Смута. Ее герои, участники, жертвы

Князья Шуйские как наиболее знатные Рюриковичи всегда привлекали внимание иностранцев, которые в своих донесениях на родину так их характеризовали: «Василий Иванович почитается умнее своих однофамильцев, а князь Андрей почитается за человека чрезвычайно умного. В. Ф. Скопин-Шуйский более знатен, чем способен для советов. И. П. Шуйский — человек с большими достоинствами и заслугами». Росписи царских пиров в первые годы правления Федора Ивановича свидетельствуют об упорном стремлении князей Шуйских занять место выше Годуновых, поскольку по знатности они превосходили царских родственников по всем статьям. Престарелому и заслуженному полководцу И. П. Шуйскому удавалось подняться выше Дмитрия Ивановича и Бориса Федоровича Годуновых. Андрей Иванович считался выше Степана Васильевича и Григория Васильевича Годуновых. В этот спор Василию Ивановичу не удалось вступить, поскольку он на несколько лет (до 1587 года) был отправлен воеводой Смоленска. Естественно, что затянувшееся соперничество не могло закончиться мирно для обеих сторон. Знатные и честолюбивые князья решили нанести удар первыми, полагая, что их поддержит все остальное родовитое дворянство. Поводом послужило «неплодие» царицы Ирины. Следует отметить, что Ирина не была бесплодной женщиной, но ее дети умирали во время родов. Причиной могло быть отсутствие квалифицированной медицинской помощи.

Осенью 1586 года Иван Петрович и Андрей Иванович Шуйские начали широкомасштабную кампанию против царицы. На свою сторону им удалось привлечь самого митрополита Дионисия, крутицкого архиепископа Варлаама и посадское население столицы. Совместно было составлено «рукописание» — грамота, в которой излагалось требование к царю развестись с «неплодной женой чадородия ради». Выступление объяснялось заботой о благе государства и продолжении царского рода, не имеющего наследника. В этой акции ни Василий, ни Дмитрий, ни младшие, Александр и Иван, участия не приняли. Первый не был в Москве, а остальные братья, видимо, побоялись выступать против всесильных Годуновых. Парадокс требований Шуйских состоял в том, что сами они не имели наследников мужского пола. Аналогичным было положение и у Ф. И. Мстиславского, и у Б. Ф. Годунова (в то время), и у многих других представителей знати.

Царь Федор, до этого казавшийся мягким и податливым человеком, внезапно показал себя подлинным сыном грозного отца. Он не потерпел вмешательства подданных в свои семейные дела. До этого он отказывался слушаться даже отца, царя Ивана Васильевича, советовавшего ему подыскать более подходящую жену. На головы «главных заводчиков» «рукописания» обрушились репрессии. Дионисия лишили сана и отправили в новгородский Хутынский монастырь. В отдаленном Антониевом монастыре оказался и Варлаам. Ивана Петровича сначала сослали в вотчину, село Лопатничи, потом вынудили постричься в Кирилло-Белозерский монастырь. Андрея Ивановича сначала также отправили в вотчину, потом — в каргопольскую тюрьму. По темницам были разосланы и их сторонники: Татевы, Колычевы, Быкасовы и др. Самое жестокое наказание ждало посадских людей и купцов — на Пожаре (Красной площади) им публично отрубили головы. Их вмешательство в личные дела царя было расценено как особенно крамольное и возмутительное.

Хотя Василий Иванович не участвовал в выступлении родственников, но он понес наказание — вместе с младшими братьями был сослан в Галич под надзор пристава А. В. Замыцкого. В 1589 году «главные крамольники» умерли: Иван Петрович — 10 апреля, Андрей Иванович — 8 мая. Если относительно престарелого Ивана Петровича можно предположить, что он умер своей смертью, то молодой Андрей Иванович, скорее всего, был убит. После этого остальные Шуйские вскоре были прощены.

Следует отметить, что в сочинениях, написанных после воцарения Василия Шуйского, все эти события представлены в иной интерпретации. В «Повести о Гришке Отрепьеве», «Повести како отмсти» и ее редакции «Повести како восхити» Шуйские — невинные страдальцы от злобных происков Бориса Годунова. Когда москвичи, недовольные Борисом, решили побить того камнями, он испугался и решил публично помириться с Иваном Петровичем и Василием Ивановичем (как известно, последнего даже не было в Москве). В присутствии митрополита Годунов уверил всех, что хочет иметь с Шуйскими сердечную дружбу. Удовлетворенный народ разошелся, а князья поехали в свои вотчины. Однако вслед за ними были отправлены приставы, которые их схватили и отправили в тюрьмы. Эта версия, несомненно, была выдумана сторонниками царя Василия, поскольку без вины не наказывал даже грозный Иван IV. В поздних памятниках, Новом и Пискаревском летописцах, версия про Шуйских обросла всевозможными домыслами и выдуманными дополнениями, но главная причина конфликта между Шуйскими и Годуновыми в них также не была названа. Истину раскрывает только Хронограф 1617 года, созданный при Михаиле Романове.

Опала не слишком испортила карьеру В. И. Шуйского. После смерти всеми почитаемого Ивана Петровича он стал старшим в роду. Вскоре ему представился случай реабилитироваться в глазах царской семьи. 15 мая 1591 года в Угличе произошла трагедия. Погиб сын Ивана Грозного и его последней жены Марии Нагой царевич Дмитрий, которому было около 9 лет. Слухи об обстоятельствах его смерти были настолько противоречивыми, что царь Федор Иванович повелел создать следственную комиссию, которая должна была разобраться в этом деле. Во главе ее были назначены митрополит Крутицкий Геласий и боярин В. И. Шуйский. Назначение Василия, недавно вернувшегося из ссылки, было тактическим ходом правительства Годуновых. Оно должно было убедить общественность в объективности будущего расследования. В состав комиссии вошли также окольничий А. П. Клешнин, бывший дядька царя и тесть Г. Ф. Нагого, и дьяк Елизарий Вылузгин, курировавший территорию бывшего Углического княжества.

Получив назначение, Василий Иванович стал действовать быстро и энергично. Уже вечером 19 мая он прибыл в Углич, имея представление о том, что следует расследовать (по дороге он выяснил некоторые обстоятельства происшедшего у встречавших его угличан). Поэтому уже утром допрашиваемым задавали также вопросы: «Которым образом царевича не стало и что за болезнь была у него? Почему были убиты государевы люди во главе с дьяком М. Битя-говским? Для чего на убитых клали вымазанное куриной кровью оружие? Против кого Нагие призывали угличан к восстанию?» Данные вопросы свидетельствовали о том, что князь Василий уже понял суть произошедших в Угличе событий. Ответы свидетелей должны были обличить Нагих в организации восстания против государевых людей и, значит, против царской власти.

Первыми для допроса вызвали самых важных горожан: брата царицы Михаила Федоровича Нагого, ее родственников, городового приказчика Русина Ракова, представителей местного духовенства. Саму Марию Нагую члены комиссии не имели права допрашивать. Из всех допрошенных только Михаил Нагой заявил, что царевич Дмитрий был убит людьми дьяка Михаила Битяговского и за это угличане расправились и с самим дьяком, и его помощниками, и родственниками. Вызванный для очной ставки Русин Раков не подтвердил эту версию и своими показаниями заставил усомниться в ее правдивости. Он заявил, что в момент смерти царевича Михаила не было во дворе дворца, где разыгралась трагедия. Царицын брат прибежал позднее со своего подворья, где пьянствовал с друзьями. Услышав крики сестры, он умышленно стал натравливать угличан на дьяка Битяговского, с которым имел неоднократные стычки по поводу сбора налогов в царскую казну и выполнения государственных повинностей жителями Углича. (Нагие хотели безнадзорно властвовать в уезде, но дьяк им это не позволял.)

После этого для обличения неправды Михаила были вызваны другие свидетели: его родственники и очевидцы гибели Дмитрия, в числе которых были мамка В. Волохова, кормилица И. Тучкова, постельница М. Колобова и мальчики-жильцы, с которыми играл царевич. Все они говорили одно и то же: Дмитрий вместе с мальчиками играл в «ножички». Игра состояла в том, что необходимо было в броске ткнуть нож в очерченный на земле круг. Внезапно, когда в руке царевича находился острый нож, с ним случился приступ «падучей болезни», т. е. эпилепсии. Руки его начали судорожно двигаться, в одной был крепко зажат острый нож; во время падения Дмитрия на землю нож случайно вонзился в горло и, видимо, повредил сонную артерию. Когда начался припадок, все присутствующие будто оцепенели, и только когда Дмитрий упал, Ирина Тучкова бросилась к нему и подхватила на руки. Он еще был жив, но вскоре умер. Тут только все закричали от ужаса. На крики прибежала царица Мария. Увидев бездыханного сына, она без всякого разбирательства набросилась на Василису Волохову и стала избивать ее поленом. Потом она сорвала с ее головы платок (опростоволосить замужнюю женщину означало нанести ей страшное оскорбление) и стала кричать уже собравшимся угличанам, что царевича убили люди дьяка Битяговского: его сын Данила, племянник Никита Качалов и Осип Волохов, сын Василисы. В это время, на свою беду, во двор вошел дьяк Михаил Битяговский, чтобы узнать причину переполоха. Разгоряченные словами царицы угличане набросились на него и убили. Потом они ринулись на подворье Битяговских и в дьяческую избу, где обнаружили Данилу Битяговского и Никиту Качалова. Их тут же убили. Позднее нашли и Осипа Волохова. Он также стал жертвой ярости разбушевавшейся толпы.

Допрошены были и другие Нагие. Григорий не подтвердил версии Михаила о том, что царевич Дмитрий был убит людьми государева дьяка. Андрей сообщил об особенностях болезни царевича, о частых приступах, во время которых мальчик пытался покусать всех, кто был рядом с ним. Это объясняло то, что во время приступа во дворе никто не решился сразу прийти ему на помощь. Представители духовенства что-либо пояснить не могли, поскольку не были очевидцами происшедшего. В целом за несколько дней было допрошено больше 150 человек. Наиболее ценные показания были записаны и заверены. Многие из них дошли до наших дней в составе Угличского следственного дела. В ходе допросов В. И. Шуйский понял, что Мария и Михаил Нагие умышленно дезинформировали угличан, чтобы расправиться с ненавистным им государевым дьяком и его родственниками. Поняв, что со смертью царевича они навсегда лишаются возможности оказаться у царского трона, всю свою злобу и отчаяние они выместили на ни в чем не повинных людях. Поэтому после завершения следствия члены комиссии вызвали царицу и ее родственников к церкви и с помощью свидетелей обличили их неправду.

