Дневники, 1915–1919

16 января, суббота.

Думаю, вчерашний вечер в Зале (Колизее) стоил своих денег, несмотря на недостатки в программе. Что мне обычно нравится, так это «сценки»: комические певцы, или мужчины, пародирующие примадонну, или жонглеры. Я не люблю пьесы в одно действие. Мне нужен целый акт, чтобы вникнуть в суть, а одноактные представления — это в основном чистая скука. Поэтому вчера я была разочарована просмотром трех одноактных пьес: сначала «День» Барри[104] — чистейший вздор высшего сорта об Императоре; затем была пьеса[105] о женщине, которая говорит «пират», имея в виду «попугай»; третья — «Доктор Джонсон[106]». В начале Джонсон выплевывает хлеб с маслом через нос, а в конце он сентиментален и нежен, словно женщина, каким, собственно, и задумывался этот персонаж. Однако там был человек, который пародировал примадонну, а еще патриотическое ревю[107] — больше всего люди хлопали Грею[108]. Мы ушли как раз в тот момент, когда восточная ваза[109], окрашенная в серый и фиолетовый цвета, взорвалась посреди сцены. Военные образы мне не понравились, и я тихонько ретировалась, как ягненок.

Все утро мы писали. Кстати, статья Л. в «New Statesman» читается очень хорошо. Я получила запрос от Адриана на столовое серебро, стаканы и кухонные принадлежности. Похоже, они обустроили жилье без единого предмета. Он писал мне при свече, воткнутой в блюдце. Л. ушел в библиотеку, а я гуляла с Максом вдоль реки, но нам сильно помешала украденная им кость, мои спадающие чулки и собачья драка, после которой его порванное ухо сильно кровоточило. Я подумала о том, как же я счастлива и без тех переживаний, которые когда-то мне казались счастьем. Мы с Л. некоторое время спорили об этом, а также о никчемности всех человеческих трудов, которые только и поддерживают счастье их творцов. Теперь я наслаждаюсь своим творчеством исключительно потому, что люблю писать, и мне, честно говоря, все равно, что скажут другие. В какие только пучины ужаса ни нырнешь за этими жемчужинами, но они того стоят.

17 января, воскресенье.

Утро было непримечательным, а после обеда пришел Герберт[110] и пригласил Л. на прогулку. Я отправилась в Квинс-холл и осталась на три прекрасные мелодии[111], а вернувшись, обнаружила, что Герберт задержался. Марджори Стрэйчи пришла на ужин; сразу видно, что она изменилась, в лучшую сторону, как мне показалось, хотя и заметно похудела. Она жаловалась на бессонницу и — в присущей всем Стрэйчи манере — на «разбитость», на «слишком пугающую» жизнь. Однако говорили мы о совершенно обычных вещах, пока после ужина она не начала вдруг усиленно талдычить о замужестве. (Ни с того ни с сего она заявила нам: «У меня есть друг, который считает меня очень красивой и очень глупой», — и, заподозрив неладное, я ответила: «Ох, он рабочий, ты не должна выходить за него».) В общем, она продолжала давить на нас вопросами о семейной жизни, о том, стоит ли ей выходить замуж; порой я думала, что это обычная болтовня незамужней женщины, а иногда подозревала, что там кроется что-то большее. Наконец, кто-то из нас (возможно, я) сказал:

— Ну, Марджори, а ты-то чего хочешь?

— Замуж, — трагично ответила она.

— Но есть ли кто-то, за кого ты хочешь выйти?

— Да.

— А он хочет на тебе жениться?

— Да.

— И кто же он?

