Хитрая затея

— Ты, Алёша, так хорошо описал эту Ташлину, — отсмеявшись, сказала Варя. — А опиши-ка мне её мужа…

Зачем младшей боярыне Левской это понадобилось, я не предполагал, но, раз попросила, сказал несколько слов и о Евгении Ташлине — высоком, грузноватом и крепком на вид мужчине, лицо коего могло бы показаться совершенно невыразительным, если бы не цепкий и внимательный взгляд. Ладно, меня он видел первый раз в жизни, и я имел полное право стать предметом столь внимательного изучения с его стороны, но ведь и супругу свою, и обстановку в собственном доме он явно давно и хорошо знает, однако же и Антонину Георгиевну, и мебель, и обои, и паркет он во время нашей беседы разглядывал абсолютно таким же образом.

— Ну вот, сам же видишь, насколько они разные! — пылко подвела Варя итог моему рассказу. — Никакого семейного счастья там и быть не может! Поэтому я почти уверена, что был любовник, знаешь, этакий стройный красавчик, он-то вора и застрелил. Надо было нам с тобой вместе к Ташлиным идти, я бы с ней сама поговорила…

Хм… А вот тут моя драгоценная права, идти и правда стоило вместе. Да уж, как я промахнулся-то… Ладно, на будущее мне урок — если снова придётся беседовать с женщиной, Варю надо брать с собой.

Рассказывать эту историю ещё раз мне пришлось уже в ближайшее воскресенье. Пусть я и отделился от родителей, присутствие на воскресном обеде в родительском доме оставалось для меня, а стало быть, и для Варварушки, долгом, подлежащим неукоснительному исполнению. Вот при очередном таком исполнении я и поделился с родными своим неудачным опытом проверки сведений, полученных из газет.

— На Большой Никитской бедных домов нет, — напомнила матушка. — И где слуги-то были, когда вор в дом лез?

А хороший вопрос! Вот правда же, где были слуги? Даже если им дали выходной, хотя бы один-два человека должны были оставаться в доме! Да, а история тут получается даже более тёмная, чем казалась поначалу…

— Ладно, Алексей, — сказал отец, когда и без того вялое обсуждение забавного анекдота [1] само собой затухло, — не переживай. Бог с ней, с той Ташлиной, дела у нас и так идут неплохо. Ты, кстати, давай, потихоньку готовься в Александров ехать, может, и пораньше придётся, чем собирались. Но да ничего, раньше отъедешь, раньше и вернёшься.

Возразить тут было решительно нечего. После обеда мы с отцом и Василием ещё посидели в отцовском кабинете, пропустив по паре чарок калиновой настойки, поговорили о делах. Толкового управляющего в Александров отец нашёл, и в ожидании казённого заказа на винтовки для армии упор завод делал на карабины, револьверы и охотничьи ружья, а также на патроны к ним. Выделку патронов к винтовкам казна забрала себе полностью, но мы как-то не переживали — и заплатили нам за уступку привилегии и подготовку мастеров Воронежского казённого арсенала хорошо, и мороки нам теперь меньше. А карабины наши и без Ташлиной уходили неплохо, да и на отсутствие заказов на них мы совсем не жаловались.

Пока мы обсуждали дела оружейные, Варя успела обстоятельно поболтать о своём, о женском, с матушкой и Анной, Татьянке с Оленькой тоже досталось нашего внимания, пусть и не так много, как им того хотелось бы, так что к себе мы с супругой вернулись уже ближе к вечеру. Ужин после обильного обеда устроили скромный, зато с нескромным продолжением, затянувшимся на полночи. Ну а что вы хотите, дело молодое, полугода ещё со свадьбы не прошло.