21 мая Дмитрий был похоронен в местном соборе — без особых почестей, поскольку как самоубийца он не имел на них право, потом Шуйский с комиссией со всеми расспросными речами и челобитными, в том числе и царицы Марии, отбыли в Москву. 2 июня на расширенном заседании Боярской думы в присутствии царя и патриарха Иова состоялось слушание итогов работы следственной комиссии. Материалы зачитывал дьяк В. Щелкалов. На все поставленные В. И. Шуйским вопросы были подучены такие ответы: царевич Дмитрий покололся сам во время приступа падучей болезни; Нагие во главе с царицей навели напраслину на государевых людей, и те были невинно убиты; восстание угличан носило явно выраженный антиправительственный характер. В итоге Мария и ее родственники были признаны виновными и в том, что плохо следили за больным царевичем и разрешили ему играть в опасную игру. Из-за их «небрежения» мальчик погиб. Кроме того, они стали подстрекателями антиправительственного восстания в Угличе, в ходе которого погибли невинные государевы люди. Боярская дума постановила: царицу Марию постричь в монахини и сослать на Белоозеро, ее родственников лишить всех званий, имущества и отправить в тюрьмы в маленькие поволжские городки. Некоторых особенно виновных угличан казнили, других отправили в Сибирь. В городе был снят вечевой колокол, и с этого времени Углич «запустел».

Поскольку В. И. Шуйский вполне добросовестно выполнил свою работу и ее результаты оказались благоприятными для царя Федора и его администрации (они снимали подозрение в причастности кого-либо к умышленному покушению на жизнь царевича), то некогда опальный князь вновь стал желанным гостем во дворце. Его приглашают на праздничные пиры и торжественные приемы. Зимой 1591 года Василий Иванович получил важное назначение — возглавить оборону Новгорода Великого в случае обострения отношений со Швецией. После успешного. Ругодивского похода царя Федора на русско-шведской границе было очень неспокойно. В подчинении у Шуйского оказались видные представители знати — В. В. Голицын и М. Г. Салтыков. Только в 1595 году после подписания мирного договора со Швецией князь Василий смог вернуться в Москву. Он вновь становится активным участником придворной жизни. В 1596 году вместе с братом Дмитрием присутствует на праздничном пиру в Новодевичьем монастыре. На приеме персидского посла в Кремле занимает среди бояр второе место после князя Ф. И. Мстиславского. Возможно, более низкое положение, чем у Шуйского, не слишком устраивало Годуновых, но они были вынуждены смириться. Весной 1596 и 1597 годов на Береговой службе В. И. Шуйский возглавлял второй по значимости полк Правой руки (самый главный Большой полк возглавлял Ф. И. Мстиславский). Князь Т. Р. Трубецкой, Гедиминович, пытался было местничать с Василием, но доказать свою большую знатность не смог.

Все это свидетельствует о том, что в последние годы правления Федора Ивановича В. И. Шуйский считался одним из наиболее знатных людей государства и занимал в армии и при дворе очень высокое место. Но вступить в схватку за престол со всесильными Годуновыми он не мог. Главные рычаги по управлению страной находились в их руках. К тому же по завещанию царя Федора его наследницей была объявлена царица Ирина, и только она, отрекшись от престола, могла назвать имя своего преемника и благословить того на царство. В. И. Шуйский, естественно, в число таких людей не входил.

Оставшись в стороне от придворных интриг после смерти царя Федора Ивановича в январе 1598 года, князь Василий сумел сохранить свое прежнее высокое положение и при новом государе — Б. Ф. Годунове. Более того, он даже вошел в число царских родственников, поскольку его брат Дмитрий был женат на сестре новой царицы — Марии Григорьевны. Старшие представители рода Шуйских уже не посылались на дальние воеводства, не участвовали в Береговой службе. Они все время при дворе, на царских пирах и приемах. Борис, видимо, уважал В. И. Шуйского за глубокие знания и цепкий ум, поэтому поручал ему распутывать очень сложные местнические споры. Так, в 1600 году он разбирал спор между активным спорщиком П. Н. Шереметевым и князем Ф. А. Ноготковым, в 1602 году — между постоянно борющимся за свою честь князем Ф. И. Лыковым и Ю. Г. Пильемовым. Следует отметить, что в первом случае П. Н. Шереметев выиграл спор, во втором случае он не был разрешен, поскольку для судей его существо было не слишком понятно: одного из спорщиков назначили воеводой Шацка, другого — Рязани, что было почетнее — неизвестно.

В 1600 году уже самому В. И. Шуйскому с братом Дмитрием пришлось отстаивать родовую честь в споре с князем И. Н. Одоевским. Последний потерпел полное фиаско.

Несомненно, что при Б. Ф. Годунове Шуйские входили в процарскую группировку. Во время званых обедов среди князей и бояр В. И. Шуйский с братом Дмитрием занимали соответственно вторые и третьи позиции, их брат Александр — шестую, опережая С.В. и И. В. Годуновых. Правда, через некоторое время имя В. И. Шуйского из разрядов исчезает. Его не приглашают ни на торжества, связанные с приездом первого жениха царевны Ксении шведского принца Густава, ни на приемы иностранных послов. Его место в полку Правой руки занимает недавно получивший боярство князь М. П. Катырев-Ростовский. В 1600 году Василия вновь отправляют на почетное воеводство в Новгород Великий. Возможно, он мешал Годуновым и брату Дмитрию занимать первые строчки в придворной иерархии. Только в 1601 году В. И. Шуйский вновь первый воевода полка Правой руки, в руководстве войском у него снова второе место, после Ф. И. Мстиславского.

В мае 1602 года В. И. Шуйского приглашают в Москву. Можно предположить, что его воеводство было как-то связано с делом Романовых. Через умершую жену из рода Репниных он состоял с ними в родстве. Князь мог оказаться в опале и за то, что был против столь массовых репрессий по отношению к самым знатным людям государства. Поэтому, когда ссыльных Романовых и их родственников стали возвращать из отдаленных мест, получил возможность вернуться в столицу и князь Василий. Уже в сентябре он участник встречи второго жениха царевны Ксении — датского принца Иоганна. Пригласили его и на пир по поводу этого события. Вскоре царю Борису очень понадобилась помощь Шуйского. В Речи Посполитой объявился самозванный царевич Дмитрий, который собирал войско для похода на Москву для возвращения «отчего престола». Князь Василий должен был убеждать всех в том, что настоящий царевич давным-давно умер и похоронен в Угличе. Его выступления на Лобном месте некоторых убеждали, но другие полагали, что хитрый боярин просто желает угодить царю Борису.

Когда Лжедмитрий I вторгся в пределы России, В. И. Шуйский находился в Москве. Его место во главе полка Правой руки занял брат Дмитрий. Войском же по-прежнему руководил Ф. М. Мстиславский. Однако в декабре 1604 года в битве под Новгородом-Северским царская армия потерпела жестокое поражение. Мстиславский был тяжело ранен, а Д. И. Шуйский не смог достойно его заменить. В итоге самозванец праздновал победу. В этой критической ситуации царь Борис решил во всем положиться на князя Василия Ивановича. Ему было поручено возглавить новое войско и дать бой лжецаревичу. В сражении под селом Добры-ничи он с блеском показал свой полководческий талант.

В то время многие русские воеводы имели смутное представление о военной стратегии и тактике. Главным залогом успеха считались быстрота, внезапность и натиск. Именно с их помощью одерживал свои победы Лжедмитрий. Князь Василий, видимо, узнал об этой особенности тактики самозванческой армии, поэтому решил заманить ее в ловушку. В его распоряжении было только три полка: Большой, Правой и Левой руки, а также достаточно мощная артиллерия. Ее было решено разместить в Добрыничах сзади полков, чтобы противник заранее не догадался о ее существовании. Предполагалось, что безрассудный лжецаревич нападет первым и будет стараться действовать быстро, чтобы разметать полки. Так и случилось. Запорожские казаки с остервенением набросились на полк Правой руки, намереваясь зайти в тыл Большого полка. Это им удалось, но за русскими полками они были встречены мощным залпом артиллерии. Для казаков это оказалось полной неожиданностью — в страхе они повернули назад и столкнулись со своей же конницей и буквально смяли ее. В самозванческом войске началась всеобщая паника. Увидев это, В. И. Шуйский приказал русским полкам ударить по врагу. Семь верст преследовали они редеющую армию, безжалостно расправляясь с бегущими. К сожалению, самого Лжедмитрия не удалось захватить, но все его пушки, знамена и многочисленное вооружение стали добычей победителя.

Конечно, Василий понимал, что достигнутый успех следует развивать и окончательно добить противника в его последнем логове — Путивле. Но действовать самостоятельно он не имел права. Главнокомандующим оставался раненый Ф. И. Мстиславский, приказы о наступлении приходили из Москвы. Царь Борис хотя и не смог лично возглавить поход против своего соперника, но регулярно слал грамоты с различными указами. В итоге В. И. Шуйский со своими полками провел в бездействии остаток зимы сначала под Рыльском, потом — под Кромами. При осаде этих маленьких городков добиться успеха не удалось. Боевой дух царской армии упал, воеводы не желали проявлять какую-нибудь инициативу, не надеясь получить от Бориса награду. Царь стал подозрительным и жаловал лишь любимцев и родственников.

Все кончилось тем, что 13 апреля 1605 года Б. Ф. Годунов внезапно скончался. На престол должен был взойти его сын, царевич Федор. Ф. И. Мстиславский, Василий и Дмитрий Шуйские тут же были отозваны в столицу, вероятно, для участия в коронации нового государя. Войско же оказалось без надежного руководства.