Она зарылась лицом в ладони, а затем воскликнула: «Женатый мужчина! Джоз Веджвуд[112]!». Мы оба ахнули, и повисла тишина. А потом еще час или два мы не обсуждали ничего другого. Это самое странное, что я когда-либо слышала — вот как можно описать произошедшее. Прошлым летом Джоз ушел от жены, или она ушла от него, что, конечно, сомнительно. С тех пор он жил в Лондоне и плакался Филиппу Морреллу[113] (среди прочих) на свое одиночество. Филипп рекомендовал проститутку. Потом Оттолин[114] сосватала ему Марджори. Они пригласили ее на ужин, после которого Оттолин танцевала за раздвижными дверьми, оставив Марджори тет-а-тет с Джозом. И хотя это была их первая встреча, он рассказал ей о своей жизни и невзгодах. На следующий день Джоз навестил леди Стрэйчи[115]. Потом они с Марджори постоянно встречались, а примерно за неделю до Рождества он сделал ей предложение в Локридже[116]. К тому времени она уже была сильно влюблена и согласилась, но что же им делать дальше? Она против развода Джоза, ссылаясь на то, что это позор, а он, ко всему прочему, говорит, что развод погубит его политическую карьеру. Он чрезвычайно амбициозен. Она хочет жить с ним в роли жены, но это, конечно, также означает полный политический крах. Быть просто любовницей — немыслимо для Марджори. Леди Стрэйчи только усложняет дело: она пришла бы в ужас от любой нетрадиционности, поэтому ей вообще нельзя ничего сообщать. Кроме того, есть и страх перед миссис Веджвуд. Если та все узнает, то попытается ли она вернуть Джоза? Удастся ли ей? Половина семьи Стрэйчи (включая Литтона) советуют М. больше не думать об этом. Она явно влюблена, а также совершенно растеряна и вымотана. Марджори собирается на юг Франции, а Джоз тем временем отправляется на фронт. Ну и что со всем этим делать? Видя влюбленность М., я чувствовала, что единственный выход — пойти на крайний вариант, но, когда я задумалась о том, как именно все это произошло и насколько быстро, о манипуляциях Оттолин, у меня возникли сомнения — в основном по поводу Джоза. Не повторяется ли история Синди Уотерлоу[117]? Серьезны ли его чувства, даже если ее таковы? Он был женат на Этель 20 лет, и у них 7 детей. Леонард настроен пессимистично, и я с ним почти согласна. Он считает, что М. выбрала наихудший путь с точки зрения собственных перспектив, и указывает на ужас ее положения в качестве любовницы мужчины, который, конечно, больше всего озабочен своей карьерой и был ниспослан ей для удовлетворения желаний, которые могут быстро пройти. Однако какое-то время они теперь проведут врозь, и все может наладиться само собой. Так или иначе, я чувствую, что для нее это событие всей жизни. Сегодня утром, повинуясь ночному порыву, я написала[118] Томасу Харди! Поблагодарила его за стихотворение об отце[119] и другие произведения!

18 января, понедельник.

Сегодня утром мы еще находились под впечатлением от Марджори. Кажется, всю ночь соседи грохотали коробками. У квартиранта жена вернулась из Нью-Йорка. Днем мы посмотрели несколько домов на Макленбург-сквер, что привело к долгому обсуждению нашего будущего и пересчету доходов. В будущем — неизвестность, и это, я думаю, лучшее, что там вообще может быть. Л. уехал к Веббам, а я вернулась домой; с тех пор не произошло ничего стоящего, кроме того, что, когда я начала писать эту страницу, Л. заявил о своем решении уйти из комиссии, дабы выпустить памфлет[120] об арбитраже[121], — теперь мне придется оставить дневник и обсудить с ним эту глупость. Отчасти это связано с моей эгоистической привычкой использовать аргументы из своей книги. Я хочу посмотреть, что можно сказать против всех форм деятельности и таким образом отговорить Л. от всей его работы, говоря на самом деле не в своей манере, а в стиле Эффи[122]. Разумеется, совершенно необходимо, чтобы Л. выполнил работу, которая может получиться превосходной.

19 января, вторник.

Меланхолия Л. продолжается: сегодня утром он даже заявил, что не может работать. В результате день вышел достаточно грустным. На улице очень холодно и пасмурно. Днем мы гуляли в Ричмонд-парке, деревья все черные, а небо над Лондоном тяжелое, но, я думаю, в нем достаточно красок, делающих его даже красивее, нежели в ясные дни. Олени идеально сливаются с засохшим папоротником. Но, как я уже сказала, Л. был меланхоличен. Все, что я могу поделать, так это отказаться от своих прежних слов и высказать истинное мнение. Писать романы — плохая привычка, и, я думаю, она искажает жизнь. Однако, после того как в течение 5 минут я искренне хвалила писательство Л., он сказал: «Стоп», — я прекратила, и больше ничего говорить не пришлось. Анализируя настроение Л., я приписываю большую его часть явной неуверенности в своих писательских способностях, будто он, в конце концов, не способен быть писателем. Но, как у человека практичного, его меланхолия проникает гораздо глубже, чем полунамеки на нее у таких осознанных людей, как Литтон[123], сэр Лесли[124] и я. Спорить с ним невозможно.

Что ж, я читаю «Идиота». Порой я не выношу стиль книги, но в то же время он кажется мне обладающим той же жизненной силой, что и у Скотта[125]. Вот только Скотт лишь создавал превосходные образы обычных людей, а Достоевский давал жизнь удивительным, невероятно проницательным и пронизанным страданиями персонажам. Возможно, сходство со Скоттом отчасти связано со свободным, вольным и легким стилем перевода. Кроме того, я читаю Мишле, пробираясь сквозь унылое средневековье, и «Жизнь Фанни Кембл[126]». Вчера в поезде я читала «Похищение локона[127]», которое кажется мне величайшим — почти сверхчеловеческим по своей красоте и блеску — произведением; даже не верится, что такие вещи можно написать. Думаю, когда-нибудь я выпущу работу[128] под названием «Эксцентрики». Мистер Грот[129] будет одним из них, а также леди Эстер Стэнхоуп[130], Маргарет Фуллер[131], герцогиня Ньюкасла[132]. Тетя Джулия[133]?