В ожидании известий от Шаболдина я занялся составлением той самой пояснительной записки к своей диссертации, что должна была идти приложением к прошению. Ушло у меня на обе бумаги чуть более седмицы, и управившись с ними, я ненадолго задумался, отправлять ли их почтой или же отнести лично. Решил всё-таки, что лучше будет почтой — её надёжность, тем более, в пределах Москвы, сомнений не вызывала, а идти на приём к господину профессору Маевскому по вопросам более протокольным, нежели научным было бы в нынешнем моём положении невместно. Уж не знаю, случайно ли так совпало, или всё-таки моя отмеченность снова обернулась удачей, но прямо на следующий день после того, как пакет с прошением и запиской был отправлен в университет, мне позвонил старший губной пристав Шаболдин.

Я сразу пригласил Бориса Григорьевича на вечерний чай, и пристав, закончив со служебными делами, пришёл ко мне. Тому, что я не отослал Варю, когда мы сели говорить о деле, Шаболдин удивился, но, надо полагать, тут же сообразил, что это мой дом и мои правила, и раз уж я таким образом поступил, то так тому и быть.

— Дурацкая история, должен вам доложить, Алексей Филиппович, получилась, совершенно дурацкая, — сокрушался старший губной пристав. — Господин Ташлин вдруг поменял свои первоначальные показания и пояснил, что никуда он не уезжал, а слух о своём отъезде по служебным делам пустил, чтобы отсрочить выплату карточного долга. Вот он-то сам вора и застрелил, а не его супруга. Да и пристав тамошний Крамниц говорит, настолько всё очевидно было, что он с самого начала не поверил, будто это госпожа Ташлина с вором справилась.

— Что ж, всё, как я и предполагал, — с удовлетворением отметил я. Да, с рекламой своих карабинов через госпожу Ташлину я пролетел, но хоть подтверждение собственной правоты погрело душу. С паршивой овцы, как говорится…

— Всё, да не всё, — усмехнулся пристав.

— Это, простите, как? — не понял я.

— А так, Алексей Филиппович, что Крамниц уверен: пусть супруга Ташлина ни в кого не стреляла, но и сам Ташлин дома в ту ночь и правда не был, — выдал Шаболдин. Ну ничего себе поворот!

— Вот! — торжествовала Варя. — Я же говорила!

— А что, прошу прощения, вы говорили, Варвара Дмитриевна? — заинтересовался Борис Григорьевич.

— Что у Ташлиной был любовник! — выпалила Варвара. — И это именно он и стрелял!

— Ну, любовник или кто ещё, этого мы теперь не узнаем, — с лёгким сожалением сказал Шаболдин, однако признательный поклон в сторону моей супруги обозначил.

— Почему не узнаем?! — Варенька даже опешила.

— Так закрывать дело будут, — развёл пристав руками. — Вор убит, кто бы из находившихся в доме его ни застрелил, ничего это не меняет. Тем более, Ташлин сказал, что это он. Никаким иным имеющимся по делу сведениям слова Ташлина не противоречат, в доме, по словам того же Ташлина, ничего не пропало, то, что никуда он по служебной надобности не выезжал, установлено совершенно определённо, — вот, собственно, и всё.

— Но как же так?! — обиженно возмутилась Варенька. — Как же не выезжал никуда Ташлин, если этот ваш Крамниц уверен, что не было его дома?

— Не выезжал по службе, — уточнил Шаболдин. — А что там у него не по службе приключилось, того, боюсь, Крамниц узнать уже не сможет.

— И где же Ташлин служит? — похоже, я начал что-то соображать.

— В Палате государева двора, — без особой радости ответил пристав. Да уж, то ли не пожелало начальство этого Крамница тягаться с ведомством, управляющим царским имуществом, то ли Палата не захотела, чтобы публично склонялось имя не самого последнего её чиновника, то ли то и другое сразу.

— А вора, кстати, опознали? — я попытался зайти с другого конца.

— Пока нет, — недовольно буркнул Шаболдин.