В Москве В. И. Шуйский вряд ли вошел в близкое окружение царицы Марии Григорьевны и нареченного царя Федора Борисовича. Первой был ближе муж ее сестры Дмитрий Иванович, второму были нужны не престарелые князья, а ровесники. Такой была традиция русского двора. Поэтому при составлении новых росписей полков взамен уехавших воевод вряд ли кто-нибудь спросил совета у опытного князя Василия. Главнокомандующим назначили весьма кичливого М. П. Катырева-Ростовского, вторым воеводой при нем — только что получившего боярство П. Ф. Басманова; полк Правой руки должен был возглавить князь В. В. Голицын, вторым при нем — князь М. Ф. Кашин; полк Левой руки — З. И. Сабуров, Сторожевой полк — князь А. А. Телятевский, зять С. Н. Годунова, главного царского наушника. Эта роспись оказалась настолько неудачной, что вызвала массовое местничество: З. И. Сабуров начал спорить и с В. В. Голицыным, и с А. А. Телятевским, полагая, что ближе всех по родству с новым царем; А. А. Телятевский по той же причине начал спор с князем В. В. Голицыным; М. Ф. Кашин — с П. Ф. Басмановым; П. Ф. Басманов — с А. А. Телятевским. Словом, воевать стало некому, все главные воеводы требовали суда из Москвы, где были заняты лишь приведением населения к присяге и подготовкой будущей коронации. Об угрозе со стороны Лжедмитрия, казалось, новый государь окончательно забыл. В итоге среди простых воинов началась смута. Некоторые бежали домой, другие предпочли перейти на сторону самозванца, очень щедрого на награды. Кроме того, они полагали, что служить «подлинному сыну царя Ивана Васильевича» — их долг, в этом они клялись когда-то Ивану Грозному. Права Федора Борисовича на престол выглядели весьма сомнительными — его никто не избирал на царство. Все это привело к тому, что Лжедмитрий стал набирать силы. На его сторону переходили многие города, в армию вливались новые воины.

Находясь в Москве, В. И. Шуйский никак не мог повлиять на события в стране, хотя он прекрасно знал, что «царевич Дмитрий» — всего лишь авантюрист и обманщик. Русские люди уже не хотели знать правду и радостно «бросались в объятия» самозванца, по образному выражению писателя Смутного времени Авраамия Палицына. Князю Василию приходилось лишь философски взирать на все происходящее и ждать результата противоборства двух претендентов на царский престол. Мы не знаем, как он прореагировал на известие из-под Кром о том, что царская армия перешла на сторону Лжедмитрия и арестованы немногие сторонники Федора Борисовича. Можем лишь догадываться о том, что он ничего не предпринял для спасения Годуновых, когда 1 июня против них началось восстание москвичей. Более того, по сообщениям некоторых иностранцев, именно Василий был повинен в том, что толпа расправилась с царем Федором и его родственниками. По их версии, события развивались следующим образом. Когда эмиссары Лжедмитрия Г. Пушкин и Н. Плещеев зачитали грамоты о «чудесном спасении царевича Дмитрия», толпа бросилась к дому Шуйских, требуя, чтобы князь Василий открыл истину, ведь совсем недавно тот уверял, что настоящий царевич похоронен в Угличе. На этот раз испуганный князь якобы заявил, что в могиле Дмитрия похоронен некий поповский сын, зарезанный наемными убийцами по ошибке. Его слова настолько поразили москвичей, что они бросились в Кремль громить царский дворец. В русских источниках эта версия не находит подтверждения, но поскольку позднее Шуйский многократно менял свои показания относительно обстоятельств гибели Дмитрия, то можно предположить, что в момент личной опасности князь солгал в угоду сильнейшего и косвенно оказался причастен к свержению Федора Борисовича. Позднее, чтобы оправдать свою ложь, он активно поддержал версию о том, что царевич Дмитрий был убит по приказу В. Ф. Годунова. Однако многократная ложь в угоду обстоятельств и попытки «держать нос по ветру» привели к тому, что репутация князя в глазах народа оказалась окончательно испорченной. В итоге это и привело его к трагическому концу.

Публично засвидетельствовав истинность «Дмитрия», В. Шуйский тут же отправился в ставку самозванца в Тулу, чтобы лично продемонстрировать свою преданность. Лжедмитрий охотно принял знатного боярина, слегка попеняв ему за недоверие прежде. Ему нужна была поддержка влиятельных людей страны. В благодарность в Совете светских лиц (новой Боярской думе) Шуйские, как и прежде, заняли одни из первых позиций: Василий и Дмитрий — второй и третий. Боярство получил и их самый младший брат Иван — он на 13-м месте. Еще одного их брата, Александра, в списках нет — видимо, он умер. Их главные противники в борьбе за ведущие места — князья М. П. Каты-рев и С. А. Волосский — оказались на дальних воеводствах (соответственно в Новгороде и Казани). Но в ближнее окружение самозваного царя Шуйские не вошли. Там прочно обосновались путивльский боярин В. М. Мосальский, П. Ф. Басманов, мнимые родственники Нагие, братья Бунинские и даже юный племянник Василия М. В. Скопин-Шуйский, получивший должность великого мечника, которой ранее при дворе не было. Михаил Скопин оказался настолько близок лжецарю, что тот отправил его в монастырь за своей мнимой матерью Марфой Нагой. Для Шуйских возвышение племянника стало особенно неприятным, поскольку он принадлежал к старший ветви рода и со временем мог потеснить их самих.

Словом, все эти обстоятельства заставили честолюбивого и теперь уже коварного князя Василия начать подготовку заговора с целью свержения самозванца. Он надеялся, что вряд ли кто-нибудь из представителей знати всерьез верил в истинность царевича и намеревался служить безродному проходимцу. Однако, на первый раз, заговорщик просчитался. Многие сочли для себя выгодным быть членами двора щедрого и достаточно легкомысленного Гришки Отрепьева. Ведь при любом другом монархе карьера не самых знатных дворян была бы не столь успешной. В итоге о преступных замыслах В. И. Шуйского стало известно П. Ф. Басманову, который, желая выслужиться, обо всем доложил лжецарю и его надежным сторонникам. Было решено публично покарать всех заговорщиков. Уже 22 июня начались аресты и допросы под пытками. Схвачен был и главный зачинщик крамолы — князь Василий с братьями.

Дело заговорщиков было поручено разбирать достаточно представительному Земскому собору. В его работе приняли участие Совет духовных лиц, Боярская дума и выборные горожане. Предполагалось, что такой собор должен достаточно объективно оценить вину тех, кто покушался на жизнь «царя Дмитрия». 23 июня на заседании с обличением неправд Шуйского выступил сам лжецарь. По оценке современников, он говорил с таким умом и искусством, что привел всех в изумление. После этого все присутствующие решили, что князь — крамольник и его сообщники достойны смерти. Нам неизвестно, о чем думал Василий в ночь перед казнью. Вероятно, просил Бога сотворить чудо и продлить его жизнь для новой борьбы с самозванцем. Но, может быть, он просил своих тайных сторонников вымолить для себя прощение у Лжедмитрия. Ведь умирать с позором, хотя и за правое дело, никому не хотелось.

25 июня князя Василия Ивановича вывели на Красную площадь, где уже была сооружена плаха. Во избежание беспорядков ее окружала стража из 8 000 стрельцов во главе с П. Ф. Басмановым, назначенным за свою преданность главой Стрелецкого приказа. Действительно, поглазеть на казнь самого знатного князя Рюриковича собрались тысячи москвичей. Некоторые даже сочувствовали Шуйскому, полагая, что тот лучше всех знает истину о Дмитрии. Басманов зачитал обвинительный приговор, закончив его такими словами: «Наш царь милостив и никого не велит казнить зря. Шуйский же — предатель и изменник, замысливший возмутить всю землю». После этого к князю подошел палач и велел раздеться до пояса. Снимая парчовый кафтан и боярскую шапку, Василий наконец-то осознал, что его рано поседевшая голова сейчас покатится под ноги палача. Со слезами на глазах стал он прощаться с москвичами, публично каяться и просить прощения за грехи. Князь тянул время и надеялся на спасение. Ведь тайные сторонники обещали ему помочь. Действительно, когда палач потребовал, чтобы князь положил голову на плаху, из ворот Кремля не спеша выехал дьяк с указом о помиловании. Спектакль был разыгран исключительно мастерски! Несомненно, что в лице Гришки Отрепьева погиб гениальный актер и режиссер. Устрашенный Шуйский упал на колени и воздал хвалу Богу и «царю Дмитрию». Народ ликовал и с восторгом вопил: «О сколь милостивого царя даровал нам Бог! Ведь он милует даже своих изменников, желавших лишить его жизни!» Несомненно, что многие из окружения лжецаря посоветовали ему не начинать царствование с казни одного из наиболее именитых бояр. Ведь это произвело бы самое негативное впечатление и на подданных, и на иностранных монархов, поскольку слухи о его неистинности продолжали будоражить общественность.

Хотя князь Василий пережил на плахе страшные минуты, это не остановило его от новой борьбы за истину. На этот раз действовать он решил более осмотрительно и только при благоприятном стечении обстоятельств. Как опять показало время, именно его провидение выбрало в качестве палача для авантюриста Гришки Отрепьева. Пока же братья Шуйские поехали в Галич — традиционное место ссылки для представителей их рода. Но там они пробыли совсем недолго — только до осени. Многочисленные родственники убедили лжецаря, что раскаявшихся князей следует вновь принять при дворе и вернуть им былое высокое положение. Поскольку многие сторонники князя Василия из числа купцов и жителей посада были все же казнены в назидание другим крамольникам, то к новому заговору решили привлекать только дворянство, да и то после длительной проверки.

Вернувшись в Москву, В. И. Шуйский решил ни в чем не выдавать своих мыслей и тайных намерений. Он стал зорко наблюдать за поведением своих собратьев и примечать всех, кто оказался обижен лжецарем, кто недоволен новыми порядками при дворе, и т. д. Одним из первых в поле его зрения попал бывший любимец царя Бориса, окольничий Михаил Игнатьевич Татищев. 20 апреля 1606 года во время пира тот возмутился, что на стол подали жаркое из телятины. Православные люди считали это мясо нечистым и в пищу не употребляли. Князь Василий решил поддержать Михаила и подтвердил, что телятину русские люди не едят. Нарушение исконных традиций бросало тень на «Дмитрия», как бы уличая в том, что он — иноверец и чужак. Поэтому Татищева тут же выслали подальше от царского двора. Шуйский же отделался легким испугом. Но своим поступком он показал всем, что не отказывается от попыток разоблачить самозванца. Недовольные вновь увидели в нем своего лидера. Вскоре число противников Лжедмитрия существенно возросло, виноват в этом был он сам. Князю Василию даже не пришлось тайно заниматься разоблачениями и вербовкой заговорщиков. Причины недовольства русской знати лжецарем были следующие. Во-первых, всех глубоко возмутила его женитьба на польке и католичке Марине Мнишек. Сначала для подарков невесте была разорена царская казна, потом в столицу прибыла целая свора ее наглых и алчных родственников, стремящихся занять при русском дворе первые позиции, и, наконец, ее еще до свадьбы венчали царским венцом на царство, чего никогда раньше не было. Во-вторых, менее знатные дворяне были недовольны перспективой похода на сильную турецкую крепость Азов. Они не беспочвенно полагали, что сложат свои головы в донских степях. В-треть-их, православное духовенство с тревогой наблюдало за тем, как в худшую сторону менялись нравы и обычаи при царском дворе, показывая дурной пример не слишком крепким в вере молодым повесам. Беспокоила и активная переписка царя с папой римским и католическим духовенством.

