Ф. Н. Плевако

Михаил Юрьевич Кларов

Ф. Н. Плевако

Михаил КЛАРОВ

Ф. Н. Плевако

Известный писатель В. В. Вересаев в своих воспоминаниях рассказывает об одном уголовном деле. Суть рассказа такова.

Старушка украла жестяной чайник.

Прокурор, намереваясь парализовать влияние защитительной речи адвоката, сам высказал все, что можно было сказать в защиту старушки: бедная старушка, горькая нужда, кража незначительная, подсудимая не вызывает негодование, а только жалость. Но собственность священна. Все гражданское благоустройство держится на собственности, и если мы позволим людям потрясать ее, то страна погибнет.

Поднялся адвокат.

- Много бед, много испытаний пришлось перенести России за ее более чем тысячелетнее существование. Печенеги терзали ее, половцы, татары и поляки. Двунадесять языков обрушились на нее, взяли Москву. Все вытерпела, все преодолела Россия, только крепла и росла от испытаний. Но теперь, теперь… Старушка украла старый чайник стоимостью в 30 копеек. Этого Россия уж, конечно, не выдержит, от этого она погибнет безвозвратно.

Гениально просто, несколькими фразами обвинение было низведено с принципиальной высоты, обнажило перед судом свою ничтожность. Старушке повезло - ее защищал знаменитый Федор Никифорович Плевако, представитель плеяды блестящих русских адвокатов, выдвинувшихся в конце XIX века.

Но прежде чем говорить об этих юристах и самом Плевако, с речью которого по делу Бартенева вы сейчас познакомитесь, видимо, следует сказать несколько слов о роли защитника в судебном уголовном процессе.

Сегодня, пожалуй, ни одна газета, ни один журнал не обходят вниманием тему судебных ошибок. То мы узнаем о невиновно пострадавших в Прибалтике, то о людях, расплатившихся за чужие грехи в Белоруссии. В чем же причина неправосудных приговоров? Причин много, но одна из главных - принижение роли адвоката-защитника в практике работы следственных и судебных органов, порой обывательское восприятие защитника чуть ли не как врага правосудия, стремящегося «выгородить» преступника, «поломать» законное обвинение. При этом упускается из виду, что если обвинение действительно обосновано и доказано, оно выдержит борьбу с защитой. А если нет - еще одна судебная ошибка будет предупреждена.

Святая обязанность адвоката - испытать обвинение на прочность, разобрать с позиции защиты каждую сомнительную с его точки зрения улику обвинения, помочь суду проверить правдивость свидетельских показаний, обоснованность заключений экспертов.

Ну а если обвинение устояло под натиском защиты, если следователь был прав, подписывая обвинительное заключение? Что ж, возможности адвоката отнюдь не исчерпаны. Вполне вероятно, что следователь и прокурор ошиблись в юридической квалификации совершенного подсудимым преступления, расценив, например, кражу как грабеж или разбойное нападение. Исправление такой ошибки очень важно, так как наказание за грабеж совсем иное, чем за кражу, значительно более суровое. И еще очень важно для правосудия умение защитника психологически разобрать поведение человека, сидящего на скамье подсудимых, проанализировать его жизнь и поступки, заглянуть ему в душу, показать, что привело его к преступлению и что смягчает его вину перед законом и обществом. Ведь давно было сказано: понять - значит простить.

Для русской классической школы адвокатуры (Арсеньев, Андреевский, Урусов, Карабчевский, Плевако и др.), сложившейся после Судебной реформы 1864 года, самой характерной особенностью было именно внимание к человеку, представшему перед судом. Речи этих адвокатов поражают глубиной психологического анализа личности подсудимого, осмысления внутренних причин, толкнувших человека на преступление. Тщательное психологическое «анатомирование» преступления, облеченное в изящную художественную форму, без преувеличения, часто сближало судебную речь с поэмой. И хотя судебные речи предназначались для маленькой аудитории, имели конкретную направленность и рассчитывались на сиюминутное восприятие, но и сегодня вызывают интерес читателя, потому что любовь, ненависть, корысть, отчаяние - все, что определяло поступки людей 100 лет назад, осталось прежним.