20 января, среда.

Закончив главу в первой половине дне, я отправилась за мелкими покупками. Например, увидев массу розовой субстанции у рыботорговцев, я тут же купила ее — икру трески. Затем переписала некоторые заметки Л. об арбитраже. Прогулка на природе улучшила его настроение сильнее, чем все доводы жены, да и погода стояла прекрасная. Во всяком случае, можно надеяться, что он начнет работать, а это главное. После обеда он отправился в школу экономики[134], а я в Вестминстер[135]. Хочу посмотреть как можно больше домов. На Бартон-стрит[136] арендная плата составляет всего £130 — низкая цена из-за войны. Вестминстер, тихий и затененный аббатством район, — почти самое сердце Лондона.

Затем пошел дождь. Я заглянула в «Days» и узнала, что мои книги уже отправлены. Пытаясь вспомнить название хотя бы одной из них, я потерпела фиаско — именно так, наверное, чувствуешь себя на экзамене. В ожидании поезда на Хаммерсмит[137] я читала «Опыт о критике[138]». Классика помогает мне скоротать время гораздо лучше, нежели «Pall Mall Gazette[139]». Мейнард Кейнс приходил на обед. Мы угостили его устрицами. Он как ртуть на наклонной плоскости, немного скользкий, но очень любезный, как и все скользкие люди. Мы вовсю сплетничали об Адриане с Карин[140] (обсуждение любовных похождений Адриана проходило в громких рассудительных тонах) и, конечно, о Марджори c Джозом. Именно тогда, несмотря на дружелюбие и забавность, Кейнс показался мне немного скользким. Он видел странность и веселье, но не понимал, что их роман может быть и всерьез. По его словам, все это подстроили Несса и Оттолин. Потом мы поговорили о войне. Как он сказал, сейчас мы не воюем, потому что ждем весны. Тем временем государство тратит столько денег, что французы, испуганно стоящие на коленях, восхищенно разевают рты. Мы обязательно победим и сделаем это эффектно, в последний момент применив все наши способности и богатство для достижения цели.

21 января, четверг.

Вчера вечером Мейнард скептически высказался о ценности статьи про арбитраж. Он скептичен относительно ценности почти любой работы и признает лишь удовольствие, которое она приносит своему творцу. Мейнард работает лишь потому, что ему нравится. И это, конечно, снова повергло бедного Л. в уныние. Сегодня утром он был очень меланхоличен, а еще ему пришлось провести целый день в Британском музее[141], что довольно скверно даже для тех, кто верит в свою работу. Я считаю, что статья будет иметь огромный успех, а его работа, если и не предотвратит войну, то уж точно поставит Л. в один ряд с выдающимися молодыми людьми, что уже само по себе хорошо. Я пошла в Лондонскую библиотеку — затхлое, прокуренное, ненавистное мне место. Там я прочла текст Гилберта Мюррея[142] о бессмертии[143], взяла книгу для Л. и вернулась домой, пропустив свой поезд и прочитав на станции Хаммерсмит «Послание доктору Арбетноту[144]». Л. пришел поздно: он ездил в Хампстед и виделся с Джанет, состояние которой, кажется, без изменений вот уже несколько месяцев, но так, я думаю, и должно быть. Маргарет раздражает Эмфи своими советами, как правильно лечить отдыхом, «к которому пациентку вообще-то не принудишь». На ужин пришла Сильвия Мильман[145]. После долгих любезностей и расспросов о Китае (его она прилежно изучила в своем стремлении к развитию) мы перешли к воспоминаниям о детстве, которые меня позабавили, но, боюсь, надоели Л. Ни у кого никогда не было более скучной жизни, чем у нее, но, не имея ни капли таланта, она упорно трудилась и тянулась за Прогрессивной, т. е. за Нессой, пока не начала снимать квартиру, копить на путешествия и помогать в «Omega». Ида работает медсестрой во Франции, а Энид и Мод держат птицеферму. Декан[146], очевидно, обладал многими хорошими качествами, но энтузиазм явно не из их числа. Сильвия все сидела и болтала, пока Л. не приподнялся со стула.

22 января, пятница.