Наблюдая за переменой в отношении к Лжедмитрию верхушки русского общества, князь Василий мог только от удовольствия потирать руки. Он чувствовал, что на этот раз победа будет за ним. Необходимо было только правильно выбрать момент для решающего удара. Следует отметить, что среди приближенных Лжедмитрия никто не подозревал о новом заговоре Шуйского. Удар ждали то со стороны стрельцов, то со стороны дьяков (один из них, Тимофей Осипов, пытался публично обличить самозванца). Князь Василий же, напротив, был исключительно обласкан лжецарем. На его свадьбе он получил самую почетную должность тысяцкого (обычно ее доверяли ближайшему родственнику жениха). На пиру сидел выше всех бояр. Получалось, что у самого заговорщика не было причин быть недовольным Лжедмитрием и положением при дворе. Но Шуйский, судя по всему, уже давно задумал подняться еще выше — на царский трон. А почему бы и нет? Ведь он был из рода суздальских князей, не раз получавших ярлык на Великое Владимирское княжение, дававшее им право считаться старшими среди всех остальных русских князей. Такое положение не могло даже присниться предкам Бориса Годунова и тем более Гришки Отрепьева.

Но Василий Иванович понимал, что расправиться с самозванцем, тщательно охраняемым стрельцами и иностранными наемниками и имевшим поддержку нескольких тысяч поляков из свиты Марины Мнишек, будет не так-то просто. Поэтому решил разработать хитроумный план, основанный на внезапности и дезинформации. Согласно плану, ранним утром следовало создать панику: все московские колокола должны были тревожно загудеть. Заговорщики под предлогом сообщения лжецарю о происшедшем должны были ворваться во дворец и убить его. Одновременно их сообщникам следовало ездить по московским улицам и говорить горожанам о том, что поляки вознамерились убить «Дмитрия Ивановича», чтобы посадить на престол Марину Мнишек. Это должно было спровоцировать москвичей на расправу с поляками и помешать тем помочь самозванцу.

Во избежание непредвиденных осложнений В. И. Шуйский попросил своего сообщника Ф. И. Шереметева, отправленного с войском в Елец, не спешить выполнять назначение и остаться в окрестностях Москвы. (Шереметев, когда-то одним из первых примкнувший к самозванцу, был недоволен тем, что его отправили на войну с турками, а на его подворье разместили родственников Марины Мнишек.) Но в целом князь Василий очень рисковал, ведь в случае неудачи плахи ему было уже не миновать. Утешало лишь то, что вместе с ним были бы арестованы многие видные князья и бояре, и скандал просто так уже не удалось бы замять. На общем собрании заговорщики решили, что лучшим временем для исполнения их замыслов будет утро 17 мая. Празднества по случаю царской свадьбы еще продолжались, после шумных и продолжительных ночных застолий обитатели дворца вряд ли были в состоянии правильно понять происходящее.

Итак, ранним утром 17 мая по всему городу тревожно зазвонили колокола. Служители православных церквей горячо поддержали заговорщиков, поскольку были наслышаны о планах самозванца окатоличить Русь и были возмущены наглым поведением поляков в русских храмах. Василий сел на коня и вместе с другими заговорщиками поехал в Успенский собор. Там во время заутрени все помолились о даровании им удачи и направились к царскому дворцу. Лжедмитрий спросонок действительно никак не мог понять, почему в городе гудят колокола. Поэтому стража без всяких препятствий пустила в покои бояр-заговорщиков, якобы принесших нужные вести. Но уже в сенях те повели себя странно — сразу же разоружили телохранителей и вытащили из-под плащей палаши. Вышедший на шум П. Ф. Басманов был убит, но громкими криками ему удалось предупредить об опасности самозванца. Тот по тайным ходам бросился сначала к Марине Мнишек, потом — к окну, через которое намеревался спастись. Заговорщики метались по комнатам дворца, но видели лишь немногочисленных телохранителей и женщин из свиты Марины Мнишек. Князь Василий почувствовал, что его акция близка к провалу. «Ищите, ищите вора! Не дайте ему уйти! — кричал он. — Не найдем — все будем на плахе!» Последние слова заставили заговорщиков быть более бдительными. Со стороны Житного двора вдруг раздался странный шум. Василий вместе с несколькими дворянами бросился туда и увидел, что в окружении стрельцов на земле лежит выпрыгнувший из окна самозванец. Он подвернул ногу и стонал от боли. Стрельцы были настроены решительно и собирались защитить своего государя.

Положение складывалось критическое. Тогда сообразительный Шуйский крикнул стрельцам, что если те не отдадут лжецаря, то он отправит своих сторонников разгромить их дома и захватить в плен их жен и детей. Эти слова заставили их расступиться и пропустить заговорщиков к Лжедмитрию. Тут уж никто медлить не стал. Пули и сабельные удары обрушились на самозванца. Участь его была решена. Но князь Василий понимал, что смерть авантюриста — не самое главное: следовало убедить русских людей, что переворот был законным и обоснованным делом. Главной помощницей в этом деле должна была стать Марфа Нагая. Поэтому по его приказу труп лжецаря тут же поволокли к Вознесенскому монастырю. Там в присутствии стрельцов и обитателей Кремля бывшая царица отреклась от мнимого сына. Эту весть разнесли дальше по городу, где все еще продолжались погромы дворов поляков. Горожане хотя и поняли, что их обманули, но были довольны тем, что отомстили ненавистным гостям за все свои обиды и получили возможность вволю напиться заморских вин из польских запасов.

Только на следующий день бояре под руководством В. И. Шуйского начали наводить в городе порядок: обеспечили безопасность Марине Мнишек и ее родственникам, взяли под стражу наиболее ревностных сторонников Лжедмитрия, которых оказалось совсем немного: часть во время погромов бежала к польской границе, а часть сдалась без боя. Среди них были никем не уважаемый патриарх Игнатий, пьяница и сквернослов; личные секретари лжецаря братья Бучинские; думный дьяк Афанасий Власьев, ездивший сватать Марину Мнишек в Краков; прославившийся недостойными связями с самозванцем князь И. А. Хворостинин и ряд других. Основное же количество бояр и князей, когда-то предавших Федора Борисовича и посадивших на престол самозванца, дружно сплотились вокруг князя-заговорщика. Среди них были и князья Голицыны, смутившие войско под Кромами, и мнимые родственники Нагие, и Романовы, которых лжецарь вызволил из ссылки и приблизил ко двору. Все они с равнодушием отнеслись к гибели прежнего царя-благодетеля и были готовы служить новому, если он сохранит за ними все пожалования и земельные владения. Стремясь к заветному трону, Василий был готов дать любые обещания вплоть до ограничения своей будущей царской власти. Он понимал, что лучше держать синицу в руках, чем журавля в небе.

Воцарение

По стремительности взлета на престол В. И. Шуйского вряд ли можно было сравнить с каким-либо еще царем. Даже царевич Федор Иванович, получивший корону по наследству, полностью соблюдая все обычия, венчался на царство через несколько месяцев после смерти отца. Борис же больше полугода не решался занять престол, на который был наречен по воле Земского собора. Василий решил пойти своим путем, пытаясь как можно быстрее обосноваться в царском дворце, пока не появился более молодой и подходящий кандидат. Ведь самому князю было за 50 лет, он был вдов и не имел наследников. Поэтому для него была очень призрачной перспектива основать новую династию.

Пока москвичи предавались беспробудному пьянству и наслаждались безвластием, В. И. Шуйский собрал думных людей на совещание. Перед ними он поставил вопрос о том, что следует как можно скорее избрать нового царя, поскольку король Сигизмунд мог возмутиться расправой над своими подданными и начать войну. Бывшие сподвижники и мнимые родственники Лжедмитрия решили, что лучшей кандидатуры на данный момент, чем сам В. И. Шуйский, найти трудно. Он был авторитетен и многоопытен и способен справиться с непростой ситуацией. Ведь убитого лжецаря русская знать сама признала истинным сыном царя Ивана Грозного и сама посадила на московский престол. Теперь же требовалось объяснение, почему он был свергнут и убит вместе с несколькими сотнями поляков, прибывшими в качестве гостей. Многих, вероятно, даже устраивало, что Василий стар и бездетен, поскольку в будущем это предполагало избрание более достойного и подходящего по возрасту и семейному положению человека. Поэтому вопрос о новом государе откладывать не стали, и уже 19 мая москвичам было предложено явиться на Соборную площадь для его решения. Вместе с Боярской думой, обезглавленным духовенством и представителями двора они должны были изображать представительный Земский собор. Настоящий избирательный собор с выборными представителями от городов собирать было слишком хлопотно и даже опасно. Ведь те могли привлечь бояр к ответу за то, что сначала они признали самозванца истинным царевичем и убедили в этом всю страну, а потом втихаря его убили, опять же без совета «со всей землей».

К этому сборищу князь Василий приготовился заранее. Его ближайшие сторонники убедили многих представителей посада, что только самый знатный Рюрикович достоин престола. Поэтому, когда бояре спросили собравшихся, кто достоин царской короны, то тут же раздались выкрики: «Князь Василий Шуйский! Только он может защитить православие от еретиков и страну от вероломных соседей». С этим выбором все единодушно согласились, поскольку с Шуйским уже были заранее обговорены условия его воцарения: духовенству гарантировались неприкосновенность имущества и земельных пожалований, дворянству и боярству — прежние чины и имения. Кроме того, Василий добровольно подписал Ограничительную запись, урезающую его права как самодержца. Без согласия Боярской думы он не имел права никого наказывать и казнить. После этого воодушевленные москвичи с радостными криками подхватили невысокого князя на руки и внесли в царские покои. Тот не стал ждать других доказательств своей законноизбранности и, надев корону, сел на царский престол. Затем по его приказу в города поскакали гонцы с грамотами от бояр, Марфы Нагой и его собственными, в которых рассказывалось о московских событиях. Они должны были убедить население в том, что свергнутый и убитый «царь Дмитрий» был авантюристом и еретиком, планировавшим погубить Русское государство и всех православных людей. Спасителем страны был назван князь Василий Шуйский, происходивший из древнего царского рода, отважный борец с проклятым самозванцем. За это он и был единодушно избран новым государем.