Все сказанное в полной мере можно отнести к творчеству яркого представителя русской адвокатуры Федора Никифоровича Плевако, включенного А. Ф. Кони в четверку выдающихся судебных ораторов России: Спасович, Урусов, Арсеньев и Плевако.

Среди этих известных мастеров судебного красноречия Плевако - самая колоритная фигура. Его ораторская манера, да и весь стиль защиты во многом определялись своеобразием его личности. «Русский человек до мозга костей, - писал о нем известный судебный деятель А.Ф. Кони, - неуравновешенный по натуре, мало читавший, но много думавший, глубоко религиозный, знаток и любитель Писания, он был типичным выразителем своей родины и москвичом «с ног до головы». Читая речи Плевако, удивляешься точности этой характеристики. Если Спасович, Урусов или Арсеньев активно сочетали адвокатскую практику с литературной работой, то Плевако только в судебной речи находил свое полное самовыражение.

Особенность Плевако как адвоката - не столько в скрупулезном разборе доказательств, не в логике изложения фактов, а в эмоциональном воздействии. Он обладал необыкновенным даром оратора, оратора божьей милостью. Плевако никогда не писал заранее своих речей, как Спасович, Андреевский и большинство других знаменитых судебных ораторов, и если не говорил экспромтом, то ограничивался тем, что в ходе процесса заносил на бумагу отдельные мысли, иногда намечал порядок речи, которого обычно не придерживался. В его речах «никогда не чувствовалось предварительной подготовки и соразмерности частей, - отмечал Кони. - Видно было, что живой материал дела, развертывавшийся передним в судебном заседании, влиял на его впечатлительность и заставлял лепить речь дрожащими от волнения руками скульптора, которому хочется сразу передать свою мысль… Его речи по большей части носили на себе след неподдельного вдохновения».

Вдохновение - это прежде всего искренность чувства, только оно порождает доверие аудитории к оратору. Можно овладеть антитезой, метафорой и другими риторическими приемами, но научиться вдохновению - нельзя. Современники Плевако, пытаясь осмыслить источник силы этого «чародея слова» с пришептывающим, совсем не «ораторским» голосом, нашли его в «интонациях, в подлинной, прямо колдовской заразительности чувства, которыми он умел зажечь слушателя». К сожалению, бумага - не магнитная лента, и мы лишены возможности услышать Плевако и оценить в полной мере его мастерство оратора, но прочесть Плевако - тоже не так уж мало, потому что Плевако был не просто оратор, он был честный и чуткий художник, правдивый бытописатель. Эти высокие качества не могли не предопределить острую социальную направленность многих его выступлений. Плевако, человек умеренных политических взглядов (в конце жизни он вошел в партию октябристов), участвуя в крупных политических процессах, а их было немало в его практике, всегда все-таки откликался на общественно-политические вопросы, волновавшие передовую общественность того времени. Так, свою речь в защиту 34 крестьян деревни Люторичи (1880 год), восставших против притеснений местного помещика и его управляющего, Плевако начинает с упрека прокурору, не пожелавшему объяснить суду истинную причину беспорядков:

«…но жгучий и решающий задачу вопрос не затронут, не поставлен смело и отчетливо. А между тем он просится, он рвется наружу: заткните уши, зажмурьте глаза, зажмите мои уста - все равно, он пробьется насквозь». И Плевако воссоздает страшную «картину послереформенного хозяйства», где «из мужика выбиралось все, что можно выбрать. А не вынесет, умрет, - что за дело. На пустое место найдется новый полуголодный…». Не надо искать подстрекателей к бунту среди крестьян - «Бедность безысходная… бесправие, беззастенчивая эксплуатация, всех и все доведшая до разорения, - вот они, подстрекатели!»

В полной мере Плевако как художник раскрывался по таким делам, когда было необходимо проникнуть во внутренний мир человека, постигнуть все нюансы его душевного состояния. Плевако обладал этой чудесной способностью, невозможной без истинной любви к людям. В одной из своих речей (по делу Замятиных) Плевако сказал: «Профессия дает нам известные привычки, которые идут от нашего труда. Как у кузнеца от работы остаются следы на его мозолистых руках, так и у нас, защитников, защитительная жилка всегда остается нашим свойством не потому, что мы хотим отрицать всякую правду и строгость, но потому, что мы видим в подсудимых по преимуществу людей, которым мы сострадаем, прощаем и о которых мы сожалеем».

