Прости

– Сессию не завали, Ромео!

Сессию я сдал хоть и не столь блестяще, как мог бы, но, в общем, неплохо. А на каникулах нам велели возобновить шефство над станкостроительным заводом. Конечно, к серьезной работе студентов никто не подпускал, но даже простое «подай-принеси» рождало в душе сознание приносимой пользы. Настоящей пользы. И к станкам нас ненадолго ставили, обучая пусть самым простым операциям, но и это было невероятно важно! Будущий инженер обязан понимать, как вообще устроен процесс производства. И вечерняя усталость была совсем не такой, как после учебных занятий, она была настоящей!

И, кстати, совсем не мешала походам на каток и прогулкам – с Тосей, разумеется. Я с гордостью демонстрировал рабочие царапины – вот это стружкой попало, а тут ящиком зацепил – и мозоли. А она улыбалась.

Но однажды сказала, что ни завтра, ни послезавтра встретиться со мной не сможет. Меня же после завода ноги словно по привычке принесли к ее общежитию. Снег в желтом свете фонаря казался очень крупным, а я все стоял и смотрел то на ее окно, то на закрытую дверь. И уже почти собрался с духом, чтобы пойти кланяться вахтерше – пусть вызовет Тосю хоть на минуточку…

И вдруг увидел ее.

В арке, за зыбкой снежной завесой появились два силуэта. Высокий, худой – мужской, и хрупкий – девичий. Они прошли буквально в нескольких шагах от меня, невидимого за ажурной сетью снега. Тося. И… Родионов!

Мне хотелось заплакать, но я не мог. Вместо этого шарахнул кулаком в толстый шершавый древесный ствол. И бил, бил, бил, не чувствуя боли в разбитых костяшках.

– Парень, ты чего? Липа-то тебе чем помешала? – остановил меня мужчина в невзрачном темном пальто и кривоватом заячьем треухе. – Тебе, мож, помочь чем?

– Извините, – буркнул я.

Пожав плечами, мужик зашагал дальше. На серой коре отчетливо выделялись темные потеки, а внизу, на белом – красные пятнышки.

– Немедленно в травмпункт, – скомандовала мама, когда я добрался до дома.

Но я отказался наотрез. Подумаешь, кулак разбил! Это же не сердце. А ведь сердце так похоже на сжатый кулак, думал я, пока мама промывала мои ссадины (перекись шипела белой пенкой и щипала так, что слезы наворачивались, но так было даже лучше). От бинта я тоже отказался, и так заживет. Но не спал всю ночь. И вовсе не от боли в разбитой руке. Смотрел в потолок, по которому метались тени мотающихся под ветром веток, и думал, думал, думал. Предательство? Но как Тося, такая чистая, честная, искренняя – как она могла бы? Нет. Она – не могла.

И едва задребезжали первые трамваи, я опять помчался к ее общежитию. Сонная вахтерша долго не хотела меня пускать, но наконец, смилостивившись, поковыляла к лестнице.

Тося появилась через восемь минут (отправившаяся за ней вахтерша вернулась еще через пять, но я едва ее заметил).

– Почему? – резко начал я. – Почему – Родионов?

Она мялась, бледнела, прятала глаза. И молчала. Но я и сам знал ответ:

– Чем он тебе угрожал?

– Н-нет, – она мотнула головой.

Слишком быстро ответила, и я повторил вопрос. Теперь она молчала долго и ответила странно:

– Н-нет, он не угрожал… мне.

Вот оно что! Очевидно, Дмитрий угрожал что-то сделать мне, если она не согласится с ним встречаться.

– Не бойся, – сумел прошептать я. – Я… я разберусь.

Подонок! Какой же он подонок! Подлости нельзя давать волю, его нужно остановить!

Но – как? Вызвать его на дуэль? Смешно. По-простому начистить физиономию? Прошлым вечером, избивая ни в чем не повинную липу, я моментами представлял на месте древесного ствола родионовскую ряху. Но представлял – одно, а вот реальность – совсем другое. Во-первых, драка позорит обоих участников. Комсомольская честь и все такое. Во-вторых, если я, например, подкараулю его и прижму к стенке – во всех смыслах слова – дерись, подонок? Откажется. Еще и посмеется мне в лицо. И я вряд ли смогу вот так, с ходу, ни с того ни с сего начать его бить. Или смогу? Ведь вовсе не «ни с того, ни с сего». Есть за что. Смогу.