Да уж, насколько я себе представлял, долго держать тело убитого вора на леднике прозекторской не будут. Изограф зарисует лицо и особые приметы на теле, по каковым потом его и опознают, если найдётся, кому. Тело же похоронят по-христиански, пусть и крайне скромно, да молиться священник будет за раба Божия, «имя же его Ты, Господи, веси».

Вот уж действительно, дурацкая история…

[1] В те времена анекдотом называли примечательный случай из жизни, а не короткий смешной рассказ с неожиданной концовкой

Глава 3. Наука и жизнь

Как известно, беседа с умным человеком всегда доставляет удовольствие, если, конечно, вы и сам не дурак. Даже в жарком споре друг с другом двое умных найдут для себя и пользу, и удовольствие. Да. Пользу от проверки своей позиции аргументами равноценного оппонента и удовольствие от выполняемых в полную силу умственных упражнений. А уж если до острой дискуссии дело не доходит, общение двух умных людей становится для обоих просто-таки настоящим праздником.

Вот такой праздник и устроили себе мы с профессором Маевским, засев за предварительное обсуждение моих тезисов перед их вынесением на рассмотрение учёного совета. Как разъяснил Михаил Адрианович, именно учёный совет факультета прикладной магии должен был решить, получит ли моя попытка внести вклад в науку одобрение и поддержку учёных мужей или же мне придётся напрягать разум целиком и полностью самостоятельно.

— И в чём будет заключаться таковая поддержка? — заинтересовался я.

— Сказать по чести, особо и ни в чём, — с усмешкой признал Маевский. — Назначат кого-то из профессоров куратором, тем и ограничатся.

— Уже хорошо, — согласился я. — Как сказал один не самый плохой человек, чтобы помочь, иной раз достаточно просто не мешать.

— Отлично! Отлично сказано! — обрадовался профессор. — Я обязательно запомню! А кто, кстати, порадовал вас этакой мудростью?

— Он не назвал мне своего имени, — вздохнул я, вспомнив прусского шпиона, так вовремя выручившего нас с Альбертом. [1]

— Жаль, — огорчился Маевский. — Но замечено исключительно верно…

— А если учёный совет откажет мне в столь ценной помощи? — вернулся я к более важным на данный момент вещам.

— В общем-то, ничего страшного, — Маевский пожал плечами. — Хотя и приятного тоже ничего. Вы напишете диссертацию на свой страх и риск, учёный совет либо сразу откажется её принять, либо год-другой будет донимать вас поправками и уточнениями, и ежели вы не отступитесь, к защите вас всё-таки допустят.

Ну да. Отработанная и действенная система отсечения возомнивших о себе выскочек, оставляющая тем не менее возможности для тех, кто и правда готов работать серьёзно.

— Впрочем, Алексей Филиппович, — продолжил Маевский, — вам такое, думаю, не грозит. Я уже говорил вам, что ваша работа меня заинтересовала, и потому на учёном совете выступлю в вашу поддержку и даже буду просить, чтобы вашим куратором утвердили меня.

Я от души поблагодарил профессора за участие, после чего мы с ним углубились в обсуждение самого принципа системного и основательного обучения артефакторов.

— В самом же деле, Михаил Адрианович, — напирал я, — вот не так давно открылось в Москве ремесленное училище, где за казённый счёт учат ремёслам детей-сирот из воспитательного дома. Хорошо учат, кстати сказать, я интересовался. Сейчас рассматривают вопрос об открытии такого же училища, но уже для детей из семей мещан. И это, заметьте, при том, что в основной своей массе ремёслам учат сами мастера. Я, например, совершенно уверен — качество обучения в этих училищах окажется куда выше, чем при непосредственном обучении у мастеров.

— Как и ваше обучение артефакторов будет лучшим, нежели непосредственно фабричное, — поддержал Маевский. Нет, не зря я выбрал именно его!

— Видите ли, Михаил Адрианович, — своё удовлетворение профессорской поддержкой я выставлять напоказ не стал, — суть здесь вообще в ином.

