Лицо в кадре

Казалось, что, пытаясь убедить в своей правоте, сам он до сих пор не верит ни в справедливость решения о передаче дела, ни в свое поражение.

— Ясно: раз труп найден в мастерской Фролова, значит, и убийца он, — не без иронии прокомментировал Сотниченко и снова уставился в окно.

Сидевший у двери Логвинов оторвался от записной книжки.

— Ты не прав. Слишком очевидное зачастую пугает нас потому, что лежит на поверхности. А где гарантия, что оно обязательно окажется ложным?

— Не философствуй, — поморщился Сотниченко. — Говори прямо, если есть что сказать.

— Я думаю, нельзя исключать первоначальную версию только потому, что она кажется нам слишком простой, — пояснил Логвинов. — Ее придется проверять параллельно с остальными.

— Чепуха, — энергично возразил Сотниченко. — Опрошены соседи Фролова, его клиенты, проверено, что в момент убийства он находился вне мастерской, его там просто не было. В чем тут можно сомневаться?

— Постойте, — прервал спор Скаргин и обратился к Соловьеву: — Расскажи толком, что стало со сберкнижками убитого, я что-то совсем запутался.

Соловьев, по-прежнему рассматривавший собственное постановление, в очередной раз захлопнул папку с делом.

— У Евгения Адольфовича были две сберегательные книжки. На одной — семнадцать тысяч рублей, на другой — двадцать два рубля. Есть выписки с лицевого счета.

— Интересно, — вставил Сотниченко.

— Да, — согласился Соловьев. — Тем более интересно, что на второй книжке до ноября прошлого года лежало четыре тысячи двадцать два рубля. Десятого ноября со счета были сняты ровно четыре тысячи, а двадцать два рубля остались.

— Странная сумма, — сказал Логвинов. — Вы не находите?

— Я изучил копии счетов из сберегательной кассы и установил, что Прус делал взносы по пятнадцать, двадцать, двадцать пять рублей. Иногда больше, иногда меньше, но регулярно, хотя и не в одни и те же дни.

— И обе пропали? — спросил Сотниченко.

— Бесследно, — подтвердил Соловьев меланхолично. — И что самое странное, никаких попыток получить деньги, закрыть счет или хотя бы снять часть вклада.

— Парадокс! — заключил Сотниченко не то в шутку, не то всерьез.

— Евгений Адольфович вообще был любителем парадоксов, — отозвался Соловьев. — Правда, иногда его поступки только внешне противоречили здравому смыслу. Иногда, случалось, и наоборот.

— Как это?

— Он, например, мог просто спрятать сберегательные книжки. Да так, что мы с вами будем искать всю жизнь и не найдем. Никакая ищейка не поможет. Такая шутка была бы вполне в его духе. — В голосе Соловьева прозвучала нотка отчаяния.

Внимательно слушавший его Логвинов заметил:

— Но вы противоречите сами себе…

— Выходит, Фролов не виноват! — перебил Сотниченко.

— Вот именно, — продолжал Логвинов. — Ваша версия целиком строилась на предположении, что Фролов хотел завладеть деньгами старика. Других мотивов вы не приводили. Другими словами: нет денег — нет и вины Фролова.

— А если Фролов знал, куда Прус спрятал сберкнижки? — возразил Соловьев. — Это вы учли? Именно над этим я безрезультатно бился все время…

— И напрасно бились, — снова встрял Сотниченко. — Если предположить, что Фролов знал, где спрятаны сберкнижки, то само собой, он обязательно попытался бы получить деньги.

— Неужели? — ядовито заметил Соловьев. — А вам не кажется, что вы рассуждаете слишком прямолинейно? Представьте себе что Фролов убил старика, зная, где он прячет сберкнижки. Он действительно хотел получить деньги, но после совершения преступления испугался. Да-да, просто испугался и решил не рисковать — жизнь и свобода дороже… Вот как выглядела моя версия до того, как вы ее обкорнали… Сложное это дело, ребята. Оно гораздо сложнее, чем вы себе представляете…

Наступила тишина. Скаргин неподвижно стоял у окна и рассматривал внутренний дворик прокуратуры, темнеющее небо голые, как плети, ветви деревьев.

