Pulgarcito – по мотивам сказки «Мальчик с пальчик»

никто не говорил с ним настолько по — отечески тепло и ласково.

Де Виктория погладил его по голове,

— Не волнуйся, Его Светлость и Его Сиятельство не против твоей учебы, но будь старателен, если хочешь стать настоящим органистом.

Диего упал в ноги маркизу, благодаря того за такую Милость, потом обнял руку маэстро и горячо принялся ее целовать.

«Матушка, милая матушка, — повторял Диего, сидя потом в своей комнате, — как же не хватает тебя, как же я хочу, чтобы ты порадовалась за своего сына, когда-нибудь я обязательно приеду к тебе, к отцу и ко всем вам, дорогие и самые любимые, но пока я буду много трудиться, чтобы оправдать надежды этого необыкновенного сеньора, который на столько же добр, на сколько и велик»

— Плачешь? — в дверь комнаты просунулась русая голова Хуана, — твоя игра не понравилась маэстро? Не верится,

— Проходи, друг, сеньор де Виктория предложил обучаться у него игре на органе, это большая честь.

— Огого, — а герцог против не будет?

— Нет, они с маркизом согласны.

Хуан обнял Диего:

— Когда— нибудь мы все обретём мир в душе, перестанем быть скитальцами и зависеть от чужой воли, ты станешь великим музыкантом, я всегда это чувствовал, а я… я заберу Бениту и уеду домой в Россию, там мы поженимся, — смущаясь, закончил Хуан— Ваня,

— Душевно рад за вас, брат, но, что ж расстанемся и больше никогда не увидимся?

— Не говори ерунды, — возмутился Хуан, — уж что— что, а дорогу в Испанию я знаю и тебе покажу, — оба засмеялись, а Диего, вдруг, стал жонглировать яблоками, взяв их из вазы.

— Ах ты, плут, — улыбнулся Хуан, — жонглировать научился, а играть на лютне брата не обучил.

— Ну что ж? Видимо: время пришло, садись, бери инструмент, приступим, ученик.

— Да, маэстро, — подмигнул Хуан.

Часть 27

Пабло копал проход на волю, не покладая рук, идея мести стала манией, он ни о чем другом уже давно не думал, только месть, месть беспощадная и жестокая, постепенно эта мысль захватила всю его сущность, вытеснив из неё все остальные чувства, эмоции, потребности, он даже перестал ощущать голод, жажду, сырость, холод, только одно поддерживало в нем жизнь— мысль о мести.

Пабло часами, выгребая комья земли из лаза, продумывал план мести, в его фантазии он видел себя королем, наказывающим злодея Эрнана, он упивался этим чувством, порой громко смеялся, благо, в его темницу давно никто не входил, только слуга просовывал сквозь прутья решетки кусок хлеба, кувшин с водой и чашку с жидким супом, потом запирал внешнюю металлическую дверь и темнота опять окутывала все кругом. Но Пабло только радовало подобное положение дел, он отчаянно трудился, копая подкоп, и никто ему не мешал.

Вечерело. Эрнан и Антонио опять выпивали, это давно вошло в привычку, донна Анна собралась в лавку, сказав об этом мужу, тот только отмахнулся: «Иди куда хочешь».

— Скажи, Эрнан, когда ты отдашь своему младшему брату, причитающуюся ему, долю денег от продажи комедиантов? — спросил Антонио старшего брата, говоря о себе в третьем лице. Ему казалось, что так эффект от сказанного будет сильнее.

— Какая доля? — взревел Эрнан, — и не надейся, кто ты такой? Даже и не думай.

— Деньги, — закричал Антонио, срываясь на фальцет, — где они!? — Где ты их прячешь!? Вор!!!! Обокрал родного брата!!!! Где деньги!? Отвечай, ублюдок, — Антонио кинулся искать деньги, он выворачивал карманы в одежде брата, швырял на пол шкатулки и посуду.

Эрнан же только громко смеялся над ним, но, вдруг Антонио схватил со стола нож и приставил его к горлу брата, — говори, где деньги, — Эрнан попытался подняться, но обильные возлияния не позволили ему это сделать, он рыча, оттолкнул руку Антонио с ножом, повалился на пол и громко захрапел.

— Где же деньги? Спрятал, — Антонио стал обыскивать спящего брата, в это время комната наполнилась едким дымом, увидев пляшущие языки пламени, он кинулся к двери, но та оказалась чем — то подпертой снаружи, тогда метнулся к окошкам, но обнаружил, что ставни закрыты, а с улицы был слышен чей — то сумасшедший хохот, — Пабло, — успел подумать Антонио, в этот момент рухнула, объятая пламенем, кровля….