— В чём же, Алексей Филиппович? — живо отозвался профессор.

— А в том, что ремёсла по сравнению с фабричной выделкой товаров, это уже вчерашний день, — тут я даже голосом поднажал для усиления. — Чем дальше, тем больше промышленная мощь государства будет определяться именно фабричным производством, а не ремесленным. Отрадно, что государство озаботилось правильным ремесленным обучением, я, кстати, готов предсказать, что большинство выпускников этих училищ найдут себе место именно на заводах и фабриках, а не в ремесленных мастерских, но…

— Но вы хотите показать государству пример правильного обучения фабричных артефакторов, — продолжил Маевский за меня. Мне оставалось лишь с поклоном согласиться.

Побеседовав в том же ключе ещё какое-то время, мы с господином профессором расстались, довольные друг другом. Уж чем был доволен Михаил Адрианович, ему виднее, я же мысленно потирал руки, будучи уверенным в содействии профессора не только успешному продвижению моей диссертации к защите, но и осуществлению моих и более далеко идущих планов. Кстати, Маевский как бы между делом и невзначай упомянул, что списывался с Дикушкиным, так что в глазах своего будущего куратора я заработал себе ещё сколько-то очков…

Интересно, кстати, а смог бы я сейчас так же лихо манипулировать Левенгауптом? Предлагал же он мне писать диссертацию в Мюнхене… Но какой из меня тогда был диссертант? Да и диссертировал бы я тогда почти наверняка по магиологии, а не по артефакторике. Ладно, дело уже прошлое. Но надо старику написать, только бы живой ещё был…

Извозчика я отпустил не доезжая до дома — ни с того, ни с сего появилось желание прогуляться пешком. Трость я сейчас использую нечасто, хоть и привык уже постоянно носить её с собой, вот и сейчас почувствовал силы обойтись только своими ногами, не иначе, хорошее настроение поспособствовало.

— Варвара Дмитриевна отправилась в Ильинский пассаж, — доложил обстановку Смолин. Кстати вспомнилось почти что забытое словечко из прошлой жизни — «шоппинг». Процесс, так сказать, покупок не столько для обладания некими вещами, сколько для удовольствия и, как это там говорилось, дай Бог памяти… точно, психологической разгрузки. Освободившись от домашних забот, Варенька пока так и не нашла себе каких-то иных занятий, вот и отправлялась дважды на седмице в Ильинский пассаж, где предавалась не только и не столько тому самому шоппингу. Ильинский пассаж — это же не просто место, где можно купить почти всё, причём в лучшем качестве, хотя и не задёшево, это ещё и многочисленные кофейни, кондитерские и прочие удовольствия для небедной публики. А поскольку среди этой самой самой публики хватало и таких, как моя драгоценная жёнушка, и свела Варя знакомство с несколькими молодыми супругами московских аристократов. Тут, кстати, таилась опасность попыток новых знакомых затянуть Варю в какую-нибудь сомнительную авантюру, уж на что способны скучающие аристократки, я себе неплохо представлял, был, знаете ли, опыт, но… Но скоро мы с Варварушкой уедем в Александров, и уж там-то, с куда более скучной жизнью в маленьком городе, я точно что-то придумаю.

— А к вам, Алексей Филиппович, посетитель, — продолжал Смолин. — Господин Лапин, Иван Иванович.

Как я понимал, Ваня сейчас дожидался меня в приёмной, а потому слышать Смолина не мог. А жаль, именование господином, да ещё по имени-отчеству, ему бы точно понравилось, хе-хе. Ваньку я, едва мы поздоровались, затащил к себе в кабинет, не такой простой он гость, чтобы в приёмной с ним общаться.

— Чаю, кофею, чего покрепче? — поинтересовался я, усадив однокашника в кресло.