В искренности этих слов убеждает публикуемая здесь речь Плевако, прекрасно демонстрирующая все грани его таланта. Не затрагивая в речи ни одного правового вопроса (это задача присяжного поверенного И. Т. Саца), Плевако берет на себя, по его скромному выражению, «бытовую сторону дела», то есть самое сложное - исследование сокровенного в отношениях двух людей: убийцы и его жертвы. Перед нами во всей полноте разворачивается трагедия любви слабого человека к духовно надломленной женщине, очевидно психопатической личности, вовлекшей Бартенева в свои смертельные игры. Образ Бартенева, сначала безликий и непонятный, с каждым словом Плевако обретает законченные черты «несчастного Бартенева», вызывающего горячее сочувствие.

Речь Плевако по делу Бартенева - одна из лучших речей этого выдающегося судебного оратора. И я немного завидую тем читателям, которые впервые познакомятся с этим блестящим образцом русского адвокатского красноречия конца XIX века.

ДЕЛО БАРТЕНЕВА

В ночь на 19 июня 1890 года в Варшаве корнетом Александром Бартеневым в его квартире была убита артистка Императорского Варшавского театра Мария Висновская.

Убийца в ту же ночь явился в полк и сам сообщил о случившемся. По его словам, Висновская сама просила его убить ее и для этой цели принесла с собой на квартиру яд и револьвер, незадолго до убийства им у нее оставленные.

Пришедшие на квартиру Бартенева нашли труп Висновской лежащим на диване. В области сердца была рана. На трупе лежали три визитных карточки Бартенева со сделанными на них рукой Висновской записями. На одной карточке было написано: «Человек этот поступает справедливо, убивая меня». Другие записи были такого же характера.

Бартенев рассказал, что с Висновской он познакомился за год до убийства. Он влюбился в нее и близко с ней сошелся. Ее постоянно окружала молодежь, на сцене она пользовалась очень большим успехом, ей предстояла блестящая артистическая карьера - все это вызывало в Бартеневе ревность с боязнью, что Висновская его бросит.

Под влиянием этого он стал говорить Висновской о намерении лишить себя жизни. Висновская охотно с ним говорила о смерти и раз спросила у него, хватило ли бы у него мужества убить раньше ее, а потом - себя.

Неделю спустя после этого, в роковой вечер, Висновская приехала к нему в казармы и вместе с ним поехала на его квартиру. Здесь ночью она возобновила разговор о смерти. Он, Бартенев, говорил ей, что у него нет силы убить ее. Она стала его упрашивать это сделать, затем начала писать записки, после чего приняла привезенный с собой опий и накрыла лицо смоченным хлороформом платком.

После этого он сел на диван и, не сознавая того, что он делает, застрелил ее.

Рассказ Бартенева об обстоятельствах, сопровождавших убийство Висновской, подтверждения на следствии не нашел.

По словам лиц, знавших Висновскую, она была жизнерадостным человеком, меньше всего думавшим о смерти. Висновская была одной из известных артисток Варшавы, и ей предстояла блестящая артистическая карьера. Она вела легкомысленный образ жизни, часто влюблялась, причем любовные отношения обыкновенно продолжались недолго. Связь с Бартеневым, по словам лиц, знавших ее, нисколько не отразилась на ее жизнерадостности, и в ее добровольную смерть никто не верил.

Кроме того, в квартире Бартенева были найдены разорванные лоскутки бумаги. По их составлении на них можно было разобрать следующее:«Я попала в ловушку», «Бартенев меня живой не выпустит».

Все эти обстоятельства не оставляли, по мнению судебной власти, сомнения в том, что смерть Висновской была насильственной.

Судили Бартенева в Варшавском окружном суде без участия присяжных заседателей. Судебное заседание началось 7 февраля 1891 года. Защищали: присяжные поверенные Ф.Н.Плевако и И.Т.Сакс.