После чего он моментально пойдет в милицию. Еще и свидетелей притащит, которые подпоют, старательно рассказывая, как пьяный Боря Суховеров набросился на ни в чем не повинного Дмитрия Родионова – прекрасного студента, комсорга и общественного деятеля! – и принялся безобразно его избивать.

Мне очень, очень повезет, если я отделаюсь условным сроком. И, зная Родионова, не отделаюсь.

Да и вообще, смотри пункт первый: драка – не метод.

Пожаловаться в деканат? Еще смешнее. Наш комсорг Дмитрий Родионов пригласил на свидание мою девушку. Угрожал? Да что вы! Так давайте ее саму спросим?

И все. Тосю он, похоже, совсем запугал, она не признается. И даже если бы призналась, это опять слово против слова.

Хоть письмо пиши: дорогая редакция, помогите разобраться…

Сегодня, спустя годы и годы, я тогдашний кажусь себе совсем глупым. Почему простая эта мысль про редакцию пришла мне в голову с таким скрипом? Но едва пришла, как и на сердце сразу стало полегче. С «Комсомольской правдой» я сотрудничал еще со школы, и меня хвалили. А где же и освещать «историю образцового комсорга», как не в «Комсомольской правде»? И факультету просто придется и реагировать, и обсуждать его поведение. И легко он не отделается: комсорг, как и жена древнеримского цезаря, должен быть вне подозрений.

План выглядел прекрасно. Войны хотел, Димочка? Будет тебе война…

Он даже не сразу понял, что звонит телефон. И испугался. На экранчике крупно светились цифры «03:52», почти четыре утра. Кто может звонить в такое время? Что-то… с дедом?

Но чуть ниже часов и минут значилось: «Вызывает…» и еще чуть ниже: «Карина».

В «принять» он ткнул почти радостно. Не из больницы! Всего лишь эта сумасшедшая, какое счастье! Даже если ее придется вызволять из полицейского участка!

Но голос в трубке звучал отнюдь не испуганно, даже не встревоженно:

– Не разбудила? – Она немного задыхалась, как будто торопилась. – Ты мне звонил, я только сейчас заметила. Не обижайся, что накричала, я… Неважно. Домой нормально добралась, мне вовсе не надо было, только я не соображала… А ты звонил, потому что беспокоился, да? Спасибо! И обстоятельства еще изменились…

– Очень рад, – довольно сухо ответил Александр, но сумасшедшая скрипачка этого даже не заметила.

– Помнишь, я говорила тебе про мужчину…

– Который тебя бросил? – усмехнулся Александр. Ему вовсе не хотелось девицу обижать, но весь этот разговор (в четыре утра!) выглядел верхом абсурда.

– А вот и не бросил, вот и не бросил! – затараторила Карина с удвоенной скоростью. – То есть сперва я думала, что бросил, потом он ко мне приехал и…

– Подобрал? – довольно ехидно подсказал Александр.

– Да ладно тебе язвить! – из трубки полился нежный, явно счастливый смех. – Не ревнуй! Я сейчас на крыше танцевать готова! Эдик просто невероятный!

– А этот невероятный Эдик не против, что ты посреди ночи с другим мужчиной разговариваешь? – Ему, собственно, было плевать, и сарказм из него пер, во-первых, от досады, только-только история в серой тетрадке начала разворачиваться, и нате вам. И во-вторых, пожалуй, от зависти. На мгновение захотелось, чтоб и про него кто-то так же пел, захлебываясь: Александр просто невероятный…

– Он сейчас в душе, – торжественным шепотом призналась девушка. – Но, знаешь, Эдик очень ревнивый. Настоящий Отелло! Берегись его!

– Непременно, – согласился Александр, намереваясь вежливо попрощаться, но Карина его не слушала.

– Не сердись! Я так счастлива, мне хочется, чтобы все были счастливы, а ты угрюмый, как река. Хочешь, я с подругой тебя познакомлю? У нее сейчас точно никого нет, и мне кажется, вы друг другу подойдете… Ой… – связь неожиданно прервалась.