— Вином красным угостишь? — встречным вопросом ответил Ваня. Хм, странно, никогда раньше я за ним склонности к хмельному не замечал… Но это мы обеспечим, роскошным вином из своих виноградников дорогой тесть снабжал меня исправно.

— Так что у тебя? — спросил я, когда мы сделали по паре первых глотков и замерли на несколько мгновений, предаваясь наслаждению восхитительным вкусом.

— Да вот, Алёша, пришёл обратно к тебе в хапники проситься, — улыбка у Вани получилась совсем не весёлой. — Ушёл я от Славиных.

— И что так? — надо же, про то, как в гимназии Ваня был моим хапником, мы раньше как-то не вспоминали. [2]

— Я как у тебя выучился, работать стал куда лучше, — начал Ваня. — Быстрее, больше, да и качество получалось отменное. По первости ругался с работниками чуть не до мордобоя, заткнись, говорят, сопляк, не высовывайся, а то нам из-за тебя урочную выработку поднимут. А мне что до их выработки, мне самому деньги нужны! Ну вот, пошёл я к мастеру, так, мол, и так, говорю, Ферапонт Петрович, дай мне работу по силам а не то, что теперь. Мастер меня поначалу и слушать не хотел, но я его уломал устроить мне испытание. Устроил, да. Посмотрел, как я умею, почесал в затылке, сам, говорит, решить не берусь, пойдём к управляющему…

Ах ты ж!… Куда пойдёт рассказ дальше, я уже примерно представил, но всё же приготовился слушать дальше. И не ошибся…

— Управляющий опять мне испытание устроил, — продолжал Ваня. — Ничего не сказал, а на следующий день хозяин приехал, старший из братьев Славиных, Ефим Захарович. Послушал управляющего, мастера да меня, в третий раз работу мою испытал, да и велел меня посадить отдельно на пружины. Сказал, пружины в часах самое важное, и раз я лучше всех работаю, пусть ими и занимаюсь, а отдельно сидеть буду, чтобы остальные не видели, сколько я пружин сделаю и сколько денег заработаю.

За своим рассказом Ваня и не заметил, как его бокал опустел, и я подлил ему ещё. Себе тоже налил, чокнулись, выпили.

— Вот так три седмицы и работал, — похоже, Ваня подводил свой рассказ к концу, — а там и день получки настал. Прихожу я в кассу, а мне те же деньги дают, что я до твоей учёбы получал! Я к управляющему, что же, говорю, Пётр Савельевич, получается такое?! А он мне, мол, пружины твои в работу не идут с такой прытью, как ты их делаешь, вот Ефим Захарович и велел платить тебе за них по готовности самих часов. Ещё и оштрафовал меня на два рубля, что я к нему через голову мастера обратился! Потом мастер меня к себе позвал и тихонько так сказал: ты, Ваня, не шуми, а то поколотят тебя работнички. Они, оказалось, стакнулись да послали к управляющему троих, кто посмелее — дескать, если Ивашке Лапину по всей его выработке будут платить, то они все поувольняются к чёртовой матери!.. Ну и я решил — пошли они все…, — Ваня на секунду запнулся, но всё же сказал, куда именно.

С минуту, как он замолк, ругался я. Ругался самыми грязными словами, даже не спрашивайте, какими, всё равно не скажу, но ругался мысленно. Почему мысленно? Потому что ругал самого себя! И было же за что! Маевский у меня, видите ли, от жизни оторвался, а я сам?! Весь такой из себя умный, аж зубы сводит, а пролетарскую солидарность, которой мне половину прошлой жизни мозги компостировали, не учёл, идиот!