Когда этим утром Л. распахнул шторы, свет внутрь комнаты практически не проник; снаружи царила какая-то серая неразбериха — мягкий, непрерывно кружащийся снег. Он шел почти весь день, иногда переходя в дождь. Обычно Ричмонд очень красивый, здесь много зелени и солнца, благодаря которому комнаты купаются в мягком естественном свете, но сегодня все улицы в миг покрылись мерзкой коричневой жижей. И конечно же, в этом Проблемном Доме прорвало трубы, или они засорились, или протекла крыша. Как бы то ни было, в середине утра я услышала отчетливый шум воды за обшивкой стен, и с тех пор миссис Ле Грис, Лиззи и другие люди лазают по крыше. Миссис Ле Грис истерически вопит: «Ой, все будет хорошо — вы же застрахованы». Сантехник отказывается выходить из дома в такую погоду. Мы собираемся послушать фабианцев в Эссекс-холле[147]. Осмелюсь предположить, что сегодня ночью что-нибудь снова подымет нас всех из постелей. Странная выдалась зима, худшая на моей памяти и вполне подходящая для войны и всего остального. Вчера я не упомянула, что получила ответ от Томаса Харди! Он написал очень милое, свойственное его характеру письмо и был весьма польщен моим посланием. Выходит, тот мой ночной порыв был от Бога.

23 января, суббота.

Фабианцев определенно стоило послушать и тем более увидеть. Мисс Аткинсон[148] долго несла чушь о мирном урегулировании. Все ее слова я понимаю и в целом могу опровергнуть, так что это выступление, вероятно, было никудышным. Интересно наблюдать за миссис Вебб, которая сидела за столом, словно трудолюбивый паук, и непрерывно плела свою паутину (каламбур[149]!). Зал был полон серьезных, скучных дам, гордящихся тем, что дома их считают «странными», а также широконосых, бледнолицых, качающих головами молодых людей в коричневых твидовых костюмах. Все они выглядели нездоровыми, странными и немощными. Единственная стоящая речь прозвучала из уст Сквайра[150] — человека забавной наружности, одетого в ярко-синюю рубашку. Он сказал, что все звучит очень разумно и уныло. Так оно и было, однако мысль о том, что эти хилые прядильщики паутины способны хоть как-то повлиять на судьбы наций, кажется фантастической. И все же пойти туда стоило: теперь я объявила себя фабианкой. Мы пробыли в Ричмонде весь день, гуляли вверх по реке и были перепуганы внезапным сходом снега с крыши. Очень холодно и туманно. Джин[151] предложила сходить и послушать пение ДМО[152], но тепло камина после обеда оказалось более притягательным. С нами обедали Оливер[153] и Рэй[154]. Оливер, как обычно, резвый, нетерпеливый и довольно несдержанный. Рэй же успокаивающе тверда и конструктивна. Мы обсуждали войну и Марджори. «Невыносимо думать об этом. Отвратительно!» — сказал Оливер, поежившись после своего заявления о том, что М., конечно, должна жить с Джозом в качестве любовницы. Рэй говорит, что делит людей на тех, кто достаточно мил, чтобы в них влюбляться, и тех, кто нет. Марджори относится к последним. Они считают, что М. влюблена не только в Джоза, но и в драматизм ситуации. Они разделяют наши опасения, но согласны, что в ее случае лучше это, чем ничего.

24 января, воскресенье.

В середине вчерашнего ужина нам позвонила Молли[155] и спросила, могут ли они с Дезмондом[156] прийти сегодня на обед. Оливер воскликнул, что Дезмонд, как он случайно узнал, обещал пообедать с Генри Джеймсом[157]. Мы сказали Молли, и для нее это стало новостью. В итоге она пришла одна около 12:30. Мы, конечно, погрузились в сплетни Гордон-сквер. Этой зимой она сильно мучилась из-за целой серии скандалов с Клайвом, природу которых я могу себе представить, но, то ли ему стало скучно, то ли ей — противно, точно не знаю. В любом случае, как я и предполагала, после бурных ссор, длившихся почти 18 месяцев, они разорвали отношения; он оскорбляет ее, а она ругает себя за то, что вообще когда-либо слушала его. Молли понимает, что урывочное общение его не устраивает — «разговоры на вечеринке в саду», как он это называет, — и чувствует, что близость в тех кругах приводит к своего рода серости души. Поэтому она разорвала отношения и теперь увозит Дезмонда на 9 месяцев во Фрешуотер[158], чтобы экономить на жилье и писать роман. Это ее последняя попытка. Чувствуется отчаяние. Ему придется ездить в город раз в 6 недель, а ей надо ухаживать за тремя детьми и домом всего с одной служанкой. Сама она намерена больше никогда не возвращаться в этот водоворот страстей. К тому же, они поссорились с его матерью и лишились £100 в год, поэтому теперь им придется жить на £350 — с учетом еженедельных публикаций статей Дезмонда в «New Statesman». Молли была бессвязной, невнимательной и, как обычно, неуловимой, словно маленький серый мотылек среди машин. Л. поехал к матери, а я навестила Джин и обнаружила ее одетой в черный бархат, сидящей в комнате, похожей на дешевый ресторан с ярким освещением. Еще там была старая миссис Томас [мать Джин], которая беспрестанно вязала; мы поговорили о водосточных трубах и солдатах, а вечером я вернулась домой в тишину и спокойствие — слава Богу.

