский, Голицын и другие. Василий Иванович Шуйский занимал довольно почётную должность воеводы правой руки. Крымские татары в тот раз так и не появились, зато наши доблестные воеводы насмерть сцепились друг с другом в местнических спорах.

Иван Голицын, воевода левой руки, «бил челом» (то есть местничал) на князя Трубецкого, князь Черкасский местничал с князем Ноготковым, Буйносов — с Голицыным, Шереметев — с Ноготковым и Буйносовым, Кашин — с Буйносовым и Шереметевым. Не минула сия чаша и нашего героя. Князь Тимофей Романович Трубецкой, воевода сторожевого полка, «бил челом» на Василия Ивановича Шуйского. Надо ли говорить, что Шуйский выиграл местнический спор.

В конце царствования Фёдора Иоанновича наблюдается всё большее сближение Шуйских с Годуновым. В 1595 году царь Фёдор с подачи Бориса жалует боярством братьев Александра и Ивана (Пуговку) Шуйских. В 1597 году в Боярской думе заседают уже все четыре брата Шуйские.

При избрании Бориса Годунова на царство братья Шуйские вели достаточно осторожную политику, они не поддерживали Бориса, но и не выступали активно против. С воцарением Бориса Шуйские ничего не выгадали и ничего не проиграли. Все четыре брата имели высокий чин — боярство, детей или малолетних родичей у них не было, за исключением одиннадцатилетнего Михаила Васильевича Скопина-Шуйского, которого царь Борис в 1602 году произвёл в стольники.

Шансов овладеть престолом в 1598 году у Шуйских практически не было. Они были слишком слабы, а глава рода сорокашестилетний Василий Иванович ещё ничем не проявил себя, за исключением спорного угличского дела. Умри Годунов в 1598 году, к власти гарантированно пришли бы Романовы, и Шуйские в самом лучшем случае остались бы в прежнем положении.

По этой причине и в 1600 году Шуйские не только не поддержали попытку переворота, затеянную Романовыми, но и на суде в Боярской думе «пышаха аки звери и кричаха» вместе с другими боярами на Фёдора Никитича Романова с братией.

В 1600—1604 годах братья Шуйские жили припеваючи в Москве и прекрасно ладили с царём Борисом. Позже необъективные, настроенные против Годунова летописцы напишут, что царь-де окружил Шуйских доносчиками и запрещал Василию Ивановичу жениться, дабы тот, придя к власти, не мог иметь наследника. Ну так все наши цари окружали наиболее известных людей доносчиками. Например, тот же Николай II вёл агентурное наблюдение за Витте, Столыпиным и даже за родным братом Михаилом. Насчёт же запрещения жениться, чтобы Василий Иванович не мог иметь наследника, так это явная чушь. У Василия Ивановича были братья, младший из которых Иван умер аж в 1638 году Так что Василию Ивановичу при необходимости могли наследовать родные братья Шуйские и их потомство, не говоря уже о Скопиных-Шуйских. И, наконец, разве злодей Годунов помешал зачать наследника первой жене Василия Ивановича и жёнам всех его братьев?

В 1601 году заболел и умер Александр Шуйский. Но его смерть почему-то не приписали Годунову. Думаю, дело в том, что активная антигодуновская кампания началась после 1603 года, когда об Александре романовские клевреты просто забыли.

После появления Лжедмитрия в Польше Василий Иванович Шуйский неоднократно один или вместе с патриархом Иовом выходил на Лобное место и рассказывал московским людям, как он сам видел мёртвого царевича Дмитрия и хоронил его.

Осенью 1604 года против самозванца царь Борис отправил большое войско, во главе которого поставил воеводу князя Фёдора Ивановича Мстиславского, а вторым воеводой шёл Дмитрий Иванович Шуйский.