— Да ты, Алёша, не переживай! — должно быть, Ваня решил, что целый бокал я влил в себя залпом, приняв близко к сердцу его невесёлую историю. Ну да, можно и так сказать… Ваня, конечно, малый добрый, но я сейчас был жутко разозлён. Вот так стараешься, придумываешь всякие выверты для повышения качества обучения, а потом всё это летит прямиком в ватерклозет из-за тупой зависти и обычного стремления маленького человека работать поменьше, а получать побольше. Ну или просто работать поменьше, если уж получить побольше не выходит. Нет, надо теперь соображать, как из этого всего дерьма выбираться, а то все мои планы пойдут примерно туда же, куда Ваня послал братьев Славиных с их часовым заводом… Но об этом я подумаю потом, в более спокойной обстановке, сейчас надо решить, как помочь Ивану, раз уж я же сам так его подставил, пусть и по дури только, а не по злобе.

— От меня что надо? — раз уж Иван ко мне с этой бедой пришёл, наверняка ведь сам что-то и придумал.

— Так в службу к тебе наняться хочу, — ну точно, придумал, я и сам бы мог догадаться. — Завод у тебя не в Москве, так я готов в Александров поехать. У тебя-то там по уму всё, не как у Славиных…

— В Александров, говоришь? — переспросил я. А что, можно и так… — Ладно, Ваня, это мы с тобой ещё обсудим, я туда всё равно не сегодня и не завтра еду. Твои-то как? — решил я сменить тему.

— Да хорошо всё у них, — первый раз за время нашего разговора Ваня улыбнулся по-настоящему.

Рассказ Ивана я слушал вполуха, почти всё это уже слышал и раньше, но прерывать парня не спешил. Пусть поговорит о хорошем, глядишь, и отпустит хотя бы частично. Да и мне его неспешное повествование не мешало думать, а уж подумать было о чём. Ладно, самого Ваню я найду к чему пристроить, да так, что и мне от того будет выгода, и ему польза. А вот как быть с самой идеей обучения артефакторов? Что бы такого-этакого придумать, чтобы обученные мной люди не плюхались с разбега в дерьмо, как оно вышло с Иваном? А то ведь раз случится, другой, третий, а там и молва пойдёт… Да, молва-то пойдёт, а вот учиться ко мне не пойдёт уже никто. Думай, голова, думай…

Пообещать купить голове новую шапку, если она будет думать как надо, я не успел — голова постаралась и выдала решение ещё до того. Решение, ею предложенное, правда, оказалось половинчатым, то есть сам выход из положения она нашла, но осталось продумать, как сделать тот выход возможным. Меня, однако, такая половинчатость уже совсем не пугала — раз уж я сообразил, что надо делать, соображу и как. На этом я посчитал, что теперь можно расслабиться и послушать Ивана чуть более внимательно.

Ничего для меня нового он не поведал, но Господь определённо наделил парня талантом рассказывать одно и то же каждый раз по-новому, и этим щедрым даром Ваня вовсю пользовался. Однако же я неожиданно услышал и что-то новенькое, то есть не услышал, прямо о том Ваня не говорил, но иной раз и недомолвки выдают человека, что называется, с головой.

— Ты-то сам, Ваня, жениться, случаем, не собираешься? — проверить свою догадку я решил, проведя разведку боем.

— Да вот… Ну… Да, — наконец выдал он. Торопить Ваню и задавать ему наводящие вопросы я не спешил, расскажет и сам. А не расскажет сейчас — невелика беда, всё равно рано или поздно поделится, причём скорее рано.

— Любашей зовут, — с глуповатой счастливой улыбкой поведал Ваня. — Из той же Свято-Софийской общины, где Лидка была. Семнадцать лет, красивая…

Ну да. Самому-то Ивану восемнадцать, но в простом народе это считается самым что ни на есть подходящим возрастом для создания семьи. Да и не только в простом — Варе моей, когда мы венчались, только-только семнадцать исполнилось.

— Я-то думал, заработаю у Славиных хорошие деньги, тогда и посватаюсь, — признавался Ваня, — а теперь придётся подождать, пока у тебя заработаю. Ну да ничего, мы с ней да с родителями её сговорились уже, потерпим.

