Личный прием. Живые истории

Женщина зашла с подружкой. Обеим по восемьдесят. Работали в войну в колхозе, совсем еще дети были, а документы все сгорели, и уже не доказать ничего. И ничего им не положено. Но не унывают. У одной в паспорте, где место рождения, написано: Большое Кладбище. Ничего себе, говорю. Она смеется, у нас, говорит, соседняя деревня называлась Малое Кладбище, так мы еще перед ними гордились!

14.02.2014

Пришла девчонка. Невысокая, сынок пятилетний у нее на руках. Видно, что держит с трудом. Я ей говорю:

– Отпусти, пусть побегает.

А она говорит:

– Он не может ходить, я его на руках ношу…

Оказывается, ДЦП у парня. Она с ним одна. У нее была однушка на Новаторов, продала за миллион восемьсот, сделала ему за девятьсот восемьдесят тысяч операцию в Германии и за семьсот семьдесят в Туле, он стал гораздо лучше, а был весь скрючен. А сейчас даже в развитии не отстает, только ножки не ходят. И она везде таскает его на руках. В месяц у нее девятнадцать с половиной тысяч. Пятнадцать отдает за квартиру, на четыре с половиной вдвоем живут. В садик его не берут. Даже в коррекционный. Потому что не ходит. Коляски тоже нет, второй год в очереди стоят. А она видно, что стойкая и отчаянная. Уже то, что единственную квартиру продала, чтобы сделать операцию, о многом говорит. Вот так, ради призрачного шанса отдала единственную квартиру. Я от растерянности попытался ей дать денег (первая реакция – ну, невозможно жить на четыре с половиной тысячи рублей!), она очень твердо и спокойно не взяла, я давай запихивать, и вдруг отвернулась в сторону и заплакала. Я встал, ушел в угол, постоял несколько минут, посопел носом, отдышался и говорю:

– Ладно, давай будем думать, что делать.

Потом Витя Тестов пришел и помог решить с коляской, потому что по очереди в ФСС ее нет, а за восемьдесят пять тысяч она есть. Тянуть уже нельзя, потому что он для нее неподъемный. А парень-то хороший. Степа его взял на руки, он к нему потянулся. Ну а что, Степа здоровый, добрый, бородатый. Вот они так и ходили по четвертому этажу, картинки смотрели. Парню все интересно. Потом от Степы отпускаться не хотел. Потом водитель наш их домой отвез. Сейчас с понедельника начнем решать системно. Попробуем с садиком договориться, посмотрим, что можно решить с реабилитацией. Там есть шанс, и он может пойти. Да, даже если бы не было шанса, все равно стали бы помогать.

Много добрых людей включилось. Коляску, замечательную, легонькую, из Японии прислал Артур Шомахов, договорились с Гошей Куценко, перекинули документы – он их ждет в Москве. Очень важно – сумели договориться с садиком, в сентябре Динара берут.

Степан Чиганцев подарил на день рождения вертолет, а сегодня принес машинку, и Динар ее гонял по кабинетам. Прилетел Артур, подарил планшет, куда мы закачаем всяких развивающих игр. У Динара глаза горят, и ему все интересно.

Но самое главное – он пошел! Пока только в ходунках, но сегодня уже я ходил с ним за руку! Все получилось.

21.02.2014

Очень много проблем по регистрации. Люди, у которых нет регистрации, не могут устроиться на работу, встать на очередь, определить ребенка, прикрепиться к поликлинике и т. д. Мы сейчас пытаемся создать прецедент через суд, получить решение: место постоянного проживания – город Екатеринбург.

28.02.2014

До начала приема разбирал обращения, и одно зацепило: «Я пенсионер, пенсия моя слишком мала, прошу вас помочь мне осуществить протезирование зубов бесплатно или по льготным ценам, т. к. мне нечем кушать». Хорошее начало дня.

А потом просто пошло потоком.

Несколько обращений по жилью. Причем такие, где надо принимать решение сразу же. Потому что люди остались на улице с детьми. На сегодня как-то решили, завтра придется задействовать из того резерва, что оставляли для беженцев с Украины.

Пришел участковый с Уралмаша, майор, хороший мужик. Мы работали с ним – натуральный Анискин. У него казенная квартира, а он уже пожилой, вышел в отставку, и квартиру собираются забрать. Служил двадцать пять лет – и не выслужил двадцать пять реп.

Женщина, сыну двадцать пять лет, попал в аварию. Еле выжил, лежит дома. А фотки показывает – плачет. Красивый, сильный парень был. Говорит: «Помогите нам с реабилитацией». В одной клинике семь тысяч в сутки просят, а в другой – тринадцать. «Покажите, – говорю, – выписку». Читаю, а там простые слова: «Гидроцефалия… вегетативное состояние…» Хуже, чем у Шумахера. А она считает, что шанс есть, и как ты ей откажешь?