Речь Ф.Н.Плевако

Между обвинением и подсудимым в настоящем деле нет места для захватывающей дух борьбы, для непримиримого спора. Подсудимый, сознавшийся на предварительном следствии, подтвердил без всяких уклонений слово свое и здесь, на суде. Это упрощает задачу защиты, суживает объем ее, ограничивая ее доводы теми, которые, по данным дела, могут влиять лишь на меру и степень заслуженной подсудимым кары.

Формулируя с достаточной точностью признаки, по которым судья распознает между безнравственными поступками такие, которые влекут за собой уголовную кару, указывая на роды и виды наказаний, сопровождающих то или другое преступление, закон не исчерпал всех случаев, которые влияют на понижение назначенного наказания, но предоставил судьям значительную долю усмотрения при смягчении его.

Все, что в жизни подсудимого, в его характере, в его прирожденных достоинствах и недостатках, наконец, в обстановке совершенного им преступления возбуждает сожаление, снисходительное сострадание в честном человеческом сердце, - все это имеет право принять во внимание и судья, отправляющий правосудие.

Отсюда следует, что изучение условий, которые влияют на меру наказания, ожидаемого подсудимым, должно совпадать с воспроизведением тех фактических подробностей дела, в которых заключаются яркие признаки наличности данных, уполномочивающих меня говорить о пощаде и снисхождении к моему клиенту.

Останавливаясь на них, я воспользуюсь планом обвинителя: сначала изучу прошлое подсудимого и его жертвы до их первой встречи и затем уже, проследив печальную драму, начавшуюся их знакомством, подойду к ужасной минуте преступления. Вся разница будет заключаться в том, что я введу в дело факты, пройденные молчанием со стороны обвинителя, а эти факты дадут место иным выводам, более мягким, чем те, к которым пришел он; но метод, обнаруживающий в своем применении присутствие человечности и сострадания, надеюсь, имеет право конкурировать с тем, которому он противополагается.

Итак, к делу.

Обвинитель познакомил вас с личностью Марии Висновской. Он не отрицает, даже подчеркивает темные пятна в ее жизни и поступках, ставя, впрочем, их рядом с высотой ее умственных сил, выразившейся в думах и мыслях, занесенных ею в свой дневник. Со своей стороны, присматриваясь к личности покойной, я не вижу необходимости ни идеализировать ее внутренних сил, ни унижать ее житейские поступки. Судя по тому, чего она достигла на сцене, мы знаем, что она не была обижена судьбой: завидной красоте гармонировал талант, эта искра Божия в душе, не затушенная, а развитая трудолюбием и любовью к образованию молодой девушки.

Но было бы ошибкой о высоте ее умозрений заключать по выпискам из ее дневника. Те мысли, которые приписал ей обвинитель, были цитатами, занесенными ею для памяти из умных книг, попадавших ей под руку. Трудно себе представить, чтобы полные отчаяния пессимистические изречения скептика античного мира о блаженстве неродившихся и о счастии рано умерших были «заколоченными принципами» ее в то время почти еще детской головки, а не просто поразившими ее слух «страшными, но красиво сказанными словами» умного человека. Все в свое время… Для отвращения от жизни еще не настало срока, а жизнь с ее обстановкой пока работала над сформировкой иных характерных черт в личности покойной.

Время, когда Висновская записывала указанные цитаты, застает ее уже на сцене одного из театров. Молодой талант уже заметен, выделен из толпы лицедеев из-за куска хлеба. Талант, воплощенный в обольстительные формы молодой красоты, заметен трижды - артистка делается любимицей.

Тут-то бы, кажется, быть довольной, как никогда, своим положением, тут-то бы, кажется, не вспомнить ни одного из тех пессимистических изречений, которые ей пришли на ум, а она в них находит, точно несчастный в грустных музыкальных мелодиях, отголосок своему душевному настроению.

Разгадка этого - в фактах, занесенных ею в свои книжки.