— Извините, — глухо сказал Сотниченко. — Пожалуй, я несколько упростил вашу позицию.

— А по-моему, нет, — отозвался Логвинов. — Убийца, совершивший преступление умышленно, подготовивший и предусмотревший все, включая свое полное алиби, не станет отказываться от денег, ради которых убил. Это же ясно. Семнадцать тысяч — большая сумма. Куда в таком случае девались его воля решительность, хладнокровие, жадность, наконец?!

Соловьев вздохнул и снова принялся перелистывать дело.

— Мне кажется, все мы обходим главный вопрос, боимся что ли, его затронуть. — Сотниченко встал и подошел к письменному столу. — Разговор идет принципиальный, и от нас самих зависит, принесет он пользу или нет.

— Ну-ну, — подначил его Логвинов.

— Я, между прочим, серьезно, — обиделся Сотниченко. — Товарищ Соловьев подробно изложил нам обстоятельства дела рассказал о своих действиях по расследованию преступления. Однако если бы в этих действиях по расследованию преступления. Однако если бы в этих действиях не было ошибок, преступник, извините за резкость, не гулял бы на свободе. Я считаю основной нашей задачей найти ошибки, разобраться в них, чтобы не повторить в дальнейшем.

— Очень глубокая мысль, — заметил Логвинов. — А я так считаю, что иногда ошибки полезно повторять.

Сотниченко оставил его замечание без внимания.

— Во-первых, считаю целесообразным отбросить все материалы о Фролове, собранные раньше. Проверить эту версию заново. Во-вторых, необходимо скрупулезно изучить все, что имеет отношение к Арбузовой, у которой Фролов был в день убийства. Не знаю, как вам, а мне сама собой напрашивается версия о сговоре этих людей, я имею ввиду Фролова и Арбузову. В-третьих, надо еще раз, более тщательно, провести поиск сберегательных книжек убитого…

— Кажется, я вам больше не нужен, — подал голос Соловьев. Он отложил папку и поднялся со стула. — Позволю себе дать последний совет. Не впадайте в крайности. Пожалуй, моя ошибка заключалась именно в этом… Увидите сами — дело каверзное. Повторяю не для того, чтобы напугать, а чтобы предостеречь…

Он сухо кивнул и вышел из комнаты. Логвинов с немым вопросом посмотрел на Скаргина, а Сотниченко пошевелил широкими плечами, точно разминаясь перед предстоящим поединком.

Глава 2

1.

Интересно, о чем думает, посыпая магнезией грудь, штангист, когда судья-информатор объявляет его последний подход к штанге? Или актер перед выходом на сцену в день премьеры? А стерилизующий руки хирург — о чем думает он, увидев в щель двери угол операционного стола с уснувшим под наркозом больным?

Наверное, о том же, о чем думал я, вернувшись домой после оперативного совещания. Сумею? Справлюсь ли? Эти вопросы, независимо от желания, скорее вопреки ему, возникают у каждого из нас при получении очередного задания. Их не задашь вслух. Я знаю, многие гонят сомнения, избегают вопросов — из суеверия, мнительности, боязни расслабиться. Но сомнение — не всегда признак или свидетельство слабости. Часто оно помогает, и эффективно, заново взвесить силы, мобилизовать себя, правильно оценить реальное положение вещей.

Пусть мой хирург, и актер, и спортсмен думают об ответственности — кажется, так принято выражаться в газетах. Заодно с ними подумаю и я. Это не повредит никому.

Очевидно поэтому, вернувшись домой, я задаю себе все те же вопросы, что задавал во время совещания.

Понимаю ли сложность поставленной задачи?

Конечно, да.

Готов ли взять на себя руководство поиском?

Да.

Уверен ли в успехе?

Ответ так же односложен: нет.