Что же, этого и следовало ожидать. Я, помнится, говорил уже как-то, что девицы из общины сестёр милосердия при Свято-Софийском женском монастыре становились идеальными жёнами для серьёзных зажиточных мужчин из народа, вот и Ваня Лапин решил запустить загребущие ручонки в этакую сокровищницу. [3] Ну ему-то Сам Бог велел, у него же старшая сестра через ту общину прошла. Да, первый раз с замужеством Лиде не повезло, зато сейчас, если послушать Ваню, у неё со вторым мужем всё хорошо. Андрею Василькову женитьба тоже пошла впрок, малый послал подальше своих непутёвых приятелей Каталкина с Балабудкиным, да те и сами от него держались теперь подальше — уж больно доходчивым оказалось внушение, что сделал им Шаболдин. [4] Сам Васильков уже вскорости должен был закончить университет и стать наконец врачом, а с такой умелой и опытной сестрой милосердия, как Лида, никаких опасений за его будущую профессиональную карьеру я не испытывал. Вот и ладно, займусь-ка я профессиональной карьерой Ивана Лапина…

[1]См. роман «Пропавшая кузина»

[2] См. роман «Жизнь номер два»

[3] См. роман «Жизнь номер два»

[4] См. роман «Семейные тайны»

Глава 4. Снова завод

Говоря по совести, здешнюю систему оценки разряда магической одарённости, принятую с незначительными отличиями как в Царстве Русском, так и во всём цивилизованном мире, я особо совершенной не считаю, но она тем не менее работает, и работает неплохо, помогая выявлять одарённых и отслеживать изменение их разряда. Основное в этой системе — всеобщая и обязательная проверка наличия одарённости и её разряда у детей десяти-двенадцати лет и шестнадцати-семнадцатилетних подростков. Почему так? Да потому, что уже лет триста назад было установлено, что одарённость или проявляется в возрасте от десяти до двенадцати лет, или не проявляется вовсе, а изменение разряда к шестнадцати-семнадцати годам показывает перспективы одарённого на пороге вступления в самостоятельную жизнь. Вот я, например, в одиннадцать лет имел второй разряд, а гимназию закончил с четвёртым, но оно и понятно — во-первых, я всё же отмеченный, во-вторых, я вырос в семье, где одарённым был не один, то есть рос и развивался в соответствующей среде. А у того же Вани Лапина второй разряд выявляли и в одиннадцать, и в шестнадцать. Тоже ничего удивительного — ни его брат, ни обе сестры одарёнными не были, про одарённость их матери или давно умершего отца я ни от Вани, ни от Лиды я также ничего не слышал.

После семнадцати лет определение разряда одарённости становится делом почти добровольным. Почти — потому что при поступлении на государеву службу оно проводится обязательно, как и при вступлении в гильдии, объединявшие одарённых. В общем, бездельем Разрядная палата отнюдь не мается. А тут ещё я ей работу подкинул — послал вчера туда Ваню. Нам же с ним уже совсем скоро в Александров ехать, и я хотел более точно представлять себе, на что он сейчас способен, а заодно и проверить, сказалось ли его обучение у меня только на профессиональном мастерстве, или и на общем уровне одарённости тоже.

Как выяснилось, очень даже сказалось. Из Разрядной палаты Ваня двинул ко мне и похвастался бумагой, свидетельствовавшей о третьем разряде. Что ж, не только его это успех, но и в немалой степени мой собственный. А если найду, как уберечь моих учеников от того, через что пришлось пройти Ване — будет не просто успех, а триумф. Нет, никаких «если» — когда найду!

…Тем временем отбытие в Александров неумолимо приближалось. Варя озаботилась составлением списка того, что надо будет взять с собой, я же принялся загружать Смолина, поставив ему две задачи, решать которые ему придётся в наше отсутствие. Одна из тех задач особой сложностью не отличалась — нужно было поддерживать в доме чистоту и порядок, зато вторая не блистала простотой, потому как Смолину всё же надлежало наконец выбрать, кого из слуг он возьмётся готовить себе на замену.