Очаровавшая ее своей эстетической карьерой сцена разочаровывает ее реализмом будничной жизни артиста. В окружающей ее театральной публике она встретила то, что приходится наблюдать везде и всюду: большинство поклонников, не умеющих уважать женщины в артистке и отделять интересы ее, как художника, от интересов женского и общечеловеческого достоинства, любуясь ею, как артисткой, хотели быть близкими к ней, как к женщине. Служа эстетическому запросу публики на сцене, она не обретала покоя и после того, как опускался занавес театра. Любитель, располагавший благодаря средствам возможностью всегда занимать лучшее место в театре, требовал той же доступности от артистки и вне театра, когда артистка оставалась только женщиной.

И не всегда хватало у нее средств на борьбу с этими условиями артистической жизни.

Вы помните те страницы ее дневника, где она жалуется на неотвязчивые искательства одних, на дерзкую самоуверенность других, на оскорблявшее девическое достоинство преследование третьих… Молодое сердце хочет любить, верить в то, что и ей на долю будет дана отрадная встреча; под впечатлением этого она подчас с доверием выслушивает ласковое слово, полуробкое признание, а через несколько дней клянет человека, оказавшегося, как и все, искателем либо сильных ощущений, либо быстрых и решительных побед в мире будуаров и таинственных парков…

Так живет она, то удовлетворенная артистическим успехом, то оскорбляемая грубостью поклонников, то обольщенная любовью, то разочарованная пошлостью, прикрытой любовными речами.

Все это оказывается в ее записях, все это мало-помалу, не формируя из нее глубоко убежденной пессимистки, однако обращает ее воззрение к смерти и небытию. Она любит говорить о них, любит этого рода образы и раз - это было по какой-то странной мистической случайности - записала в свою книгу и картину своей будущей смерти. Она хотела бы, записала она десять лет тому назад, умереть в комнате, обтянутой розовой материей, таинственно освещенной лампой, среди цветов и музыки… Позднее жизнь исполнила ее мечтательное желание, хотя суровые условия немного пародировали обстановку, где Висновская покончила счеты с жизнью, пародировали ее, начиная с более темных колеров материи… Но об этом после. Книга книгой, а жизнь жизнью.

Висновская продолжает играть на сцене, продолжает завоевывать положение, отвлекающее ее помыслы о смерти. Прочно завоеванная репутация талантливой артистки в ее руках… Ею занята пресса, она желанная работница на лучшей сцене польского театра.

Однако социальное положение не удовлетворяет всех целей ее жизни. Остается внутренний мир женского сердца… А ему нанесены в прошлом тяжелые раны, которых не исцелило время, не утолили успехи. Висновская никогда не уходила в сцену всем существом своим. Женские семейные инстинкты не умирали в ней. Мечты ранней девичьей поры об избраннике не оставляли ее в более зрелую пору. На это нам намекают ее разговоры о женихах и ищущих ее руки. А если это верно и верно, с тем вместе, мое мнение о ней, то мы можем смело заглянуть в ее внутренний мир в эту следующую пору ее жизни и отгадать мечты и чувства, какие она тогда переживала.

Прошлое, ее чем-то жестоко оскорбившее, носилось перед ней, как темное пятно, которое помешает счастью, если бы оно выпало на ее долю. Она умеет любить и может полюбить, она сумела бы наградить своего избранника не только нежностями любящего сердца, но и прелестью талантливого женского ума. Но человек, который ей отдаст себя, который соединит свой путь с ее путем, должен будет принести страшную жертву - он должен будет примириться с тем, что ее прошлое омрачено, что сзади него там, где-то, ведомый или неведомый ему, живет человек, надругавшийся над его женой, смертельно оскорбивший ее, замаравший ее когда-то непорочное имя. Сумеет ли избранный простить? Как перенесет он часы признаний, которыми ей придется отравить первые же дни их счастья? И если он, по-видимому, все простит ей, действительно ли он примирится с пережитым, и оно вопреки его словам и, может быть, даже клятвам не будет носиться перед ним, отравляя дни их семейного мира? Может быть, не раз, не два, слушая ее полные любви и ласки речи, он будет сравнивать их с теми, что расточала она другому, отдаваясь ему, как жертва, и сложное чувство ревности и оскорбленного самолюбия исказит его черты…

Такие думы заставляли ее считать неисполнимым ее право на светлый семейный очаг, унижали ее в ее собственных глазах. Под влиянием этого внутреннего протеста она, что казалось другим кокетством и только кокетством, так охотно окружала себя поклонниками, так часто выслушивала их действительные и мнимые предложения руки и сердца.