В первой царской грамоте от 19 мая Василий подробно расписал свое происхождение от римского кесаря Августа и пообещал быть милостивым и справедливым правителем: «И ныне мы, великий государь, будучи на престоле Российского царства, хотим того, чтобы православное христианство было нашим доброопасным правительством в тишине, и в покое, и в благоденстве, и поволил я, царь и великий князь всея Руси, целовать крест на том, что мне, великому государю, всякого человека, не осудя истинным судом с боярами своими, смерти не предать, вотчин, дворов и животов у братии его, у жен и детей не отнимать, если они с ним в мысли не были. Также у гостей и торговых людей, хотя который по суду и по сыску дойдет и до смертной вины, после него у жен и детей дворов и животов не отнимать, если они в его вине невинны. Да и доводов ложных мне, великому государю, не слушать, а сыскивать всякими сысками накрепко и ставить с очей на очи, чтобы православное христианство невинно не гибло. А если кто на кого солжет, то, сыскав, казнить за напраслину. На том на всем, что в сей записи писано, я, царь и великий князь Василий Иванович всея Руси, целую крест всем православным христианам, что мне, их жалуя, судить истинным праведным судом, и без вины ни на кого опалы не класть, и недругам никого по ложному доносу не отдавать, и от всякого насильства оберегать».

Эта грамота свидетельствует о том, что Василий искренне желал быть справедливым судьей для своих подданных. Он, конечно, видел, что внедренная Борисом Годуновым система доносов крайне порочна, несправедливым было и наказание всех родственников преступника, как это было в деле Романовых. Хорошо изучив систему правосудия, новый царь решил внести в нее существенные изменения, позволяющие невинным людям избегать напрасных наказаний. Но жители других городов, получив эти грамоты, вряд ли заметили благие намерения нового монарха. Они были слишком удивлены и шокированы быстрыми переменами на троне, которые были совершены без их воли и участия.

В боярских грамотах оправдывалась смерть «царя Дмитрия»: «Мы узнали про то подлинно, что он прямой вор Гришка Отрепьев, да и мать царевича Дмитрия, царица инокиня Марфа, и брат ее Михаила Нагой с братиею всем людям Московского государства подлинно сказывали, что сын ее, царевич Дмитрий, умер подлинно и погребен в Угличе, а тот вор называется царевичем Дмитрием ложно. А как его поймали, то он и сам сказал, что он Гришка Отрепьев, и на государстве учинился бесовскою помощию, и людей всех прельстил чернокнижеством. И тот Гришка за свое злодейство принял от Бога возмездие — скончал свой живот злою смертию». После чтения такой грамоты у простого человека возникал вопрос: почему же царица Марфа и ее братья почти год молчали о том, что именем Дмитрия называется беглый монах Гришка Отрепьев? Ведь у бывшей царицы была прекрасная возможность разоблачить самозванцев во время публичной встречи в Тайнинском. Все это говорило о том, что московские бояре лукавили и поступали только исходя из своих интересов, не заботясь об истине.

В грамоте бояре подробно описали, как произошло избрание Василия Шуйского царем: «Прося у Бога милости, митрополиты, архиепископы, епископы и весь Освященный собор, также и мы, бояре, окольничие, дворяне, дети боярские и всякие люди Московского государства, избрали всем Московским государством, кому Бог изволит быть на Московском государстве государем. И всесильный, в Троице славимый Бог наш на нас и на вас милость свою показал, объявил государя на Московское государство, великого государя царя и великого князя Василия Ивановича всея Руси самодержца, государя благочестивого, по Божьей церкви и по православной христианской вере поборателя, от корени великих государей российских, от великого государя князя Александра Ярославича Невского. Многое смертное изгнание за православную веру с братиею своею во многие лета он претерпел и больше всех от того вора, богоотступника и еретика смертию пострадал». Для жителей других городов это описание опять же выглядело не слишком достоверным: когда могли собраться в Москву избиратели нового государя и кто представлял все Московское государстао? Ведь сами они обо всем узнали из грамот. Поэтому Василий тут же получил прозвище «боярский царь». Многих возмутило и то, что новый царь добровольно ограничил свою власть в пользу Боярской думы. До этого ни один государь так не поступал.

Три дня обнаженный труп Лжедмитрия лежал для всеобщего обозрения на Красной площади. Некоторые горожане приходили с плетками и отводили душу, избивая его. Наконец было решено бросить его в яму за городом. Однако после этого в городе стали происходить странные явления. Ночью ударил мороз, опалив словно огнем все растения. Потом около ямы начали появляться какие-то огоньки. Жители решили, что Гришка был чародеем и чернокнижником и способен вновь ожить. Тогда по приказу царя тело вновь выкопали и сожгли в потешной крепостице на р. Котел. После этого пепел зарядили в пушку и выстрелили в сторону Польши.

Все эти события показали Василию, что следует основательно заняться разоблачением преступных дел и замыслов свергнутого лжецаря. Были написаны и разосланы по всей стране грамоты такого содержания: «В хоромах самозванца были найдены бумаги о воровских его ссылках с Польшею и Литвой о разорении Московского государства. Найдены и письма к папе о разорении православной веры и установлении на Руси проклятого латынства. Секретари его Бучинские показали, что лжецарь намеривался перебить всех бояр во время воинских потех и отдать все главные места в управлении государствам полякам. В Польше он дал записи Марине Мнишек и ее отцу об уступке им Новгорода, Пскова и Смоленска».

Для оправдания своей прежней лжи написала грамоты и Марфа Нагая: «Гришка ведовством и чернокнижеством назвал себя сыном царя Ивана Васильевича, омрачением бесовским прельстил в Польше и Литве многих людей, и нас самих, и родственников наших устрашил смертию. Я боярам, дворянам и всем людям объявила об этом прежде тайно, а теперь всем явно, что он не наш сын, царевич Дмитрий, а вор, богоотступник и еретик. А как он своим ведовством и чернокнижеством приехал из Путивля в Москву, то, ведая свое воровство, по нас не посылал долгое время, а прислал к нам своих советников и велел им беречь накрепко, чтоб к нам никто не приходил и с нами об нем никто не разговаривал. А как велел нас к Москве привезти, и он на встрече был у нас один, а бояр и других никаких людей с собой пускать к нам не велел и говорил нам с великим запретом, чтобы мне его не обличать, грозя всему нашему роду смертным убийством». Читавшие эту грамоту москвичи сразу могли уличить Марфу во лжи — ведь все они хорошо помнили публичную встречу мнимых матери с сыном. Она происходила на глазах нескольких тысяч людей. Да и в монастырь за ней ездил не какой-нибудь близкий к самозванцу человек, а князь Михаил Скопин-Шуйский, отличавшийся честность и прямотой. По дороге Марфа имела возможность открыть ему истину и вместо встречи организовать публичное разоблачение Гришки.

В итоге все московские грамоты не прояснили истину, а только еще больше запутывали жителей других городов. Этим обстоятельством ловко воспользовались бежавшие из Москвы сторонники самозванца во главе с дворянином Михаилом Молчановым. Они говорили всем, что «царь Дмитрий» спасся и на этот раз и вновь будет готовиться к походу на Москву. Для доказательства правдивости своих слов они показывали неверующим украденную государственную печать. Новая самозванческая авантюра нашла горячую поддержку у жителей северских городов, которые со смертью Лжедмитрия лишались выданных им льгот по уплате налогов. Большую помощь Молчанову стал оказывать путивльский воевода Г. Шаховской, который организовал в своем городе штаб по вербовке самозванческого войска. Сам Молчанов поселился в Самборе у жены Юрия Мнишека, выдавая себя за «Дмитрия» перед несведущими людьми.

Все эти тревожные вести очень обеспокоили царя Василия. Необходимо было срочно принять меры по окончательному разоблачению самозванца. 30 мая на Красную площадь созвали москвичей. К ним вышли бояре, и дьяк зачитал статьи, обвинявшие Лжедмитрия.

1. Не был прирожденным государем и сыном царя Ивана Васильевича, а был чародеем, вором и еретиком Гришкой Отрепьевым из рода галичских дворян. Это подтвердили его мать и родственники, которых было около 60 человек. Когда Гришка воцарился, то всех своих близких заточил в темницу. Сам он нашел и подкупил одного плута, который стал выдавать себя за Григория Отрепьева. После убийства самозванца этот монах повинился и признался в обмане.

2. Самозванец был чародеем и водился с дьяволом. Это подтвердил его учитель, поляк, а также на это указывал сооруженный им «Ад» — потешная крепостица.

3. Он был еретиком, поскольку не чтил церковных праздников, не ходил в церковь и не соблюдал постов.

4. Переписывался с папой римским, собирался строить католические школы и очистить церкви от греческих икон и алтарей, чтобы потом оснастить их католической утварью.

5. Собирался отдать Мнишекам Псков, Новгород, Смоленск и Сибирь, а русских бояр перебить.

6. Любил поляков и позволял им издеваться над русскими людьми.

7. Растратил всю царскую казну и не заботился о ее пополнении. Сделал для себя трон, какого не было у прежних царей, требовал, чтобы перед ним носили скипетр, державу, корону и большой меч, чего раньше не было; своим телохранителям платил слишком большое жалованье.

8. Был слишком похотлив и легкомыслен. Растлевал монахинь, впал в содомский грех. Свадьбу устроил в праздник святого Николая, что, по православным обычаям, нельзя было делать. Занимал деньги у монастырей и никогда не отдавал. Наказывал духовных лиц кнутом. Поставил патриарха по своему усмотрению, не спрося мнение Освященного собора. Отправил в опалу прежнего праведного патриарха Иова.

9. Собирался принять в Москве человека, который выдавал себя за сына царя Федора Ивановича Петра, которого никогда не было на свете. На самом деле этот Петр был главой казаков, грабивших купеческие суда на Волге.

10. Позволял полякам притеснять русских людей, оскорблять их жен и дочерей, грабить лавки купцов и устраивать кровавые драки с применением холодного оружия.

Москвичи внимательно выслушали все эти обвинения и приняли их к сведению. Совсем иначе было в других городах. В Путивле, Ельце, Кромах, Рыльске и других северских городах гонцы Василия были убиты, а его грамоты сожжены. В Поволжье разгоралось восстание под руководством мнимого сына царя Федора Ивановича «царевича Петруши», который поклялся отомстить Шуйскому за смерть дяди, то есть Лжедмитрия. Особенно опасным было положение в Ельце, где было собрано много вооружения и боеприпасов для похода на Азов. Для увещевания жителей этого города была написана особая грамота Марфы Нагой, в которой она уверяла, что ее настоящий сын был убит в Угличе по приказу Бориса Годунова. Шуйский, когда-то сам разоблачивший эту версию, разрешил царице-инокине выдвинуть ее в качестве официальной. Видимо, такой стала его плата за помощь Марфы. Несомненно, что эта двойная ложь могла только возмутить жителей Ельца.