Ветер перекинул огонь на, стоящий недалеко от хозяйского, дом увечных, его обитатели, толкаясь и падая, стали выбегать из двери, выпрыгивать из окошек, и никто, в это время, не вспомнил о том, что на втором этаже лежат горшки, в которых заточены живые люди.

— Сыночек, сыночек! — раздался нечеловеческий крик, и донна Анна кинулась прямо в двери, объятого пламенем, дома, ее никто не останавливал, всем было все равно.

Через несколько минут она появилась в дверях, держа на руках мальчика, вышла из дома, положила ребёнка на траву и потеряла сознание, и над всем этим, сотрясая пространство, гремел громкий хохот Пабло.

Часть 28

После того пожара прошло много дней, которые сложились в недели, а недели — в месяцы

В небольшой город Лерма въехала карета, запряженная парой лошадей, карету сопровождали всадники — стража маркиза Кальдерона, на них были лёгкие латы до пояса, на головах— металлические шлемы, в руках они держали длинные острые пики.

В окошко кареты выглядывала молодая женщина, лицо которой было прикрыто кружевной мантильей12.

«Дорогу! Дорогу! Убийцу везут!»— со стороны городской тюрьмы ехала повозка, запряженная четверкой лошадей, на повозке стояла деревянная клетка, сбоку которой было большое окошко, закрытое металлической решеткой, впереди процессии бежали глашатаи, расчищая дорогу громкими криками.

Повозка направлялась на центральную площадь, где будет зачитан и сразу же приведён в исполнение приговор преступнику, сидящему в клетке. За повозкой бежало множество зевак, желающих не пропустить «интересное» зрелище.

Повозка с заключённым поравнялась с каретой и остановилась. Сидящей в карете женщине, хватило беглого взгляда, чтобы узнать несчастного, сидевшего в клетке

— Пабло, — вырвался у неё глубокий вздох, — ты?–

Сиделец моментально повернул к ней голову,

— О, сеньора прачка, собственной персоной, — глумливо прокричал Пабло, кривляясь, — надолго в наши края? О, да я смотрю донна разбогатела, душевно рад, — продолжал кривляться он, — состоятельного кабальеро удалось подцепить? Хотя я побогаче буду, вон, тебя пара лошадей везёт, а я на четверке разъезжаю, да и стражи побольше, чем у тебя будет, — Пабло принял важный вид, — да, я теперь важный господин, а на вас всех плюю, — он смачно плюнул в сторону кареты и громко засмеялся, обнажая гнилые зубы.

— Где Луис? Что с ним?

— Уже ничего, — продолжал гоготать Пабло, — отмучился бедный крошка, — Пабло глумливо притворился плачущим.

— Что с Луисом?

— Ага, вспомнила про сыночка, а раньше где была?

— Ты же знаешь прекрасно, что я не знала о том, что Луис здесь.

— Правда? Добрый дядюшка Эрнан, ничего не сказал своей зазнобушке? Не ври! — злобно прокричал он.

— Не сказал, — тихо проговорила Марта, — ничего не сказал.

— Ну уже и не скажет, — гримасничая прокричал Пабло, — а сын твой сгорел в пожаре, в великом пожаре возмездия, — с пафосом произнес он, — а может и не сгорел, — продолжал смеяться Пабло, — не ищи его, все равно не найдёшь, а, если и найдёшь, то эта курица Анна тебе его не отдаст, — и…. так вам всем и надо.

Как же я Вас всех ненавижу! — прохрипел, напоследок, Пабло и повозка двинулась дальше.

«Дорогу! Дорогу! Убийцу везут!»— ещё долго слышала Марта, потом раздались душераздирающие крики и громкие восторженные возгласы толпы.

— Сеньора, — сказала служанка, сидящая в карете напротив Марты, — не печальтесь, — видно же, что этот несчастный— сумасшедший, при том ещё и очень озлоблен, да прибудет с ним Милость Господа, думаю, что мы найдём вашего сына.

Марта обняла девушку.

— СпасиБо, дорогая Гортензия, но я совсем не сеньора, а такая же прислужница, как и ты.

— Что вы! Вы так танцуете, так танцуете… Как бы и я хотела так же танцевать, — Марта улыбнулась ей и глубоко задумалась.