Самоуважение заставляло ее верить в то, что она может быть честно любима, жажда семейного очага побуждала отвечать на внимание вниманием, а ошибки прошлого обусловливали неуверенность во взаимности, заискивание перед всеми, кто был, видимо, неравнодушен к ней.

Приходилось, кажется, идти далее. Эти обещавшие в будущем титул мужа, но встречавшие, точно сговорившись, на пути своем разные препятствия, были мужчинами, были нетерпеливы в своей страсти. Чтобы не терять избранника, не потерять надежды на счастливый исход, она, по ошибкам прошлого изучившая обычную натуру мужчины, сама идет навстречу их желаниям, идет и, как показал опыт, ошибается, запутывается и все ниже падает в своих собственных глазах.

Это не могло не отозваться на нервах, на характере Виснов-ской.

А к этому прибавьте те изводящие душу условия, среди которых проходит жизнь артистки театрального искусства.

Знаю, что меня назовут за это ретроградом, не умеющим прозреть чистого идеала сквозь туманы действительности, но действительность только и может объяснить многое туманное и неразгаданное в личности покойной и в роковой развязке ее встречи с подсудимым.

Как артистка, она не могла относиться с суровой недоступностью к массе поклонников и ухаживателей и незаметно развила в себе качество, так неизбежное при подобном антураже: она переродилась в кокетку, в ту опасную кокетку, обращение которой с ухаживателями могло одновременно кружить головы многим, лишая их самообладания и умения отличать в ее отношениях любезность от взаимности. Темным пятном лежит на ее личности этот бьющий в глаза всем ее наблюдательным и серьезным знакомым дефект, но он отчасти вызван отрицательными сторонами сценической профессии.

В противоположность поэту, художнику звука, кисти и резца артист не может ограничиться узким кругом ценителей, стоящих на высоте культуры, не может успокоиться на мнении немногих, при полном молчании безучастной и чуждой художнику толпы; артист работает перед зрителем всех ступеней развития; в театр открыт доступ всем и каждому, и самый характер искусства делает его заманчивым для зрителей любого умственного и нравственного развития.

Тогда как поэт и художник работают в тиши, замкнутые в своем рабочем уединении, и отдают себя на суд уже тогда, когда настроение ценителей может повлиять на будущую, а не совершившуюся уже работу, артист сцены творит свои дела на глазах у всех, под шум одобрения и негодования, и, что всего тяжелее, под шум одобрения, где голоса толпы могуче и звучнее, чем голоса ценителей, где от этого шума толпы зависит материальный успех дела и положение артиста. Поневоле артист иначе относится к зрителю, чем его родичи по духу, поневоле артистка снисходительнее к смелым посетителям театра, видя в них зачинщиков оценки ее таланта, могущих или одобрить, или нагнать уныние на нее в момент художественной работы.

Но и это еще не все.

Художники - не актеры, могут работать в часы свободного подъема духа. Они могут отойти от стола, полотна и инструмента, если душа их смущена или утомлена житейскими скорбями, не гармонирующими с задуманным делом. Они могут передохнуть и приступить снова к труду в любую минуту дня и ночи.

Актер - не то: ни в выборе пьесы, ни в часах отдыха и труда он не властен; когда взвился занавес театральный, он должен быть тем, чем велит быть ему роль, как бы ни были противоположно настроены струны его души… Нет ни отсрочки, ни выбора!

Любая природная мощь, любая нервно-счастливая организация расшатаются. Молодая женщина, как Висновская, игравшая чуть не ежедневно, утомленная и трудом и своим внутренним разладом, не могла выдержать долго: она должна была в годы, когда с нею встретился Бартенев, быть уже разбитой натурой.