21 декабря 1604 года войско Мстиславского подошло к стану Лжедмитрия. Пока воеводы медлили, самозванец решил контратаковать. Его пятнадцатитысячное войско двинулось на стотысячную московскую рать. Поляки ранили в голову главного воеводу Ф. И. Мстиславского. Остальные же воеводы — Д. И. Шуйский, В. В. Голицын и А. А. Телятевский потеряли управление войском, в результате чего было убито до четырёх тысяч московских ратников. Полностью разгромить огромное московское войско у самозванца не хватило сил. У Новгорода Северского впервые проявились абсолютная бездарность Дмитрия Ивановича Шуйского как полководца и его патологическая трусость.

После сражения Дмитрий Иванович Шуйский с воеводами даже не позаботились известить царя о битве под Новгородом Северским. Борис узнал о ней из других источников и тут же прислал в войско чашника Вельяминова-Зернова, велев сказать Мстиславскому: «Государь и сын его жалуют тебя, велели тебе челом ударить, да жалуют тебя, велели о здоровье спросить». Князю Д. И. Шуйскому с товарищами царь велел поклониться и добавить: «Слух до нас дошёл, что у вас, бояр наших и воевод, с крестопреступниками литовскими людьми и с расстригою было дело, а вы к нам не писали, каким обычаем дело делалось, и вы то делаете не гораздо, вам бы о том к нам отписать вскоре».

Царь Борис решил укрепить командование действующей армией и послал в помощь Мстиславскому... Василия Шуйского.

21 декабря 1604 года войско самозванца потерпело тяжёлое поражение у села Добрыничи, но к этой победе братцы Шуйские имели весьма малое касательство.

После смерти царя Бориса три брата Шуйские присягнули царевичу Фёдору. Апрель, май и начало июня 1605 года братья провели в Москве. Чем они занимались, историкам не ведомо, видимо, просто ожидали развязки драмы.

Ни один из Шуйских не поехал вместе с другими боярами в Тулу присягать Лжедмитрию. Лишь в Серпухове Дмитрий Шуйский и Фёдор Мстиславский встречали самозванца.

20 июня 1605 года самозванец торжественно въехал в столицу. Вот тут бы Василию Ивановичу выйти ему навстречу и торжественно объявить, что злодей Борис заставлял-де его молчать четырнадцать лет, что он сам хоронил в Угличе подставного ребёнка и т. д. Однако Василий этого не сделал, его вообще не было среди встречавших.

23 июня по приказу Лжедмитрия были арестованы Василий Шуйский и его два брата. К Петру Басманову, которого самозванец поставил ведать политическим сыском, пришло несколько доносов на Василия Ивановича Шуйского. Шуйский якобы говорил: «Черт это, а не настоящий царевич! Не царевич это, а расстрига и изменник!» По другой версии Шуйский даже пытался устроить государственный переворот.

Во всяком случае, никаких конкретных обвинений, предъявленных В. И. Шуйскому, до нас не дошло.

Подойдём к «заговору» Шуйских с точки зрения здравого смысла. Какая-то вероятность успеха у Шуйских могла быть, когда самозванец находился ещё в Туле. Но сейчас, когда он торжественно встречен в Москве народом, в самый разгар эйфории, охватившей столицу, поднимать мятеж? Это было бы равносильно самоубийству, а Шуйских за дураков никто и не считал. Вполне логично было бы им подождать, пока пройдут торжества, уляжется эйфория, народ не только не почувствует облегчения, а, наоборот, ощутит новые тяготы. Самозванцу же придётся платить по счетам польским наёмникам, Мнишеку, купцам, польскому королю и т. д. Уплата же даже части этих долгов неизбежно должна была вызвать народное возмущение и, соответственно, падение самозванца. Так был ли резон Шуйскому спешить с организацией переворота, а тем более заниматься пустой болтовнёй о расстриге?

Отсюда явствует, что Дмитрий устроил провокацию против клана Шуйских. Тогда возникает вопрос: а зачем? Пока народ считает Отрепьева царём, никакие Шуйские не конкуренты сыну Ивана Грозного, а если выяснится, что на престоле беглый монах, то на престол может претендовать любой князь Рюрикович, а их в Московском государстве были десятки. Скорее всего, Дмитрия на расправу с Шуйскими подтолкнули бояре, видевшие в них конкурентов.