Ещё я от души подбросил работы почте, отослав объёмную и увесистую посылку своему университетскому приятелю Альберту фон Шлиппенбаху, куда вложил пару револьверов, карабин под револьверный патрон, пару охотничьих ружей с машинкой для снаряжения патронов, да самих патронов не пожалел, загрузив их двенадцать сотен револьверных и три сотни охотничьих с разным снаряжением — пулями, дробью и картечью. Уж он-то оценит по достоинству, да и отблагодарить товарища стоило, это же его подарки подтолкнули меня к созданию нового оружия. [1] Ну и, понятно, коммерческий расчёт тут тоже присутствовал — если я всё понимаю правильно, скоро пойдут заказы из Пруссии, потому как хотя бы соседям своим Альберт новыми стреляющими железяками обязательно похвастается, а помещики в Восточной Пруссии толк в оружии очень хорошо понимают.

Написал я и профессору Левенгаупту. Длинное письмо написал, длинное и обстоятельное, с рассказом о своих учебно-артефакторских достижениях и провалах, главным образом, конечно же, о достижениях. Профессору Хюбнеру, преподававшему мне артефакторику, тоже написал, хотя и несколько короче. Впрочем, делиться с обоими подробностями и тонкостями своей методики я не стал, да и общие её положения изложил довольно обтекаемо. Всё-таки, раз уж я решил стать в этом деле первопроходцем, значит, так тому и быть, и нечего даже столь многомудрым учёным мужам тут меня опережать, хотя тому же Левенгаупту оно и не надо, он куда больше увлечён общими проблемами магии как явления и магиологии как науки, а относительно Хюбнера я надеялся, что он и самую суть тут не сразу поймёт, слишком для его педантичной натуры всё это окажется новым и непривычным.

Раз уж зашла речь о Левенгаупте, скажу и о том, что я в очередной раз взялся по его методе упражняться с предвидением, а то что-то оно меня долго не радовало. Хотя, впрочем, объяснить такое положение можно было и тем, что всё, со мной за последний год происходившее, вполне подлежало прогнозированию исключительно путём логических умозаключений, да и то не особо сложных. Однако же, насчёт эпического провала Ивана могло бы и шепнуть на ушко — пусть лично меня этот провал затронул лишь косвенно, но затронул же…

На этот раз ощущения после умственных упражнений остались самые благоприятные и никаких сложностей, которые могли бы подстерегать меня в Александрове, предвидение не обозначило. Вот и хорошо, если кому сложности и нужны, то уж точно не мне, без них как-нибудь обойдусь. Зато без каких-либо вразумительных причин и даже без малейшего повода вспомнилась дурацкая история с неудавшимся ограблением дома Ташлиных. К чему бы это? Уж вряд ли я стану этим заниматься — я ведь уже совсем скоро убываю из Москвы, да и Шаболдин говорил, что розыск там не сегодня-завтра закроют, даже если так и не удастся опознать убитого вора. И с какого, спрашивается, перепугу предвидение мне о том вдруг напомнило? Или это так, просто пришло на ум? Как бы там ни было, мысли о том деле я признал несвоевременными, а потому и неуместными, что и помогло мне отодвинуть их подальше. Чем нагружать голову, мне и так хватало, и я принялся за очередное уточнение плана своей диссертации — кому с Ташлиными разбираться, найдётся, а уж с моими попытками оставить своё имя в науке никто ничего за меня не сделает.

Впрочем, не так много успел сделать и я сам, потому что подошло время обеда, а затем Варя в очередной раз принялась проверять список подлежащего увозу имущества…

За два дня до отъезда я предметно поговорил с Лапиным — нужно было чётко и ясно обозначить работу, которая мне от него требовалась.