Потом зашел парняга, которого мы с Фондом хлопнули несколько лет назад. У него что-то было при себе, но он как-то легко тогда отъехал. Правда, естественно, попал во все наши сводки и базы. Фамилия к тому же у него редкая. Тут как-то наши расписывали операции, и эта новость оказалась в топе. А он уже давно завязал и работает в хорошем месте. Я вижу, что нормальный парень. Он говорит:

– Я так-то без претензий, в общем-то, вы меня и остановили, но меня на работе все уважают, и мне перед коллегами неловко.

Я ему для очистки совести говорю:

– Езжай в Фонд, сдай тест, и если не покажет, то мы все сделаем.

Слава богу, у него все чисто. Сейчас будем стараться из песни выкинуть слово.

Женщины с Широкой Речки жалуются на общественный транспорт. Принесли обращение.

– Я, – говорю, – постараюсь помочь, оставьте контактный телефон.

– Мы не можем, – отвечают, – кто-нибудь сольет информацию, перевозчики нас найдут, а у нас дети.

И вижу, что обе какие-то запуганные.

Спрашиваю:

– Вы чего боитесь?!

– Ну, мало ли что.

– Ответ-то вам куда посылать?

– Ну, на главпочтамт, до востребования.

Не впервые сталкиваюсь.

Целая делегация людей, с которыми не рассчитывается застройщик Максимов, «Уральская крепость». Одной пожилой женщине он должен миллион триста. Она хочет его посадить.

Говорю ей:

– Так если его посадят, он с вами не рассчитается.

А она отвечает:

– Я хочу увидеть его за решеткой и готова заплатить за полученное удовольствие.

Следующей зашла женщина тридцать первого года рождения. После инсульта говорить не может. С собой – кулек с документами. В паспорте фотография – на груди медали и ордена. Стали разбирать документы, поняли по справкам, что квартиру ее готовятся переписать. Все подтвердилось, вызвали полицию.

За ней еще одна, труженик тыла, ветеран труда. Отец пропал без вести в первые дни войны. Оставил шестерых детей, младшей – месяц. За пропавших без вести даже деньги не платили. Всю жизнь с трудом выживали. И вот все ее богатство – комната двадцать два квадратных метра в бревенчатом бараке на Кировоградской, 12. «Атомстройкомплекс» расселять начинает, и она боится, что снова в комнату попадет. А она в отдельной квартире и не живала никогда. Созвонился с застройщиком, попросил. Надеюсь, увидят ситуацию моими глазами.

Женщина, семьдесят пять лет, просится в дом ветеранов. А в двушке, которую она получила на заводе, живут ее дочь, муж, внук, жена внука, маленький ребенок и большая собака. И она уже больше так не может. Женщина в смысле.

– Мне бы, – говорит, – под конец жизни хоть как-то пожить.

Похожая история у восьмидесятилетней: трое детей, а питается в благотворительной столовой на Пехотинцев.

Потом подряд несколько матерей. Одна из них одиночка, беженка из Горловки, но там вообще чудовищная ситуация. У нее четыре дочери: семнадцать, одиннадцать, девять и пять. Одиннадцатилетняя – тяжелый инвалид, вегетативное состояние. В детстве поставили прививку, и что-то случилось. В одиннадцать лет весит одиннадцать килограмм. Она, чувствуя свою вину, ребенка не бросает и ни на шаг не отходит. Все дочери стараются ей помогать. Задача максимум – как можно быстрее получить гражданство, задача минимум – купить еды.

Женщина пришла. Невестка умерла от передозировки, а через год сын умер от передозировки. И остался маленький мальчик, теперь у него никого нет, а есть только две бабушки. Вдруг подумал, что таких по стране очень много.

Сложная ситуация. Парень, воевавший, работал в МЧС водителем. Повез домой начальника караула. По дороге завез его еще в пару мест. Высадил у дома. И того в подъезде задержали с наркотиками. А этому сказали: «Увольняйся по собственному». Он с перепугу и уволился, хоть и не при делах. Начальнику караула вмонтировали десятку, а этого выселили из общаги с женой и тремя детьми, один грудной. И вот ситуация: трое детей на руках, жена не работает, он не работает, и жить им негде. Мало того, ей еще и не выплатили декретные. В результате надо помочь получить деньги, помочь с жильем, помочь с устройством на работу. А у них уже все, край. Она говорить не может, постоянно плачет. Мужик серый весь, губы дрожат.