25 января, понедельник.

Мой день рождения. Позвольте перечислить все события. Л. поклялся ничего мне не дарить, а я, как хорошая жена, поверила ему. Однако он забрался в мою постель с маленьким свертком, в котором была красивая зеленая сумочка. А еще он принес завтрак, газету, где сообщалось о морской победе (мы затопили немецкий боевой корабль[159]), и квадратную коричневую посылку с «Аббатом[160]» внутри — прекрасное первое издание. Так что у меня было очень веселое праздничное утро, но день его превзошел. Меня бесплатно отвезли в город и угостили: сначала в кинодворце, а затем в «Buszards» [чайные комнаты]. Кажется, у меня не было праздника и угощений в честь дня рождения уже лет десять — до этого прекрасного морозного дня, бодрого и веселого, какими они и должны быть, но никогда не бывают. Кинодворец немного разочаровал, поскольку, прождав полтора часа, мы так и не попали на военные картины. Дабы наверстать упущенное, мы успели на экспресс, и я была очень счастлива, читая книгу отца о Поупе[161], весьма яркую и остроумную, — ни единого мертвого предложения в ней. Вообще не помню, когда я в последний раз так радовалась дню рождению — во всяком случае, с тех пор как была ребенком. Сидя за чаем, мы решили три вещи: во-первых, переехать в Хогарт-хаус, если получится; во-вторых, купить печатный станок; в-третьих, купить бульдога и, вероятно, назвать его Джоном. Все три идеи крайне волнительны — особенно станок. А еще мне дали пакет сладостей с собой.

26 января, вторник.

Сегодня утром Л. отправился в школу экономики, я же, как обычно, писала у камина, время от времени прерываясь из-за Лиззи, похожей на ломовую лошадь с грубой шерстью и грязными копытами. После обеда встретила Л. у ворот Кью-Гарденс[162], и мы прогулялись обратно в Ричмонд через сады, которые сейчас, кажется, изобилуют бутонами и луковицами, хотя ни одного ростка толком не видно. Он уже продумал свою книгу про арбитраж — таков уж мужской разум — и, насколько я вижу, готов немедленно приступить к работе, которая (предсказываю) будет иметь большой успех и даст жизнь стольким публикациям, сколько он захочет. Как сказала Молли, вздохнув: «Должно быть, здорово — иметь работающего мужа!». Думаю, куда более странно иметь неработающего. Миссис Вулф[163] и Клара[164] придут к ужину, так что мне надо идти.

27 января, среда.

Миссис Вулф и Клара приходили на ужин. Не знаю, что с ними не так, но лучше и не пытаться понять. Возможно, отчасти их голоса, отчасти манеры? Как бы то ни было, они подарили нам цветы и шоколад. Миссис В. сидела и вязала. Клара курила. Думаю, еврейки чем-то недовольны. Клара уж точно. У миссис В. разум ребенка. Ее все забавляет, но она ничего не понимает, говорит первое, что приходит в голову, постоянно капризничает — то в хорошем настроении, то в плохом. Кажется, что все люди нравятся ей одинаково, как будто они сами одинаковые. Миссис В. рассказала нам, как он ложится спать с корзиной носков под боком, чтобы с утра первым делом начать штопать.

Л. уехал в школу экономики. Я писала, а затем поехала к Джанет. Эмфи и кухарка заболели инфлюэнцей. Меня встретила старшая сестра — проницательная, разумная пожилая женщина, которая взяла все на себя. Джанет выглядела лучше и сказала, что ей лучше. Мы говорили о моем романе[165] (предсказываю, что все будут уверять меня, будто это лучшая книга, которую они когда-либо читали, а за спиной — осуждать, ибо она того заслуживает), о Шелли[166], поэтах и их безнравственности. Она сказала, что в молодости не одобрила бы отношения Шелли с женщинами, при этом старшая сестра изворачивалась и юлила, что затрудняло разговор о морали. Добралась домой, дочитала Поупа и ложусь спать.

28 января, четверг.