Такой она и была. То не знающая отдыха работница, то ловкая кокетка, очаровывающая одновременно нескольких, то мечтательница о семейном очаге, то рабыня чужих страстей, то вдохновенная артистка, то стремящаяся сделать из своего искусства блестящую авантюру с целью добиться прочного материального положения…

В это время с ней в фойе театра знакомится Бартенев. Знакомство это не могло произвести на нее глубокого впечатления. Бартенев, как вы сами видите, не из тех, которым суждены победы над представительницами прекрасного пола. Маленький, с обыкновенною, некрасивою внешностью, с несмелыми манерами - что ей он?! Другое дело она: красивая, блестящая артистка. Его к ней повлечет, ее к нему - едва ли.

Он делает ей визит, он повторяет его… То же делают многие. Висновская, как опытный вождь, вербующий армию, записывает его в ряды своей партии и только поэтому открывает ему двери своего дома, не чувствуя ни повода, ни побуждений отличить его визиты от других или ждать их с нетерпением молодости и любви.

А он бывает все чаще и чаще… Засиживается, робко теряется при ее взглядах, теряет и тот ум, что ему дан.

Куртизанка, падшая женщина стала бы смеяться над этой любовной сентиментальностью и пошла бы либо навстречу ей, если бы это входило в ее планы, либо прогнала бы вздыхателя, мешающего ей жить, как ей хочется.

Но Висновская - не куртизанка, не падшая женщина; она полупадшая, по чужой воле. Она понимает чувство Бартенева, уважает его в нем. Она не может отвечать на него; служительница прекрасного искусства, она не может и в области привязанностей остановиться на чем-либо внешне не эстетическом; но глубина его привязанностей и не оскорблявшее ее даже намеком на что-либо грязное чувство молодого человека льстят ей. Она его терпит и на его робкие речи отвечает бессодержательными и привычными фразами кокетства, благо они вошли уже в характер, и довольна тем, что эти фразы утешают гусара, сводят его с ума, греют его, может быть, непривыкшего к таким речам.

Она не ошиблась. Бартенев ездил к ней не с целью мимолетного успеха: он предложил ей руку… Этим предложением она была польщена: гордость и самолюбие ее нашли в нем - рядом со скорбными чувствами, что она не дождалась лучшей, завиднейшей доли - и удовлетворение: ее ценят, ее уважают, считают за счастье соединить ее руку со своей… И потому-то это предложение так облегчило ее тяжелое состояние духа.

В это время уже стало замечаться ухудшение ее отношения к печати и обществу. Ей уже начали приходить в голову мысли о том, что рано или поздно молодость должна неминуемо пройти, а талант, как бы он велик ни был, вместе с молодостью может иссякнуть. В такое время, в такие тяжелые минуты горьких испытаний, раздражения и сильного физического и нравственного утомления всякое хорошее известие принимается охотнее. Это и понятно. Ведь человек, который видит пред собой смерть, хватается за указанный ему луч надежды, как за прочный якорь спасения. Точно так же и Висновская, не чувствуя любви к Бартеневу, приняла его предложение с благодарностью. В этом предложении она видела надежду на спасение.

А Бартенев был серьезно намерен жениться. Правда, он не говорил отцу о своем намерении, хотя и обещал Висновской сделать это, но это еще нисколько не говорит против него. Отец его строг, и он боялся его. Очень естественно, что, находясь в Варшаве, он находился под влиянием Висновской, но как только он вышел из-под этого влияния, как только выехал в отпуск к отцу, так тотчас же, по мере удаления от Варшавы, его начал все более и более охватывать страх перед грозным отцом.

Ничего нет невероятного в том, что отец Бартенева никогда не дал бы согласия сыну жениться на актрисе. Наверное, и среди нас многие пришли бы в смущение, если бы сын кого-либо из нас сказал, что он намерен вступить в брак с актрисой. Известно, что браков с актрисами избегают даже многие страстные любители искусства.

Бартенев знал это и понимал прекрасно. Он не забывал при этом, что между ним и Висновской существует племенная и религиозная рознь, которая должна послужить одним из главных препятствий для того, чтобы получить от отца разрешение на брак. Вот почему по приезде к отцу он ничего не говорил ему о своем намерении.