Впрочем, почему неожиданно? Наверняка «настоящий Отелло» появился из душа, и Кариночка поспешила сбросить соединение. Оно и к лучшему. Подруга? И, небось, такая же ураганная, как эта сумасшедшая? Нет уж, дудки. Адреналиновые горки – неплохая штука, но кататься на них хорошо в отпуске, к примеру. Дома же хочется чего-то домашнего. Мягкого, как теплые тапочки. А не этих вот тайфунов с ласковыми именами. Это фильм такой был или книжка? Впрочем, неважно, нам такого не надо. Спасибо, но нет.

Глава 8

– Спасибо, но нет.

Карина что, совсем не помнит вчерашний свой наезд? Здороваться она, наверное, никогда не приучится, но хоть извинилась бы. А она – звонит как ни в чем не бывало, знакомство какое-то навязывает.

– Да почему? – щебетала подруга в трубке. – Очень милый товарищ. Надежный. Представляешь, перезвонил мне после того, как я его послала! Другой бы нафиг, а этот беспокоился, перезвонил. Или тебя смущает, что он таксист?

– Я. Не. Хочу. Ни. С. Кем. Знакомиться, – Олеся покосилась на дверь, не хватало, чтоб именно сейчас читатели набежали. А Карина, похоже, и впрямь не помнит своих обвинений. Или значения не придает. Мало ли что вчера было.

– Олесь! – та попыталась говорить жалобно, но не получилось. – Я сейчас такая счастливая и хочу, чтоб все вокруг были счастливы, особенно ты! Когда Эдик вчера ко мне заявился, представляешь, я вообще не поняла, что это он, смотрю в глазок, там цветы, как будто вся площадка в цветах. Открыла – корзина. Огроменная! Прощения просил, на коленях стоял, говорил, что не может без меня, что все серое вокруг. У меня теперь дома как в цветочной лавке. И голова от запаха кружится. Погоди, сейчас фотку скину.

Открыв мессенджер, Олеся оценила подарок. Корзину, и вправду громадную, заполненную алыми и белыми розами, пушистой зеленью и чем-то вовсе уж изысканным, может, даже орхидеями. Если любовь можно измерять букетами, любовь Эдика была огромной. На такой букет, пожалуй, Олесиной зарплаты не хватило бы. Даже если не есть, не пить, а копить полгода. Да еще пышный розовый бант сверху! Очень я это богатство люблю и уважаю.

– Роскошно, – довольно сухо резюмировала Олеся. – К этому должно еще, по идее, и обручальное кольцо прилагаться? С бриллиантом размером с булыжник.

– Тебе что, не нравится? – уверенности в голосе Карины поубавилось.

Ладно хоть, не заявила классическое «завидуй молча», тогда… а что тогда? Порвала бы с ней все отношения? Брось, Олесенька, сама знаешь, проглотила бы и простила.

– Карин, ты только вчера, рыдая на нашей кухне, кляла его всякими словами. Козел, мамочкин сынок, бросил и так далее…

– Ну мало ли, зато сейчас…

– Подобрал, – невольно усмехнулась Олеся.

– Прикинь, он тоже так сказал! – радостно воскликнула Карина. – Это знак!

– Кто сказал? Эдик?

– Да нет, Саша, таксист этот.

– Когда?

– Ну вчера же! То есть уже сегодня получается. Я когда увидела, что он мне перезванивал, сама позвонила… ну пока Эдик в душе был, – она хихикнула.

– И во сколько ты бедному таксисту позвонила? Тебе не кажется…

– Не кажется. Он же перезванивал, значит, беспокоился. Ну и вообще… подумала, что из вас может хорошая пара получиться. Это ж не просто так все в куче? Это знак.

– Это знак того, что тебе надо чутка подостыть, – вздохнула Олеся. – Прости, не могу больше говорить.

– Фу на тебя! Ну что такого, просто встретиться с кем-нибудь и кофе выпить? Ле-есь?

– Пока.

Рита ворвалась к ней без пальто – хотя бежала явно по улице, узкий переход между «взрослым» и «детским» хранилищами ей не нравился, того и гляди зацепишься за что-нибудь. И сейчас она слишком торопилась. Летела. Взволнованная, с жизнерадостно растопыренными медно-рыжими кудрями, прекрасно оттененными зеленой блузкой из мягкого шифона. Ну Рита, да. Безостановочные мечты, идеи, подкармливание всех бродячих котиков, фэнтези, конвенты и ожидание принца на белом коне в комплекте. Правда, она и без принца не монашествовала.