Соловьев, подписав постановление, фактически расписался в своем бессилии. Но заострять на этом внимание, подчеркивать это, как попытался сделать Сотниченко, не только нетактично а, я бы сказал, вредно. Надо иметь ввиду ошибки, совершенные другими, надо учитывать их, но ставить в вину, замыкать все на слабости предшественника — не годится. Удобное, между прочим, объяснение на случай неудачи: я не смог, но ведь и он тоже. Тем более, что Сотниченко на самом деле имеет склонность торопиться с выводами.

Другой вопрос: с чего начать? Работать с материалами, собранными Соловьевым, стараться выявить и исправить промахи им допущенные? А может, лучше вовсе не принимать их во внимание? Начать с нуля?

Кто знает?

При всей внешней абсурдности второго варианта в нем тоже есть смысл, так как и общие, и частные версии, логические построения, схемы, которыми пользовался Соловьев, завели следствие в тупик, оказались несостоятельными и могут стать балластом.

И все же лучше не торопиться. Не будем делать скороспелых выводов ни о подозрениях Соловьева, ни о его версии событий, ни о результатах следственных действий. Подозрения, возможно, имеют под собой почву; версия — более глубока, чем кажется, а следственные действия безусловно необходимы. Зачем гадать? Мелочи, детали, не получившие должной оценки раньше могут и должны заговорить по-новому в ходе проверки. На то она и проверка.

Сейчас, сидя дома, за письменным столом, я вновь и вновь возвращаюсь к обстоятельствам этого дела, и они не кажутся мне ни проще, ни ясней, чем это было в самом начале, когда я впервые раскрыл папку с собранными Соловьевым документами.

Что ж, раскроем ее еще раз…

Проживал в нашем городе некий Прус Евгений Адольфович — худой, высокий (1 метр 86 сантиметров) старик…

Описывая его внешность, я несомненно имею определенную цель — представить себе не только лицо, биографию, но, по возможности, весь облик этого человека: манеру вести себя, привычки и даже походку. Не потому, что не видел его фотографий. Скорее, наоборот — видел их слишком много. Большой коричневый конверт, подклеенный к обложке дела, вмещает их больше десятка, плюс пятнадцать снимков, приложенных к протоколу осмотра места происшествия. (Парадоксально, пожалуй, что Евгения Адольфовича после смерти фотографировали, кажется, больше, чем при жизни.)

Но, кроме фотографий, есть несколько иного рода информация, одним из источников которой, кстати, является и мой коллега Соловьев, самым добросовестным образом поделившийся с нами всем, что знал сам.

Итак, описания, как один из видов информации.

Их много, и, как ни странно, собранные воедино, они не противоречат одно другому, как это часто бывает, а помогают воссоздать целостный портрет старика Пруса. Количество в данном случае, как и положено, переходит в качество, и сумма субъективных описаний позволяет реставрировать объективный портрет потерпевшего, а точнее сказать — жертвы.

Кожа лица желтая, морщинистая, что не вызывает удивления, так как Прусу было семьдесят семь лет. На лбу и висках резко выделяются коричневые пятна; их немного, но они есть и тоже косвенно свидетельствуют о преклонных летах убитого.

Глаза бесцветные — выражение, быть может, слишком условное и не совсем соответствующее действительности, но так мы привыкли говорить о старческих мутных глазах. Глядя в них, невольно думаешь о ветрах и солнце, стерших краску с некогда живых зрачков. Правда, после ознакомления с биографией Евгения Адольфовича понимаешь, насколько нелепа мысль о солнце и ветрах…

Я отмечаю это не для того, чтобы подчеркнуть негативные моменты и стороны его жизни. Нет, хотя они имеются и, рискнем сказать, преобладают. Прус был инвалидом, верней, полуинвалидом. Он очень плохо видел от рождения.

Стало быть, глаза у него были бесцветными, вялыми, и многие, кто общался с ним при жизни, приводят целый ряд определений, характеризующих его глаза и взгляд, исходя именно из такого их качества (один из опрошенных сказал, что у него были куриные глаза, но оставим это образное сравнение на совести говорившего).