В Путивль был направлен Гаврила Шипов, который должен был собрать всех жителей в соборной церкви и зачитать царскую грамоту. В ней события 17 мая были представлены как московское восстание против всем ненавистного еретика-самозванца: «Претерпев массу невзгод от Лжедмитрия, москвичи пришли в Успенский собор и начали молить Бога об избавлении их от лжецаря. К ним вышли Марфа Нагая с братьями и объявили, что на престоле не истинный Дмитрий, а Гришка Отрепьев. Воодушевленные москвичи бросились в царские покои, поймали самозванца, и он тут же от Бога принял смерть». В грамоте в Чернигов перечислялись «вины» Лжедмитрия, в их числе и то, что он уже давно был католиком. Царь Василий представлялся Божьим избранником, которому была открыта истина о самозванце. Взойдя на престол, он должен был стать гарантом сохранения православной веры и прежнего могущества Русского государства. В грамоте в Пермь были приложены отрывки из писем Лжедмитрия к папе римскому, кардиналам, Ю. Мнишеку и другим лицам, которые должны были убедить пермичей в том, что самозванец собирался разорить Веру и Отечество.

Желая самым наглядным образом воздействовать на умы простых людей, В. И. Шуйский повелел своему приятелю и помощнику М. И. Татищеву написать некое сказание, рассказывающее об обстоятельствах появления Лжедмитрия, его воцарении и свержении. В помощь ему был дан целый штат подьячих и писцов. Источниками стали всевозможные грамоты, расспросные речи и документация приказов. В итоге довольно быстро появилось «Сказание о Гришке Отрепьеве», которое стало рассылаться по церквям для публичного прочтения. Характерной особенностью сказания было то, что в нем не только подробно рассказывалась история беглого чудовского монаха Гришки Отрепьева, но и прославлялся Василий Шуйский; сначала он был представлен невинным страдальцем от злобных происков Бориса Годунова, потом — любимцем воинства, «славным и премудрым боярином и воеводой». Очень образно представлена несостоявшаяся казнь Василия, его «мужество и крепкостоятельство» за правду. Главной заслугой князя названа «борьба за веру, поскольку он наипаче всех бояр радел и промышлял о православии». Яркими красками в сказании описано свержение Лжедмитрия: во главе восставших москвичей князь Василий въехал в Кремль, помолился в Успенрком соборе, потом вскочил на коня и, «вопиюще гласом великим: «Отцы и братья, православные христиане! Постражем за православную веру! Побеждайте врагов христианских!» — бросился к царскому дворцу. Расправа над самозванцем была скорой и окончательной. Естественно, на самом деле такого быть не могло. Как известно, на первом этапе заговорщики действовали тихо и скрытно, чтобы ничем не выдать своих намерений.

Обилие грамот и различных писаний, созданных в конце мая 1606 года, просто поражает. Удивляет и несколько отличающаяся интерпретация всего происшедшего в Москве. Несомненно, Василий Шуйский предпринимал все возможное, чтобы убедить население страны в обоснованности свержения «царя Дмитрия» и законности своего воцарения. Однако его усилия часто оказывались малоэффективными. Многие возмущались, что поддержанный всем народом и венчанный «царь Дмитрий» свергнут, а «шубник» Шуйский «без воли всей земли» сел на престол в необычайно короткие сроки. В народе Василия стали называть «самоизбранным царем». Настроение населения западных областей умело подогревал польский король Сигизмунд, который зорко следил за ситуацией в соседнем государстве. Видя, с какой легкостью взошел на московский престол сначала Лжедмитрий, потом — Василий Шуйский, он понял, что нрав русских людей очень переменчив. Умелая агитация давала шанс любому претенденту получить заветную корону.

При таком положении дел возникала возможность и у него самого, потомка Ягайло, который был сыном русской княжны и был женат на русской княжне, стать московским монархом. К тому же Сигизмунд был из рода государей, занимавших долгие годы польский и шведский престолы. Но прежде следовало окончательно расшатать трон Василия Шуйского и подорвать доверие к нему подданных. Авантюра с новым Лжедмитрием была для этого подходящим оружием. Поэтому король закрыл глаза на то, что происходило в Самборском замке, и не стал отвечать на грамоты из Москвы, в которых содержалось требование разоблачить Михалка Молчанова и даже давалось описание его внешности, нисколько не похожей на Григория Отрепьева. К тому же Сигизмунд был очень недоволен тем, что больше тысячи его подданных были убиты в ходе Московского восстания, знатные шляхтичи оказались в тюрьмах (Марину Мнишек с отцом отправили в Ярославль, ее брата — в Кострому, князя Вишневецкого — в Нижний Новгород), а послы надолго застряли в Москве. Василий Шуйский, видимо, в первое время не знал, как оправдываться за убийство польских гостей и что делать с Мариной и ее родственниками, поэтому не отпускал домой польских дипломатов без разрешения всех проблем.

Словом, Василий Шуйский оказался в очень трудном положении; чтобы поскорее узаконить свое воцарение, он решил 1 июня венчаться «шапкой Мономаха». Его даже не остановило то, что в стране не было патриарха, который, по устоявшейся традиции, осуществлял эту церемонию (грек Игнатий был взят под стражу, а нового главу церкви еще не успели избрать). Сохранившийся текст Чина венчания Василия Ивановича свидетельствует о том, что проводить церемонию было поручено новгородскому митрополиту Исидору, его помощниками стали ростовский митрополит Филарет и крутицкий — Пафнутий. В своей речи Исидор объяснил права Василия на престол его происхождением от Владимира Святого, крестившего Русь. Эпитеты в адрес царя он почерпнул из Чина венчания Бориса Годунова: «Богом возлюбленный, Богом избранный, Богом почтенный и Богом нареченный». Правда, в самом акте избрания Василия не было ничего такого, что указывало бы на его богоизбранность, в отличие от Бориса. К тому устраивались крестные ходы с самыми почитаемыми иконами и крестами, и само его наречение произошло в Смоленском соборе Новодевичьего монастыря, т. е. в исключительно святом месте.

Чтобы окончательно разоблачить всех Лжедмитриев, царь Василий решил показать народу останки настоящего царевича. Для обретения его мощей в Углич была отправлена очень представительная делегация. Ее возглавляли митрополит Филарет, которого прочили в новые патриархи, боярин И. М. Воротынский и П. Н. Шереметев. При вскрытии гробницы Дмитрия было обнаружено, что его останки не истлели, сохранилась даже одежда и сапожки. Все это, по мнению православного духовенства, свидетельствовало о святости царевича. Уже 3 июня гроб с нетленными мощами торжественно встречала вся Москва во главе с царем Василием. Гроб был помещен на красивой повозке. Однако взглянуть на останки было позволено только царю, Марфе Нагой и боярам с высшим духовенством. Остальные присутствующие были вынуждены довольствоваться тем, что Василий с Марфой воскликнули: «Мы видим истинного юного Дмитрия, убиенного в Угличе. Целы даже орешки, которыми он играл перед гибелью». Сведущие люди, конечно, очень удивились этим словам, поскольку когда-то тем же Василием было заявлено, что Дмитрий перед смертью играл «в ножички» и во время припадка эпилепсии сам им покололся. Но эту версию новое правительство предпочло окончательно забыть. Самоубийца стать святым никак не мог.

Раку с мощами Дмитрия установили в Архангельском соборе, где верующие могли к ней подойти, но только с разрешения священника. Сразу стали распространяться слухи, что многие болящие исцелились после прикосновения к останкам святого. Некоторые, правда, этому не верили, считая, что слепые и хромые были специально подкупленными людьми. По указанию царя было написано Житие царевича Дмитрия, в котором Борис Годунов официально объявлялся цареубийцей. Эта версия очень устраивала тех, кто предал и убил Федора Борисовича и его мать, царицу Марию Григорьевну. Для оставшихся в живых Годуновых она окончательно закрывала путь к престолу. Кроме того, в Житии была выдвинута еще одна очень выгодная для всех версия о том, что появление Лжедмитрия стало Божьим наказанием царю Борису за убийство настоящего Дмитрия. Несколько позднее были написаны еще два произведения: «Повесть како отмети» и «Повесть како восхитити», в которых со всей обстоятельностью было расписано, как появлением самозванца Бог наказал Бориса Годунова и всю его семью. Василий планировал распространить их по всей стране. Однако действительность вскоре помешала его планам.

Оценивая все писания первых месяцев правления Василия Шуйского, историк С. М. Соловьев отметил: «Их содержание было настолько темным, что у многих могли возникнуть вопросы: Как погиб самозванец? Кем и как был избран новый царь? Странность и темнота извещаемого необходимо порождала недоумения, сомнения, недоверчивость, тем более что новый царь сел на престол тайком от земли, с нарушением формы уже освященной, уже сделавшейся стариной. У многих возникал вопрос: если чародей прельстил москвичей омрачением бесовским, то не омрачены ли они теперь Шуйским?»

У современников вызывали сомнение не только обстоятельства воцарения Шуйского, но и его способность управлять государством и возможность основать династию. Василий был по тогдашним меркам стар, неказист и не мог внушить подданным ни любви к себе, ни симпатий: хитрый, коварный, лживый, скупой и большой любитель шептунов и доносчиков. Облику настоящего монарха он никак не соответствовал. К тому же он был вдовцом без детей, а значит, и без наследников.

Хотя В. И. Шуйский и подписал ограничительную запись, но вскоре выяснилось, что делиться властью ни с кем он не собирается. Он даже раздумал назначать патриархом честолюбивого и энергичного митрополита Филарета. Не хотел он и возвращать из ссылки патриарха Иова, верного сторонника царя Бориса, предлогом стала его слепота. Более подходящей для царя показалась кандидатура казанского митрополита Гермогена, прославившегося открытой критикой Лжедмитрия за женитьбу на католичке. Он не принадлежал к высшей знати, был провинциалом и не имел в столице ни друзей, ни приятелей. К тому же Гермоген был почти на 20 лет старше царя и быть его соперником ни в чем не мог. Поэтому сразу после перенесения мощей царевича Дмитрия Гермоген был приглашен в Москву и на Освященном соборе избран новым патриархом всея Руси. С этого момента престарелый иерарх стал верным помощником Василия в борьбе с многочисленными врагами и своим незыблемым авторитетом до конца подпирал его шатающийся трон.

Помощник патриарх Гермоген

Рассмотрим, кем же был Гермоген. Он родился приблизительно в 1530 году в г. Вятка, в семье посадского человека. Это предположение было сделано исследователями на основе того, что свою дочь Гермоген, в то время он был приходским священником, выдал замуж за вятского посадского человека. Для дочери дворянина такой брак был невозможен в то время. В миру будущий патриарх носил имя Ермолай, почти не встречающееся у представителей знати.