Часть 29

Марта стояла и смотрела на то, что осталось от некогда внушительного дома хозяина и домика, в котором ей пришлось провести в неволе девять долгих лет.

Увидев не бедную, по их меркам, даму, ее окружили бывшие обитатели дома увечных, которые, промышляли попрошайничеством.

— Благородная сеньора, подайте на пропитание, наш дом сгорел, — протягивая к ней грязные руки, просили они,

— Сильвия? Сильвия, ты? — пригляделась Марта к одной нищенке, — неужели же не узнаешь?

— Не смею, сеньора, — поклонилась та до самой земли, — разве я могу водить знакомство с такой благородной донной? — не поднимая глаз, произнесла та.

— Это же я — Марта, вспомни, пожалуйста.

— Марта? Тебя совсем не узнать, нарядная, словно настоящая королева, вон и карета, и слуги, и стража, — узнав Марту, к ней с интересом стали подходить другие нищие, все ещё продолжая тянуть руки.

— Это все, — Марта обвела рукой карету и стражу, — принадлежит дону Кальдерону— помощнику нашего теперешнего хозяина, а я все такая же бедная и несвободная, какой и была.

— А говорили, что вы бежали, — шепотом сказала Сильвия.

— Бежали, — вздохнула Марта, но опять попали в клетку, правда, теперь в золотую, Сильвия, — Марте было тяжело говорить, — а те дети, которые были на втором этаже…

Сильвия глубоко вздохнула, — донне Анне удалось спасти одного мальчика…

— А где он теперь этот мальчик? Его зовут Луис?

— Луис, — с удивлением ответила Сильвия, — ты откуда знаешь?

— Я его мама, — заплакала Марта, — Эрнан не говорил, что Луис здесь же, и я, живя рядом с сыночком, не знала об этом.

— Бедная девочка, — прошептала старая Сильвия, — он в приюте Доминиканок.

— А его спасительница?

— Никто не знает, пропала куда— то, может уже и … — Сильвия подняла глаза, — их увезли, оба были без чувств, но Луис — ребёнок, его сразу забрали в приют, а куда определили донну Анну, — Сильвия пожала плечами, — неизвестно.

— Эх, — обвела Марта глазами пожарище, — совсем все выгорело, а конюшня, конюшня, тоже сгорела? — спросила она, вспомнив вороного коня с белой отметиной на лбу и разорванным ухом.

— Представь, не сгорела, ветер был в другую сторону, — ответила Сильвия, — всех коней братья хозяев распродали, одного только бросили, не смогли продать, норовистый сильно, хотели его на мясо пустить, но потом рукой махнули, мол, сам от голода околеет, но мы его не бросаем, кормим, поем, но подходить боимся, да ты должна помнить его: вороной масти, ухо у него разорвано ещё.

Обогнув каменные стены сгоревшего хозяйского дома, Марта вошла в конюшню.

— Вороной, дружище дорогой, иди сюда, — конь услышал своё имя, потянул ноздрями воздух и подошёл.

Марта погладила его, конь понюхал ее руку.

— Вороной раньше принадлежал отцу Диего, Эрнан украл его, как, впрочем, и многое, что потом считал своим.

— Ну тогда, забирай его и отведи Диего, нам чужого не нужно.

— СпасиБо, друзья, — Марта обняла всех своих бывших соседей по дому увечных, потом сняла серьги и браслет, которые успела ей дать мама перед тем, как ее увёз Эрнан, и которые она все эти годы тщательно прятала, протянула все это Сильвии, — извините, друзья, больше ничего нету.

Сильвия и другие нищие, полюбовавшись золотыми украшениями, молча протянули их назад Марте.

— Оставь себе, — сказала Сильвия, — тебе ещё сына поднимать, а мы, — она засмеялась, — очень хорошо научены нищенствовать, посмотри, — Сильвия показала бумагу, — мы даже уже смогли купить небольшой домик, где уютно расположились, уж, гораздо уютней, чем здесь, — Сильвия показала рукой на то, что осталось от дома увечных, а остальные нищие громко и радостно засмеялись.

— Если что, приходи, всегда рады будем тебе, Марта, а также и всем остальным.

Через неделю Марта уже ехала обратно, крепко обнимая ребёнка, которого узнала бы из тысячи: его огромные глаза, цвета спелой сливы, всю ее жизнь смотрели на неё саму из зеркала, а сзади кареты лихо бежал, привязанный к ней, Вороной.

Часть 30