Вместе с тем он ей писал, что отец не дает своего согласия на брак.

На первый взгляд такой поступок может показаться странным, но странного в нем нет ничего. Он просто не решился сказать ей правду, потому что был влюблен в нее до безумия. У него не хватило духу признаться ей в своей уверенности, что отец не дал бы ни за что своего согласия и что просить этого разрешения он не решался: все равно это был бы напрасный труд. Ему казалось, что если он будет откровенен, если скажет всю правду, то она подумает, что он считает ее незаслуживающей быть его женою и что самое предложение он делал ей с задней мыслью - словом, что и он такой же, как и все остальные. Прежде всего он боялся этой правдой оскорбить ее, боялся, чтобы она не отшатнулась от него и не удалила его от себя.

Возвратившись от отца, он не прекращает своих визитов к ней; он не перестает верить в ее нравственную чистоту, считает ее святой, ставит ни во что слухи, которые втаптывают ее в грязь, и даже обижается на товарищей, если они позволяют себе намеки на ее доступность. Он считает ее совершенно неповинной в тех толках, которые распространяются о ней в обществе, и всю вину сваливает на окружающих ее. Он любит ее и убежден, что всю грязь, которою пачкают ее репутацию, он оставляет окружающим, а ее чистая незапятнанная натура остается на долю ему. Он приготовил ее к м ысли о том, что брак невозможен; но при этом он старался поставить себя так, чтобы она могла смотреть на него не как на любовника, а как на мужа, который не имел возможности дать фактическим отношениям природы освящение религией не потому, что он этого не хочет, но потому, что чужая воля мешает ему. Если он хотел и требовал, чтобы она отдалась ему и принадлежала ему, то исключительно как человеку, который питает к ней горячую любовь. Да простит меня подсудимый, но я не верю, чтобы он имел успех у женщин. Нам неизвестно до сих пор, чтобы у него в жизни был какой-либо роман, а если, может быть, и был, то, вероятно, он мог похвастать успехом только у женщин низшего разряда.

Я думаю поэтому, что роман с Висновской был первый серьезный роман в его жизни, где он впервые увидал или, может быть, ему показалось, что им заинтересовалась умная и красивая женщина.

Естественно, что он дорожил ее вниманием к нему, ценил его высоко и был этим вниманием горд перед другими. Ему казалось, что их взаимная любовь не только не будет компрометировать ее, но, наоборот, принесет ей даже пользу: из ее передней исчезнут люди, для которых безразлично, отвечает она им взаимностью или нет. Он стремился к тому, чтобы устранить этих людей и освободить ее от них. Все это были лица, привыкшие к одним легким победам и понимающие только быструю капитуляцию. Бартенев был среди них иной человек, он признавал только одно - сдаться.

Таково было отношение Бартенева к Висновской. Охваченный отуманившей его страстью, он млел, уничтожался перед нею; он забыл, что мужчина, встречаясь с женщиной, должен быть верен себе, быть представителем силы, ума и спокойствия, умеряя нетерпение, сдерживая воображение, помогая слабости женщины. А он лишился критики и только рабски шел за ее действительною и кажущейся волей, губя себя и ее этою порывистостью исполнения.

Висновская более, чем кто-либо другой, не годна была к роли руководителя, нуждалась, наоборот, в контролирующей заботе о себе. Ее сценическими эффектами воспитанная фантазия развила в ней привычку переносить в действительную жизнь театральные формы: блеск, бьющий в глаза наряд, трагические позы она не оставляла и дома.

Оттуда же перенесла она в частную жизнь свою любовь к разговорам о смерти. Ведь на сцене это так хорошо выходит, так обаятельно действует на зрителя, так интересна бывает артистка, когда в роли Офелии или Дездемоны, в цветах или вся в белом, появляется она перед зрителем за несколько минут до своей смерти. А затем, утонувшая или убитая, она по окончании пьесы под шум залы вновь выходит и принимает лавры и рукоплескания…

Вот эту-то эффектную, театральную смерть - не страшную, красивую, любила Висновская и пугала ею своего обожателя, драпируясь в знакомые фразы.

А Бартенев именно этого и не понимал.