До 1552 года он служил в одной из вятских церквей. После присоединения Казанского ханства к России его послали в Казань для миссионерской деятельности. Местом его службы стала церковь святого Николая на Гостином дворе.

Следующее известие о Ермолае относится к 1579 году, и оно очень знаменательно. В этом году в городе случился сильный пожар. Многие дома превратились в пепелище, жители впали в уныние, полагая, что пожар — Божья кара за их грехи. Но при разборе обгоревших бревен дома одного стрельца внезапно была обнаружена нисколько не пострадавшая икона Богоматери. Ее отнесли в церковь Ермолаю, и священник расценил ее спасение как свидетельство Божьей благодати. С пением молебнов икону торжественно установили в Никольском храме, и тут же начались всевозможные чудеса исцеления хромых, слепых, немощных. Казанский архиепископ повелел Ермолаю написать сказание о чудесном явлении Казанской Богоматери и отвезти его в Москву с копией иконы. Священник хорошо справился с заданием и при написании сказания проявил писательский талант. В Москве царь Иван и митрополит с радостью встретили известие о появлении в Казани чудотворной иконы и послали в Никольский храм богатые пожертвования. Впоследствии Казанская Богоматерь стала одной из наиболее почитаемых русских икон.

Уже одно открытие и прославление чудотворной иконы должно было оставить имя Гермогена в памяти людей на века. Но его жизнь, похожая на подвиг, только начиналась. В 1587 году Ермолай вновь посетил столицу, чтобы в Чудовом монастыре принять постриг. Вернувшись в Казань, он сначала был назначен архимандритом Спасо-Преображенского монастыря, потом архиепископом. После учреждения в 1589 году Московской патриархии Гермоген стал первым казанским митрополитом. В руководстве Русской церкви он занял четвертое место (после патриарха, новгородского и ростовского митрополитов).

17 лет Гермоген ревностно исполнял свои обязанности казанского митрополита. За эти годы он создал культ местных святых. В их число вошли первые казанские архиепископы Гурий и Герман, а также воины, погибшие при взятии Казани в 1552 году. Мощи Германа торжественно перенесли из Москвы в Успенский собор Свияжска, мощи Гурия были открыты в соборе Спасо-Преображенского монастыря; чтобы прихожане могли узнать о жизни святых, Гермоген тщательно собрал о них все сведения и собственноручно написал их жития. Немало сил тратил митрополит на борьбу за чистоту веры. Дело в том, что среди жителей Казани было много лютеран (среди ливонских переселенцев) и магометан (среди коренного населения). В 1593 году он написал о своих трудностях царю Федору Ивановичу. В ответ вышел указ, запрещающий православным вступать в браки с иноверцами и наниматься к ним на службу. Кроме того, в город были присланы деньги на строительство новых церквей. Число православных церковнослужителей существенно возросло.

Гермогена всегда отличали принципиальность и бескомпромиссное служение православной вере. Поэтому, когда в сентябре 1605 года был созван Освященный собор, на котором следовало обсудить вопрос о женитьбе «царя Дмитрия» на католичке Марине Мнишек, то казанский митрополит категорически выступил против этого брака. Он смело заявил: «Не подобает царю православному принимать жену некрещеную и строить для нее римские костелы. Царю это делать нельзя!» Гермогена поддержали коломенский епископ Иосиф и несколько протопопов. Но патриарх Игнатий, зная, что слова Гермогена не понравятся жениху, настоял на том, что будет достаточно причастить Марину по православному обычаю. Казанского митрополита за строптивость отправили в свою епархию под надзор приставов. Самовольно приезжать в столицу и смущать московское духовенство своими разоблачениями ему было запрещено.

Вот такого смелого и глубоко верующего человека взял царь Василий в свои помощники. Этот выбор оказался исключительно удачным. Даже после свержения Шуйского Гермоген в одиночку продолжил борьбу за православную веру и независимость Русского государства. Его зажигательные послания дали толчок к созданию сначала Первого, а потом и Второго народных ополчений, спасших страну от гибели. К сожалению, сам Гермоген в неравной схватке с польскими интервентами погиб в феврале 1612 года. По указанию поляков он был брошен в земляную тюрьму Чудова монастыря, где умер голодной смертью.

Движение Болотникова

Встретив сопротивление со стороны жителей северских городов и Поволжья, Василий Иванович попытался силой навести в стране порядок: против взбунтовавшейся Астрахани было отправлено войско во главе с боярином Ф. И. Шереметевым; под Кромы двинулись полки воеводы Ю. Н. Трубецкого; в Елец сначала попытались отправить для увещевания брата Марфы Нагой, потом, когда это не помогло, — войско под началом боярина И. М. Воротынского. Однако все полководцы потерпели неудачу. Шереметев с наскоку не смог взять Астрахань и был вынужден зазимовать на волжском острове Балчик. Полк Трубецкого был разгромлен сторонниками Лжедмитрия. Воротынский после безрезультатной осады Кром отошел к Туле, где его войско буквально растаяло — дворяне отправились по домам, не желая сражаться за «боярского царя» В. И. Шуйского.

Положение царя Василия становилось все хуже и хуже. В августе стало известно, что к столице движется армия якобы спасшегося «Дмитрия» под руководством опытного и отважного полководца И. И. Болотникова. По пути к нему присоединялись городовые отряды западных и южных городов. Василий попытался было остановить это все увеличивающееся войско и отправил против него полки под руководством младшего брата, И. И. Шуйского, по прозвищу Пуговка. 23 сентября у впадении Угры в Оку состоялся бой, но он был проигран. Иван Иванович отступил к столице, а Болотников двинулся дальше.

В середине октября около Коломны в ряды болотниковцев влились отряды под руководством П. Ляпунова и Г. Сунбулова из Рязани, затем — веневцы под руководством воеводы И. Пашкова. Им навстречу вышли московские полки во главе с Ф. И. Мстиславским и Д. И. Шуйским.

25 октября у с. Троицкого состоялся новый бой, но он закончился разгромом царских воевод. 28 октября болотниковцы подошли к Коломенскому и начали готовиться к осаде столицы.

Кем же был полководец, возглавивший армию несуществующего Лжедмитрия и создавший смертельную угрозу для царя Василия? Иван Исаевич Болотников родился приблизительно в конце 60-х — начале 70-х годов XVI века в небольшом рязанском городке к югу от Оки. Его отец был кадровым военным и нес пограничную службу на Берегу — т. е. на приокской линии обороны. По своему положению он считался боярским сыном. Служба сына началась там же. Однако вскоре Иван понял, что ему будет трудно прокормиться на той земле, которая полагалась ему в качестве платы за службу. Ведь ему следовало не только нести дозор, но и вести свое хозяйство. Поэтому он решил поступить на службу к князю А. А. Телятевскому и стать его боевым холопом. Это вовсе не означало, что он превращался в раба. Просто он заключал с князем договор — кабалу, в которой оговаривались условия его службы. Однако подневольная служба вскоре наскучила отважному вояке, он решил податься в степи и стать вольным казаком. Все необходимое для этого было: быстрый конь и острая сабля.

Сколько времени продолжалась удалая казачья жизнь Болотникова, неизвестно. Но один раз ему крепко не повезло. Во время боя с крымцами он был схвачен, попал в плен и был продан на невольничьем рынке в Феодосии туркам. Те, видя его крепкость и выносливость, заковали в цепи и определили гребцом на галеры. Труд этот был очень тяжелым, но Ивана он лишь закалил. Однажды у берегов Италии турецкий флот вступил в сражение с венецианцами. Галера, на которой был прикован Болотников, разбилась, и наш герой вплавь добрался до берега. В Венеции он сначала поступил на работу к купцам, потом решил пробираться на родину. В Венгрии он познакомился с запорожскими казаками, которые служили наемниками в войске императора. Отважный путешественник присоединился к ним и вскоре стал одним из наиболее опытных и бесстрашных вояк. Благодаря личному мужеству и воинскому мастерству Иван Исаевич быстро выделился и был избран на казачьем кругу атаманом. В его подчинении оказался 10-тысячный отряд.

Шел 1606 год. Молва о «царе Дмитрии», взошедшем на московский престол с помощью казаков и собирающемся ударить по туркам, докатилась и до Венгрии. Болотников с запорожцами решили поступить на новую службу — к «Дмитрию». Однако когда отряд прибыл в Речь Посполиту, выяснилось, что «Дмитрий» уже свергнут, но говорили, что ему удалось чудом спастись и поселиться в Самборе у тещи. На самом деле там жил М. Молчанов. Не подозревая об обмане, И. Болотников встретился с ним и пообещал вернуть царский престол. Рассказ о коварном боярине Василии Шуйском вызвал у него глубокое возмущение. В свою очередь, Молчанов увидел, что Иван Исаевич — опытный полководец, поэтому назначил его главнокомандующим пока еще не существующей армии. По приказу «царя» казаки отправились в Путивль, где формировались полки.

Уже в августе новая армия выступила в поход на Москву. По пути в нее вливались все новые и новые отряды. С их воеводами Болотников сразу находил общий язык, привлекая к — общему руководству войском. Первые бои под Кромами оказались удачными. Царские воеводы Трубецкой и Лыков бежали. Далее на пути были Орел, Волхов, Белев, Воротынск, Калуга, Серпухов. Одновременно восточнее шли отряды веневского воеводы Истомы Пашкова: через Новосиль, Мценск, Крапивну, Каширу, Коломну.

Успехи Болотникова привели к тому, что на его сторону перешли Брянск, Карачев, Вязьма, Можайск и весь Рязанский край. Алексин и Серпухов сдались без боя. Только на реке Пахра победоносное шествие было остановлено царским полководцем М. Скопиным-Шуйским. Однако Иван Исаевич не стал идти напролом и просто обошел Скопин с юго-запада. В октябре разросшаяся армия Болотникова оказалась у самой столицы. В нее влились местные стрельцы, посадские люди и крестьяне, которые надеялись, что «царь Дмитрий» наградит их за помощь в борьбе с узурпатором Василием Шуйским. Полководец вскоре собрал военный совет из всех воевод. На нем решался один вопрос: как взять Москву? Выяснилось, что блокадное кольцо не удастся создать — сил для этого было недостаточно. Но можно было измотать противника постоянными штурмами. После этого в течение пяти недель под стенами столицы стали проходить вооруженные столкновения. Они, как правило, заканчивались победой болотниковцев. Но пробиться сквозь мощные крепостные стены не удавалось.