Волосы редкие, совершенно седые. Седые и ресницы, и брови, и щетина, постоянно покрывавшая щеки и длинный подбородок. Уголки рта приспущены. Губы тонкие, похожи на щель, из которой, по выражению следователя Соловьева, за всю жизнь не вылетало ни одного доброго, приветливого слова.

На высохшей кадыкастой шее сквозь прозрачную, смахивающую на папиросную бумагу или, если угодно, на тонкий слой расплющенного между пальцами воска, кожу видны отчетливо разветвления кровеносных сосудов. Тыльные стороны ладоней грубые, обветренные, с кляксовидными коричневыми пигментными пятнами. Под ногтями — черные полоски грязи.

Перейдем к одежде.

Карманы и воротник светлого плаща, который, по свидетельствам очевидцев; Прус не снимал ни летом, ни зимой, — засаленные, заметно потертые. Под плащом — шерстяная рубашка на три пуговицы, новые, с серебряной блесткой брюки. (Я описываю одежду, в которой старик был в день убийства. Впрочем, она составляла едва ли не весь его гардероб.)

На ногах — начищенные до блеска высокие импортные ботинки. Их гладкая поверхность местами покрыта пятнами засохшей грязи. Грязь есть и на брюках. Неудивительно: седьмого января было холодно, но в районе мастерской тротуар был посыпан солью, и падающий снег мешался с грязью — неподалеку велись строительные работы.

Шнурки на ботинках совсем новые, неистершиеся. И не обычные — коричневые или черные, — а двухцветные, черные со светло-кофейным. В карманах брюк и плаща обнаружены: носовой платок (далеко не первой свежести), сорок три копейки мелочи (две пятнадцатикопеечные, десяти, двух и однокопеечная монеты), паспорт, оторванная от плаща пуговица, пустой спичечный коробок (внимание!) использованный железнодорожный билет на поезд Новороссийск — Москва (компостер за 29 декабря) и ничего больше…

Перечисленные предметы, конечно, дают пищу для размышлений, но, увы, не позволяют сделать более или менее определенных выводов.

И все же попробуем.

Старый, поношенный плащ и новые, только что из магазина, брюки, рубашка и ботинки подсказывают, что в Новороссийске, куда Евгений Адольфович выезжал незадолго до смерти, он не жалел денег, что на него совсем не похоже. Шнурки покупались отдельно: я видел такие ботинки — они продаются с обычными черными шнурками. Это еще одно свидетельство того, что в самое последнее время Прус уделял своей внешности повышенное внимание. В дальнейшем это может помочь установить, какой образ жизни вел Прус после отъезда. Из Новороссийска он приехал в мягком вагоне — тоже не вяжется с тем, что мы о нем знаем.

Теперь коробок из-под спичек.

На этикетке, ниже надписи «Берегите лет от пожаров», нацарапаны, а затем тщательно обведены шариковой ручкой цифры в следующей последовательности: 9–21–16–45. В кармане плаща (мы это помним!) — двухкопеечная монета. Казалось бы все ясно?

Отнюдь. Если это номер телефона, то даже с первого взгляда можно определить, что одна цифра в нем лишняя. Но какая: первая или последняя? Третья слева? А может быть, вторая с конца? Соловьев проверял все возможные комбинации с этими цифрами — бесполезно, никаких зацепок. Он установил, что нужного нам абонента под таким номером в нашем городе нет. Нет такого и в Новороссийске. Между тем, номер записан, как телефонный, с прочерками после девятки, единицы и шестерки, но при всем при том не исключено, что это вовсе не номер абонента, которому должен был или хотел позвонить Прус. Тогда что? Код? Шифр? Слишком таинственно, хотя и не исключено. В любом случае ясно одно: набор цифр был важен для Евгения Адольфовича, иначе не стал бы их обводить пастой. К тому же в коробке нет ни одной спички…

Таким видится мне Прус.