– Представляешь? – завопила она с порога. – Тут какие-то довыборы намечаются, фигня, в общем, но под это дело у нас будет выступать… не, погоди, я тебе его живьем покажу. Один из самых харизматичных молодых политиков по опросу… не помню, «Космо», что ли? Ну они вечно топ самых аппетитных женихов публикуют. Молодой, сорока нет еще, и он холостяк!

– Может, он не просто так холостяк?

– Тьфу на тебя! Девушки рядом с ним мелькают, но… так. В общем, он в поиске. Наши девицы аж из трусов выпрыгивают.

– Особенно Эльвира Валерьевна, – подсказала Олеся. Хотя возбуждение женского коллектива понятно – принц явится прямо к порогу, надо ковать железо, вдруг кому повезет?

– Он весь такой борец за культуру, поэтому встречи с избирателями проводит в библиотеках. И у нас соответственно, – чуть задыхаясь, продолжала Рита. – Надо будет на афишах написать, что вход только для читателей, пусть записываются.

– Тоже польза, план-то никто не отменял. Хотя мне тут… – Олеся пожала плечами. – Может, детского писателя пригласим наконец?

– Потом, – отмахнулась Рита. – Не все ж сразу. Ты только глянь! – она подсунула Олесе смартфон с фотографией на весь экран.

Открытое породистое лицо, чуть впалые щеки, едва заметная улыбка, пикантная ямочка на твердом подбородке, брови вразлет и – глубокие карие глаза. Внимательные, зовущие…

Олеся вцепилась в край библиотечной стойки. Откуда-то из глубины, скрученная в тугой комок, поднималась неудержимая тошнота.

– Эй! Ты чего?

Голос Риты звучал как сквозь ватное одеяло, в зубы ткнулось что-то твердое – чашка. С водой. В рот попало немного, больше пролилось.

– Пей, – заставляла Рита.

– Н-не н-надо, я в п-порядке.

Правую руку свело судорогой, хотя привычной боли не было. Только холод.

– Вижу я, как ты в порядке, аж позеленела вдруг. Может, врача? Или чего? Ты что-то принимаешь?

– Нет, нормально все. Не надо врача. Погода эта… Голова закружилась вдруг. И утром не позавтракала, вот и…

– Тогда сиди и не шевелись, сейчас чаю сделаю и шоколадку принесу. Какую тебе? С орехами?

– Купи на свой вкус, деньги отдам.

Вдох – выдох, вдох – выдох, вдох – выдох. Верхняя планка кафедры гладкая, прохладная, освежающая. Вдох – выдох. Через несколько минут она уже смогла повернуть голову. С двух полочек за спиной таращились ее коты: крошечные и побольше, стеклянные и резиновые, глиняные и плюшевые. Добрые, спокойные и надежные.

К Ритиному возвращению дыхание почти восстановилось, и тошнота утихла, только сведенная судорогой рука никак не приходила в норму. Ничего, не навсегда же. Пить чай можно и левой, и шоколадку так же отламывать. До сих пор никто ничего не заметил, значит, и сейчас обойдется.

– Ну ты как?

– Да вроде ничего, – слабо улыбнулась Олеся.

– Я думала, у меня сердце выпрыгнет, так ты меня напугала. Побелела вдруг, позеленела, глаза мертвые… Ничего себе Герман Сокольский впечатление производит. Даже в виде фотографии.

– Глупости, – Олеся уткнулась в чашку.

– Может, и глупости, а может, и не совсем. Портреты – вообще мистическая штука. Вот Рембрандт рисовал жену и детей, и они после этого быстро умирали.

– Рит, Рембрандт рисовал непрерывно, с чего ты взяла, что они из-за этого умирали, тогда вообще смертность зашкаливала.

– Ладно, пусть не Рембрандт. А Боровиковский и его портрет Марии Лопухиной? Красавица – глаз не отвести. И только он закончил портрет, она внезапно скончалась. Картину даже проклятой считали.