Леонард снова отправился на обед с Веббами и заседание комитета. Я снова писала. Нужно отметить, что последние дни очень пасмурные, светлеет лишь около трех часов пополудни, прежде чем окончательно стемнеет. И все-таки эта темнота, я думаю, уже скорее весенняя, чем зимняя. Я решила поехать в Лондон и насладиться шумом Стрэнда, чего, наверное, каждому хочется после пары дней в Ричмонде. Как-то не получается воспринимать Ричмонд всерьез. Полагаю, сюда всегда приезжали для прогулок, и в этом часть его очарования, но иногда хочется серьезной жизни. Пока я одевалась, мои наручные часы упали на пол, а сидя за чаем в магазине на Стрэнде, я обнаружила, что они все еще показывают 16:30, хотя и продолжают тикать. Поэтому я отнесла их во «Frodsham[167]» на Саут-Молтон-стрит, где с большим удовольствием назвала фамилию Маккейб[168] и рассказала, что эти часы принадлежат моей семье уже более 60 лет. «Frodsham» заявляют, что они единственные настоящие часовщики в Лондоне, а все остальные — ювелиры. В автобусе я увидела красивую женщину, которая с трудом сдерживала смех, поскольку ей на колени, словно мешок с углем, свалился внушительных размеров военный, который будто щекотал ее, и чем больше она смеялась, тем милее казалась мне. Примерно раз в две недели один человек кажется мне милым, а остальных я даже не замечаю. Вернувшись домой, я застала Л. торжествующим после заседания комитета. Теперь он волен делать что хочет, а Сквайр всячески намекает, чтобы Л. редактировал для них «Синюю книгу[169]». Ну, «я же говорила». Сегодня пришла новая служанка. Громко насвистывая, Лиззи уехала со свертком из коричневой бумаги. Интересно, куда она отправилась?

29 января, пятница.

Должна ли я сказать, что «сегодня ничего не произошло», как мы обычно пишем в дневниках, когда те начинают умирать? Это было бы неправдой. День скорее похож на дерево без листьев. Если присмотреться, в нем полно красок, но силуэт какой-то голый. Мы работали, а после обеда пошли вниз по реке к тому огромному средневековому зданию, вдающемуся в воду, — думаю, это большая мельница[170]. Вернулись мы рано, чтобы Л. успел выпить чай, перед тем как отправиться в Хампстед[171]. Потом я купила нам еды и не заметила больше ничего интересного. Особым событием сегодняшнего дня для меня стал смутный дискомфорт, вызванный эксцентричностью новой служанки Мод. Когда с ней заговаривают, она замирает, стоит как вкопанная и смотрит в потолок. Она врывается в комнату, чтобы «просто посмотреть, там ли вы». Это угловатая женщина лет сорока, которая никогда долго не задерживалась на одном месте. Думаю, она живет в страхе перед чем-то. Она громыхает тарелками. Миссис Ле Грис говорит, что ее тоже сводят с ума странности Мод. Прямо сейчас она заявила, что ее отец — полковник. Бедняжка! Ее мозг, я уверена, полон иллюзий, и меня уже ничего не удивит. Вопрос лишь в том, как она умудряется существовать.

30 января, суббота.

Сегодня утром Л. пошел к канцлерам по поводу Хогарта. Теперь они говорят, что миссис Уонтнер хочет продлить аренду, но точно нам сообщат лишь в понедельник. Какая досада! У меня нюх на дома, и, если идеальный дом существует, это точно он. Днем мы поехали в Уимблдон, так как Сэвидж[172] сказал, что там сдают прекрасный дом. Уимблдон — это унылый, мрачный ветреный пригород на краю старой пустоши. А дом, о котором говорил Сэвидж, оказался виллой с улучшенной планировкой и арендной платой в £150, меблированной и с видом на стоящие возле дороги омнибусы, поэтому во всех отношениях он нам совершенно не подходит. Домой мы ехали на автобусе, и по мере приближения к Ричмонду мир становился все приятней. Конечно, это первый пригород, действительно не являющийся ответвлением Лондона, как Оксфорд или Мальборо. На улице было очень морозно, но у меня хватило ума вспомнить, что многие кондукторы автобусов сегодня стучат зубами от холода, — только удары по собственному комфорту заставляют меня, в отличие от Л., думать о других людях. Тайная навязчивая идея Мод, как мне кажется, заключается в том, что она считает себя леди. Она пытается благородно говорить о погоде, как и подобает дочери полковника, а когда приносит уголь, бормочет о том, что привыкла к частному труду. Она определенно аккуратней и лучше Лиззи. Надеюсь, ее мания не разовьется. Моя мозоль прошла. Я не могу одолеть средневековье Мишле. Л. должен просмотреть индийские «синие книги». Он задержался в Хампстеде, вернулся домой лишь в 22:15, и мы пили у камина горячий шоколад. Он прочел Джанет «Трех евреев[173]».

31 января, воскресенье.

О боже! Мы ссорились почти все утро! Оно началось прекрасно, а теперь навсегда отправилось в Гадес[174], заклейменное знаками нашего дурного настроения. Кто начал это? Кто продолжил? Одному Господу известно. Скажу лишь вот что: «Обычно я взрываюсь, а Л. тлеет». Тем не менее совершенно неожиданно мы закончили ругаться (но утро потрачено впустую), а после обеда гуляли в парке и возвращались домой через Хогарт, пытаясь убедить себя, что мы не сильно расстроимся, если не получим дом. Например, зеленого парка перед его окнами нет. После чая, поскольку никто не пришел (на этой неделе мы почти никого не видели), я начала читать «Премудрых дев[175]» и не легла спать, пока не закончила. Замечательная, на мой взгляд, книга, местами очень плохая, местами первоклассная. Думаю, это работа настоящего писателя, ведь только он способен понять, почему хорошие фрагменты так хороши, а плохие не так уж плохи. Мне кажется, что книга Л. раз в двадцать лучше «Герцога Джонса», но есть там и стенания, от которых бы даже миссис Сиджвик[176] поседела. Я получила огромное удовольствие. Мне нравится поэтический талант Л., который попусту растрачивается в «синих книгах» и разных организациях.