Девчонка зашла, сама детдомовская, дочке одиннадцать месяцев, грудью кормит. Ее в свое время усыновили, она закончила техникум строительный и работала в Екатеринбурге, потом мать умерла, и приемный отец попросил выписаться. И вот с дочкой, не прописана нигде, пособия не получает, работать не может – ребенок на руках, но видно, что человек-то хороший. Больше всего боится, что ребенка отнимут и в детдом заберут. Клубок проблем. Начали решать.

Приходили люди с Самаркандской, 41. Работали на Химмаше, а там была общага. Потом общагу передали техникуму химической промышленности. Но они все равно там живут. А куда им? Тогда комендант их стал выдавливать. Срезали все двери. Обрезали провода. Заварили щитки. А люди-то, смотри, живучие – сопротивляются. Да и как не сопротивляться? Идти-то некуда.

Надя зашла, вот уж кому тяжело в жизни. Дочки – милые двойняшки родились, одна слепая, другая с ДЦП. Думаю, что муж виноват – бухал сильно, сейчас сломался и исчез. Она делает все, чтобы они не отставали в развитии. И одновременно – лечение, обследования, санатории, операции. Денег нет вообще. Но как-то сопротивляется, не унывает. Долгов за квартиру накопилось под сто тысяч. Будем как-то решать.

Целая делегация медсестер. Зарплаты снизились. У одной стаж тридцать лет, высшая категория, полторы ставки, дежурство, на руки – восемнадцать тысяч. У другой тоже полторы ставки, дежурства, на руки – двенадцать тысяч. А третья вдруг говорит:

– Мы работу свою любим и уходить не хотим, но на эти деньги жить невозможно.

В понедельник съезжу туда, посмотрю сам.

Потом Аня пришла с Горного Щита. У нее вообще ситуация тяжелая. Онкология, пятеро детей, старший – инвалид, младшие как могут помогают. У нее постоянно химия, облучение. И умирать нельзя, потому что дети пропадут. А она в своем доме живет. И у нее куры. Она мне яиц в корзинке принесла. Мы, конечно, тоже отдарились. Возьмем на довольствие.

Парень, здоровый, интересный, тридцать лет. Некроз верхней челюсти, разрушается, ничем остановить не могут. Я посмотрел на его руки, говорю:

– Ты кололся?

Он говорит:

– Да.

– ВИЧ? – спрашиваю.

– Да.

– Чем тебе помочь?

Отвечает:

– Не знаю, я заживо гнию, и никто ничего не может сделать.

За ним девчонка. Ребенку год. Пособие мизерное, родных нет, сама голодная, и ребенок голодный. Мне бы, говорит, его только дотянуть до садика, а там я работать пойду, и мы проживем. Помогли немножко, будем контролировать. С голоду-то точно умереть не дадим.

Зашли мужчина с женщиной. У сына обнаружили рак. Бились до последнего. Продали трехкомнатную квартиру за три миллиона восемьсот тысяч. Сделали сыну несколько дорогостоящих операций. Сколько-то протянули время. Потом сын умер. Они живут в садовом домике. Квартиры у них нет. И вот им должен прийти налог за проданную квартиру – четыреста с лишним тысяч. Пришли советоваться. Смотрим, как оформить налоговый вычет.

Пришел юрист по фамилии Масло. Он работал в Уставном суде. Уставной суд – это удивительная субстанция. Делать там особо ничего не надо, зарплаты там гигантские, а пенсии по двести тысяч. Мало того, решения Уставного суда оспариванию не подлежат. Нормально так устроились. И вот этот парень вошел в конфликт с председателем суда Пантелеевым. Сначала у этого парня провели обыск, потом его просто заперли в кабинете на пять часов и применяли физическую силу. Он попытался сбежать через окно второго этажа. Получил травмы, повредил руку, одиннадцать швов на брови. Сделали операцию. Прошло уже более полугода. Парень жалуется, что у него еще украли там вещи. Продолжают угрожать. Он реально боится за свою жизнь, а уголовное дело так и не возбуждают. Какие милые люди там, в Уставном суде.

Две женщины подряд зашли по ветеранству. У одной пятьдесят лет стажа, у другой пятьдесят один. У одной отец на фронте погиб, а у другой инвалидом вернулся. Распаковывают полиэтиленовые пакетики, показывают трудовые, значки ударника и прочие бережно хранимые и дорогие сердцу мелочи. И когда пенсия восемь тысяч, то прибавка к пенсии в восемьсот рублей для них, конечно, существенная. Даже не знаю, как их утешить, может, рассказать, что у судей Уставного суда пенсии по двести тысяч?