Заурядный старик?

Действительно, и внешне, и по образу жизни он вполне вписывался в образ человека своего возраста. Почему же в таком случае хочется возразить: заурядный Прус обладал исключительными, редкими в наше время качествами?

На это есть веские причины, но о них — позже. Факт остается фактом — кто-то хорошо знал Евгения Адльфовича, с кем-то он делился своими секретами и за это поплатился ни больше ни меньше, как своей жизнью.

Седьмого января в двадцать три часа сорок минут в отделение милиции обратился некий Фролов Геннадий Михайлович и сообщил, что в мастерской по ремонту электробритв, где он работает, им обнаружен труп человека. Этим человеком, согласно его же сообщению, являлся Прус Евгений Адольфович…

Сейчас передо мной лежит толстая папка. Здесь есть и опись документов, аккуратно сделанная почерком нашей секретарши, и объяснение Фролова, которое он собственноручно дал в ночь с седьмого на восьмое января, сидя в комнате дежурного, и протокол осмотра места происшествия — подробный и ясный, и фотографии, запечатлевшие положение трупа, и постановление Соловьева о возбуждении уголовного дела, и акты экспертиз.

Есть в ней и многое другое. Нет самого главного.

В данном случае можно было бы поспорить о том, что нужно и можно считать главным, но, пожалуй, даже школьник, ознакомившись с материалами, лежащими передо мной, сформулирует вопрос коротко и просто: кто преступник?

На то он и школьник. В отличие от него мне придется поставить вопрос несколько иначе: кто жертва?

И еще неизвестно, на какой из двух вопросов ответить легче.

2.

О том, что Геннадий Михайлович Фролов в свое время окончил три курса юридического факультета, Скаргин знал из его анкетных данных, имевшихся в деле, но о профессиональных навыках, конечно, не могло быть и речи. Поэтому он был удивлен, когда Фролов, едва Скаргин вошел в тесное помещение мастерской, привстал и предложил сесть, явно отличая его от обычного посетителя.

— Можете не объяснять. — Голос у Фролова был низкий, с хрипотцой. — Я все понимаю — вы из милиции.

Скаргин не счел нужным уточнять и, воспользовавшись приглашением, присел у стола.

— У меня через несколько минут начинается обеденный перерыв. — Фролов пошел к двери. — С вашего разрешения я повешу табличку, чтоб не беспокоили, и мы сможем спокойно побеседовать.

Он вернулся на место.

В помещении горела настольная лампа. Ее колпак был низко опущен к столу с инструментами, и свет, отражаясь от покрывавшего столешницу стекла, падал на лицо Фролова снизу, отчего оно при малейшем движении, казалось, начинало плавать в воздухе, существуя как бы независимо от туловища, остававшегося в густой тени.

Геннадий Михайлович правой рукой вынул из левой ладони разобранный корпус электробритвы, положил его на подставку и выпрямил осторожно пальцы левой руки. Заметив взгляд Скаргина, он смутился.

— Вы, наверно, подумали, что я это специально? — Он вопросительно посмотрел на следователя и потупился. — Что ж, у вас есть для этого все основания — ведь вы всех должны подозревать, не так ли?

Лицо мастера — округлое и гладко выбритое, — припухлые влажные губы, которые он поминутно облизывал, мягкий овал подбородка и розовые одутловатые щеки создавали впечатление, что за столом сидит не взрослый мужчина, а крупный не по годам ребенок.

— И сейчас вы пришли, чтобы снова задавать свои вопросы. Пусть так, я не в претензии — на все отвечу. Но, ради бога, не думайте, пожалуйста, что я разыгрываю перед вами дешевый спектакль, что спекулирую своей болезнью. Левая рука повреждена у меня не в большей степени, чем указано в справке, которая есть в прокуратуре. От того, что я поморщусь лишний раз, она, поверьте, не станет ни подвижней, ни наоборот. Я же не мальчик и прекрасно понимаю, что вам нужны факты, и только факты, — усвоил это, когда изучал право…