1 февраля, понедельник.

Сегодня утром мне нужно было пройтись по магазинам, поэтому заодно я зашла и к канцлерам. Говорят, что миссис Уонтнер ставит свои условия насчет Хогарта, поэтому «она его, вероятно, не получит». Мы снова в подвешенном состоянии. Кроме того, утром миссис Ле Грис рассказала мне о доме у Ричмонд-Грин[177] недалеко от нас — его будут сдавать в марте. Арендная плата составляет £65, а еще нужно £75 страхового взноса. После обеда мы пошли взглянуть на дом, но, поскольку это пансион[178], не смогли попасть внутрь. То, что мы увидели, было всячески изуродовано, но это хороший солидный дом, без очарования Хогарт-хауса, зато с зеленым садом вокруг. Мы поехали в Лондон: Л. в Лондонскую библиотеку, а я в «Days». Мы прогулялись по Грин-парку[179]. На Сент-Джеймс-стрит раздался жуткий взрыв: люди выбегали из клубов, останавливались и глазели по сторонам. Однако не было ни цепеллина[180], ни аэроплана — вероятно, просто лопнула большая шина[181]. Но у меня, да и у большинства людей, полагаю, есть инстинкт, из-за которого любой внезапный шум кажется взрывом, а темный объект в небе — немецким аэропланом. И всегда не верится, что кто-то мог пострадать.

В «Days» меня, как обычно, раздражала послеобеденная сутолока праздных дам, выбиравших книги. Только что позвонили канцлеры: они хотят, чтобы завтра мы встретились с владельцем Хогарта и, возможно, своим присутствием и респектабельностью перехитрили миссис Уонтнер, чьи требования их раздражают. На самом деле сейчас уже кажется, что мы действительно получим Хогарт! Хоть бы это случилось завтра[182]. Я уверена — лучшего дома не найти.

2 февраля, вторник.

Что ж, завтра наступило, и мы определенно ближе к Хогарту, чем были. Мы мало чем занимались и ни о чем не думали весь день, надеясь получить дом.

Записи за следующие 10 дней отсутствуют. Согласно лаконичным заметкам Леонарда, днем 2 февраля они ходили к канцлерам насчет Хогарт-хауса; в последующие два дня совершали послеобеденные прогулки, в пятницу ходили в Лондонскую библиотеку. В субботу утром, 6 февраля, Вулфы поехали в Рай[183], где остановились в гостинице Олд-Флашинг-Инн. В воскресенье утром они прогулялись до Плейдена[184], а после обеда — до Уинчелси[185]. В понедельник, 8 февраля, у них также была послеобеденная прогулка, а во вторник они поехали в Гастингс[186] на обед и вернулись в Лондон, где ужинали с Сидни Уотерлоу в пабе на Флит-стрит[187] и, встретив там Кэ Кокс[188] c Джеральдом Шоувом[189], отправились в ее комнаты (где когда-то жили сами Вулфы) в Клиффордс-Инн[190]. В пятницу, 12 февраля, они снова отправились посмотреть Хогарт-хаус.

13 февраля, суббота.