Потом много еще было людей со своими бедами и проблемами. И уже в конце, когда мы все очень устали, пришли парень с женой и маленькой дочкой по поводу детского сада. Последние зашли. Это у меня уже силы кончались вообще. В тот момент сидела в кабинете женщина с Сортировки. У ее соседа снизу случился пожар, квартира выгорела напрочь, и огонь поднимался в ее квартиру так, что треснули наружные стены. Наступает зима, и надо делать ремонт. Мы стали искать варианты, а она вдруг говорит: эту квартиру вы мне помогли получить в две тысячи седьмом году, когда были депутатом Госдумы. А парень, который с женой и дочкой, вдруг услышал это и говорит: «Вы нам тоже помогли квартиру получить. Мы же детдомовские, много лет на очереди стояли, а потом к вам на прием пришли. Вы сумели договориться, и нам дали квартиру». Я понял, что именно это мне надо было услышать в конце дня, и улыбнулся.

14.03.2014

Восемь лет назад мне позвонил один бывший спецназовец.

Говорит:

– Аня умерла.

Я даже сразу не понял.

…Бывший спецназовец жил в своем доме возле цыган, дружил с ними, помогал развозить и прятать героин. Цыгане ему доверяли. Дочь его, Аня, стала колоться. Когда-то всерьез тренировалась, мастер спорта. Превратилась в свинью. Стала торговать героином. Попала к нам. Мы уговорили ее закупиться, и через нее перехлопали нескольких мощных цыган в Чкаловском. Осталась у нас. Бросила колоться. В это время начал колоться ее младший брат Игорь. Я выдернул отца.

– Ты, – говорю, – урод, просрал всю семью. Ты сам-то понимаешь, за что это тебе?!

Потупился.

Но продолжал дружить с цыганами. Однажды приехал ко мне, прошел через охрану, поднялся и вывалил на стол четыре килограмма тротила.

– Забери, – говорю, – мне не надо.

Он отвечает:

– Цыгане собирались. Предложили мне полтинник за тебя.

Я говорю:

– А ты что?

– А я, – говорит, – сотку попросил.

– Че цыгане?

– Думают.

Потом в две тысячи третьем, когда разгромили женский реабилитационный центр, Аня вернулась в поселок. Снова начала колоться. Подхватила ВИЧ. Забеременела. Родила дочку. Заболела. Я сам договаривался с операцией. Спасли. Через некоторое время брат ее начал торговать наркотиками. Мы отследили, когда он повез в Тагил, и хлопнули его через тагильских со ста граммами. Его закрыли. Бывший спецназовец снова прибежал ко мне.

Я говорю:

– Нет. Я не буду заступаться, я точно знаю, что он торговал. Я могу заступиться даже за нарколыгу, но не за наркоторговца.

– Он не торговал…

– Мне не рассказывай.

– Но Аня ведь вам помогала…

– Не путай. Она себе помогала. Она поэтому и не сидит.

Он ушел.

Отец Аниной маленькой дочки тоже был нарколыга и через некоторое время после рождения ребенка умер. Аня два года до смерти жила с бывшим ментом. Он тоже дружил с цыганами и тоже торговал наркотиками. А маленькая дочка его любила и считала отцом. И когда Аня умерла, он продолжал жить с Аниной дочкой в их доме вместе с тещей и тестем. Продолжал торговал героином. Думаю, что они знали. Через несколько лет в результате очень сложной операции мы его закрыли со ста граммами, и он нам отдал еще нескольких цыган.

Маленькая девочка осталась с Аниными родителями. Через некоторое время бывший спецназовец, ее дед, из дома свалил и забухал. С девочкой осталась бабушка, которая время от времени приходила ко мне за помощью и жаловалась на жизнь. Потом и ее не стало. Через некоторое время бывший спецназовец тоже умер. Но в это время уже освободился Игорь. Он вышел по УДО и уже не кололся. Устроился на работу, женился на хорошей девчонке, и они забрали девочку к себе.

И вот веду прием. Приходят две красивые женщины – одна старше, одна моложе. С ними красивая девочка-подросток. Видно, что она другая. Я ее узнал. Она очень похожа на Аню. Никого у нее не осталось из родни, кроме дяди Игоря, которого она толком никогда не знала, потому что, пока она росла, он сидел. А эти добрые женщины – жена Игоря и его теща.

Оказалось, что маленькая девочка достаточно серьезно тренируется и добивается успехов, и вообще перспективная. Кроме этого, она хорошо учится. И находится сейчас на таком уровне, что если принять участие в ее судьбе и решить ряд организационных вопросов, то жизнь ее сложится совсем по-другому.

Я посмотрел на нее и улыбнулся. Она тоже улыбнулась в ответ.

Потом я понял, что буду делать. Позвонил старому товарищу, серьезному доброму человеку, который занимает достаточно высокое положение в мире спорта, он встретился с девочкой, посмотрел ее, она ему понравилась, и уже приняли решение. Ее взял один из лучших тренеров, поставили на довольствие и решили проблему с жильем. Будем помогать.