Однако время оказалось не на стороне атакующих, а на стороне обороняющихся. Причина же заключалась в том, что «царь Дмитрий» так и не появился в войске Болотникова, хотя за пять недель добраться из Самбора в подмосковный стан было вполне возможным. Городовые воеводы и служилые люди стали задавать себе вопрос: «За кого и за что мы сражаемся?» Ведь никто из них не согласился бы в случае победы посадить на трон И. Болотникова или «царевича Петрушку», который присоединился к движению против Шуйского. В существовании же Дмитрия многие стали сомневаться. К тому же стояла зима, и жить в палаточных условиях было крайне сложно. Этими настроениями в стане Болотникова ловко воспользовался царь Василий, имевший всюду своих лазутчиков.

Следует отметить, что сначала, когда к Москве подошла армия болотниковцев, положение царя Василия было просто катастрофическим. Он оказался запертым в столице среди бунтующей страны, не имея ни войска, ни надежных помощников и союзников. Даже бояре не желали ему служить и глухо роптали прямо за спиной царя. Один раз терпению Шуйского пришел конец, и, сняв царский венец, он стал предлагать его всем желающим, однако таковых не нашлось. Пробовали бунтовать и москвичи. Толпами собирались они на Красной площади и требовали от властей объяснений происходящего. Один раз такая толпа окружила Василия, когда он выходил из Успенского собора после молитвы. С трудом вырвавшись, царь вновь использовал прежний трюк — стал предлагать свой венец и скипетр любому желающему их взять. Вновь ни одного смельчака не нашлось. Ситуация в столице была критической, и никто не знал, как с ней справиться.

Хитрый и многоопытный Василий Иванович все же нашел выход. Зная о разброде и шатаниях в умах болотниковцев, он решил поднять моральный дух москвичей и сплотить 194 вокруг своего трона. Для этого он привлек на свою сторону честного и прямодушного патриарха Гермогена, пользовавшегося большим авторитетом у населения. Хотя сам Гермоген недолюбливал коварного царя Василия, но выбирать ему не приходилось. Непонятный сброд, стоявший у стен столицы, представлял для православной церкви большую угрозу, в то время как Шуйский постоянно объявлял себя ее защитником. По совету патриарха в городе были организованы несколько акций всеобщего покаяния и массовые молебны. Первой стало публичное прочтение в московских церквях «Повести о видении некоему мужу духовну», написанной благовещенским протопопом Терентием. В ней объяснялась причина осады столицы болотниковцами — «кровоядцами и немилостивыми разбойниками», и давался совет, как от них спастись. Вкратце содержание этого произведения таково: как-то ночью одного человека позвали в Успенский собор. Там он увидел сидящего на троне Христа и Богородицу. Христос говорил, что собирается покарать Москву за то, что ее жители постоянно грешат и не соблюдают его заповедей. Богородица просила не делать этого и пожалеть православных людей. На это Христос ответил, что готов еще раз простить, если все люди, включая царя и патриарха, одумаются и покаются в своих прегрешениях.

После прочтения этого произведения в Успенском соборе царь Василий первым подал пример и начал горячо молиться и просить у Бога и москвичей прощения за свои многочисленные грехи. Зрелище плачущего и кающегося царя было столь умилительным, что и все остальные люди упали на колени и стали просить друг у друга прощение. Всеобщее покаяние, как и задумывалось, сплотило москвичей вокруг В. И. Шуйского и те, кто намеривался перейти на сторону Болотникова, одумались. Не последнюю роль в этом сыграло и духовенство, которое представляло болотниковцев сбродом босяков, головорезов и разбойников, желавших поживиться за счет богатых москвичей.

Хитрый Василий этим не ограничился. Он стал засылать в стан противника своих людей, которые начали уговаривать городовых воевод отстать от «воровства», не сражаться за несуществующего «царя Дмитрия» и перейти на сторону законного государя В. И. Шуйского. Даже самому Болотникову предлагали высокий воинский чин, лишь бы он прекратил осаду Москвы. Но тот гордо ответил: «Я дал душу свою Дмитрию и сдержу клятву. Буду в Москве не изменником, а победителем!» Так думали далеко не все. Рязанские воеводы П. Ляпунов и Г. Сунбулов поняли, что «царя Дмитрия» действительно нет и сражаться им не за кого. В конце ноября во время одного из сражений они перешли на сторону царя Василия. Несколько позднее это сделал и веневский воевода Истома Пашков. Силы восставших заметно ослабели, поскольку среди них было мало опытных воевод. В довершение всего оказалось, что тверичи и смоляне не покорились болотниковцам и даже решили отправить свои городовые полки на помощь осажденной Москве. По дороге они освободили Дорогобуж, Вязьму и Можайск.

Получив подкрепление, царь Василий решил дать бой Болотникову. 1 декабря выступило войско под началом талантливого полководца М. В. Скопина-Шуйского. На следующий день состоялся бой у деревни Котлы. Он был очень кровопролитным и продолжился в последующие дни у Коломенского и Заборья. Болотниковцы потерпели жестокое поражение и были вынуждены отойти к Калуге. Царь Василий решил закрепить успех и отправил вслед за ними полки под началом своего брата Дмитрия Ивановича, который, впрочем, был достаточно бездарным полководцем. Он попытался было с ходу штурмом взять город, но переоценил свои возможности. Болотников совершил смелую вылазку и наголову разбил царского брата. Его потери составили 14 000 убитыми. Сам незадачливый полководец едва спасся бегством. Но В. И. Шуйский на этом не успокоился. 17 декабря он отправил к Калуге новое войско под началом младшего брата Ивана Ивановича (остальным полководцам он, видимо, не доверял). Тот решил пойти на хитрость и с помощью примета — деревянной крепости из бревен — поджечь город. Однако Болотников разгадал этот план, сделал подкоп и взорвал примет. Во время всеобщей паники, вызванной взрывом, он напал на войско Шуйского и разгромил его. Вскоре на подмогу Ивану Ивановичу подошли дополнительные войска под началом Ф. И. Мстиславского, и началась длительная осада города.

Интересно отметить, что в боях с болотниковцами, считавшимися сторонниками «царя Дмитрия», сражались те, кто когда-то посадили на трон Лжедмитрия I. Руководителями полков были Б. П. Татев, сдавший первому самозванцу Царев-Борисов и получивший за это боярство; известный смутьян Борисова войска князь И. В. Голицын; мнимые родственники «царевича» М. А. Нагой и И. Н. Романов. Сдавший зимой 1605 года Белгород Б. М. Лыков через два года мужественно оборонял Рязань от войск Болотникова. В то же время зять С. Н. Годунова, главного советника царя Бориса, князь А. А. Телятевский оказался в стане сторонников нового самозванца. Получается, что русская знать не верила в воскрешение Дмитрия и сражалась на той стороне, которую считала для себя более выгодной. Это и стало главной причиной образовавшегося вскоре двоевластия.

Пока же к весне 1607 года ситуация для царя Василия складывалась довольно благоприятная. Понизовая рать Ф. И. Шереметева наконец-то активизировалась и стала освобождать поволжские города: Арзамас, Нижний Новгород, Свияжск. Это заставило «царевича Петрушу» покинуть данный район и отправиться в Путивль. И. И. Болотников был заперт в Калуге и неспособен к активным действиям. Для закрепления успеха В. И. Шуйский решил провести еще две акции по сплочению подданных вокруг его трона и дискредитации «царя Дмитрия». Первая заключалась в перенесении праха Бориса Годунова, его жены и сына из убогого Варсонофиевского монастыря в Троице-Сергиев. Отказав Борису в праве быть похороненным в царской усыпальнице — Архангельском соборе, Василий все же решил отдать должное невинным страдальцам от происков злобного еретика-самозванца и повелел устроить для них красивую усыпальницу в самом крупном и почитаемом монастыре.

Перезахоронение было публичным. В нем участвовали патриарх с высшим духовенством, сам царь с боярами, а также царевна Ксения, ставшая по воле Лжедмитрия монахиней Ольгой. Церемония должна была напомнить всем о злодеяниях самозванца и побудить на борьбу с тем, кто вновь принял на себя имя Дмитрия. Вторая акция заключалась в том, что москвичи должны были попросить прощение у свергнутого когда-то патриарха Иова. Хотя он лишился престола по воле самозванца, но москвичи тогда ничего не сделали для того, чтобы защитить своего пастыря.

Слепой Иов был привезен из Старицы в Москву. Вместе с Гермогеном он составил разрешительную грамоту, в которой были описаны преступления Лжедмитрия. Кроме того, в ней содержался текст прощения москвичей за то, что они поддержали лжецаря. Характерно, что в этой грамоте Борис Годунов уже прямо не назван убийцей царевича Дмитрия (тот принял заклание от рук изменников своих). В. И. Шуйский же наречен «воистину святым и праведным царем», сокрушившим самозванца по промыслу Божию. 19 февраля 1607 года эта грамота была разослана по посадским сотням. 20 февраля в Успенском соборе была осуществлена сама акция при «всенародном множестве» москвичей. С великим воплем и плачем представители посада просили у Иова прощение за то, что когда-то помогли воцариться «злобному еретику», забыв свое крестное целование Федору Борисовичу. От их лица Иову была подана челобитная, в которой они каялись во всех грехах. В свою очередь, бывший патриарх попросил зачитать свою разрешительную грамоту, в которой он прощал все грехи. После этого жители посада упали на колени перед Иовом и с плачем стали говорить: «Во всем виноваты, честной отец, прости, прости нас, грешных!»

По замыслу царя Василия, эта церемония должна была остановить москвичей от нового предательства и заставить всех сплотиться вокруг его трона. Однако главное противоборство с новым самозванцем было еще впереди, и никакие акции не смогли заставить москвичей полюбить «самоизбранного боярского царя». Время «великих измен» только начиналось, и до его апогея было еще далеко.

Самозваный царевич Петруша

С началом весны 1607 года в стане сторонников новой самозванческой авантюры началось оживление. Хотя реального «царя Дмитрия» все еще не было, путивльскому воеводе Г. Шаховскому удалось убедить «царевича Петрушу» взять на себя роль государя, ради которого осуществлялся поход на Москву и велась борьба с Василием Шуйским. Конечно, в его истинность не верил никто, но пока другого выхода у восставших не было. Молчанов в России появиться не мог, поскольку тут же был бы узнан и разоблачен, а другого кандидата все еще не удавалось найти. Ведь он не только должен был хотя бы издали напоминать прежнего самозванца, но и быть совершенно не известным никому человеком во избежание разоблачения.