Сегодня утром шел сильный ливень. Уверена, что, сколько бы еще лет я ни вела этот дневник, хуже зимы не найдется. Кажется, она потеряла всякий самоконтроль. Мы писали; после обеда Л. поехал в библиотеку, а я на концерт в Квинс-холл. Я столкнулась с Оливером Стрэйчи, который стоял в зале как типичный Стрэйчи, которым не нравится сидеть внутри в ожидании музыки. Несмотря на то что зал был полон, мне повезло занять очень хорошее место, и это был божественный концерт. Слушая его, я пришла к мысли (трудно не думать о других вещах), что любые описания музыки совершенно бесполезны и неприятны: зачастую они истеричны, и в них говорится то, за что людям впоследствии будет стыдно. Музыканты играли Гайдна[191], Симфонию № 8 Моцарта[192], Бранденбургские концерты[193] и Неоконченную симфонию[194]. Рискну сказать, что играли не очень хорошо, но поток мелодий был божественен. Меня поразило то, насколько же странно — находиться в этой маленькой коробке чистого великолепия посреди Лондона, где собираются и толпятся люди, выглядящие столь обыденно, но все же претендующие на необычность или стремящиеся к чему-то высокому. Напротив меня сидел Бернард Шоу[195], седовласый доброжелательный старик, а внизу, возле оркестра, был Уолтер Лэмб, сверкающий своей алебастровой лысиной, словно мраморный фонтан. Меня раздражали сидевшие рядом со мной молодой человек и его девушка, которые под музыку держались за руки, читали «Шропширского парня[196]» и рассматривали какие-то мерзкие иллюстрации. Другие люди ели шоколад и шуршали оберткой. Я зашла в туалет на станции метро и обнаружила, что в этой целомудренной нише происходит небольшая «вечеринка». Огромная собака пожилой женщины пила воду прямо из крана, пока ее дочери прихорашивались после обеда; в этой странной обстановке мы все вели себя очень дружелюбно, и я подумала: как же разумно — не иметь ложного стыда. Я встретилась с Л. в «Spikings[197]», мы выпили чаю и были очень счастливы, потом зашли в Эрлс-Корт[198] позвонить его матери, но ее не оказалось дома. Нас провели в огромный зал с высоким потолком, где в полумраке на краю дивана сидела миниатюрная старушка, выглядящая крайне одинокой. Только что Л. получил из «Times» [ЛПТ] еще одну книгу об индийских путешествиях[199] и принял решение уволиться.

14 февраля, воскресенье.

Сегодня опять дождь. Я почистила серебро — простое и полезное занятие. Оно так быстро начинает снова блестеть. Пришел Филипп, и они с Л. отправились на прогулку. Он обедал с нами, и мы проговорили до 15:30. Сейчас они с Сесилом больше, чем когда-либо, отчаиваются попасть на фронт. Любые регулярные офицеры предпочтительней их. У Сесила есть автомат, так что его могут взять, и если это случится, то он почти наверняка погибнет. Бедный Филипп, как мне показалось, был сильно взволнован своими перспективами. Что он будет делать после войны? Он считает, что должен эмигрировать. Сесил хотел бы остаться в армии, но это невозможно, если у тебя нет денег, а ни у кого из них нет ни гроша. £500 в год стоят куда больше, чем красота и звание. Вероятно, он задержался у нас, желая поговорить о себе, но все-таки ему пришлось вернуться в Колчестер, где единственное сносное блюдо — устрицы. Мужчины, по его заявлению, все время шутят, и чем хуже становится, тем больше они смеются. Затем мы с Л. прогулялись вниз по реке, несмотря на ледяной ветер, который сейчас бушует снаружи, и с радостью вернулись домой к чаю, а теперь, как обычно, сидим в окружении книг, бумаги и чернил и будем так сидеть до самой ночи, но мне еще нужно зашить юбку, которая вчера разошлась надвое. Л. пишет рецензию на книгу об Индии, я же читаю последний том Мишле — превосходная и единственная сносная история. Соседи поют песню, которую они репетировали на протяжении трех месяцев, — гимн. Совершенно ясно, что я не хочу заниматься юбкой и больше мне нечего сказать.

15 февраля, понедельник.

Про это утро нечего сказать, хотя я уверена, что миссис Ле Грис — лучшая женщина с характером во всей Англии, и если она получит свой двадцатикомнатный дом в Саутгемптоне[200], то добьется огромного успеха. Стоит нам упомянуть собачье мыло, как она уже намывает Макса, который, кстати, был очень рад этому.

Днем мы оба поехали в Лондон: Л. — в библиотеку, а я — бродить по Вест-Энду, подбирая одежду. У меня и правда одни лохмотья. Забавное занятие. К тому же, с возрастом все меньше боишься красавиц-продавщиц. Эти великолепные магазины нынче похожи на дворцы фей. Я прошлась по «Debenham[201]», «Marshall[202]» и другим магазинам, совершая, как мне казалось, осмотрительные покупки. Продавщицы зачастую весьма очаровательны, несмотря на их змеевидные локоны черных волос. Кстати, на станции Довер-стрит я встретила Уолтера Лэмба — ко мне обратился джентльмен в пальто, шляпе, с тростью и зонтиком. Я так рассмеялась. Оказалось, это старина Уолти, который только что отобедал с женой ЧП и видел всех важных шишек. Его самодовольство поразительно: оно сочится отовсюду. Затем я выпила чаю и побрела в темноте на вокзал Чаринг-Кросс, придумывая фразы и случаи, о которых можно было бы написать. Полагаю, именно так люди и пропадают.

Л. пил чай на Гордон-сквер, где встретил миссис Хатчинсон[203], у которой пламенный, но уж очень дымящий темперамент. Так или иначе, Клайв одобряет нашу схему периодических изданий, а он, хоть и художник, все же понимает в бизнесе.

Я купила синее платье за 10 шиллингов и 11 пенсов, в котором и сижу прямо сейчас.