Возможно ли это! Вы — мой друг Томсон? Увы, конечно, это не так! Он утонул. Все это я вижу во сне! С большим трудом удалось ему убедить меня, что он самый Томсон, которого я оплакивал, и, упросив меня сесть и успокоиться, он обещал рассказать о своем неожиданном исчезновении с «Грома», а также объяснить, каким образом он находится теперь в стране живых. Сие он мог выполнить не раньше, чем я выпил стакан пунша, чтобы собраться с духом, и тут он сообщил нам, что, приняв решение оборвать свою жалкую жизнь, он ночью, когда корабль был в пути, отправился на нос, откуда спустился возможно тише в море, глубоко нырнул и тогда-то стал раскаиваться в содеянном: плавая очень хорошо, он держался на поверхности в надежде, что его выловит какое-нибудь судно; пребывая таком положении, он увидел большой корабль и стал просить, чтобы тот взял его, но в ответ услышал, что судно и так плохо идет и не хочет терять время на остановку; однако ему бросили старый ящик и пообещали, его подберет какое-нибудь судно, идущее вслед за ними. Но в течение трех часов ни одно судно не появлялось ни в пределах видимости, ни на расстоянии окрика, это время он был один посреди океана без всякой поддержки и опоры, кроме нескольких жалких досок. Наконец он заметил шедший на него небольшой шлюп, который он начал призывать, и ему посчастливилось, что его услышали, и спущенная лодка избавила его от этой мрачной водной пустыни.

— Как только меня подняли на борт, — продолжал он, — я потерял сознание, а очнулся в постели, услаждаемый сильнейшим ароматом лука и сыра, почему я сразу решил, что лежу на своей собственной койке рядом со славным Морганом, а все происшедшее — только сон. Затем я узнал, что нахожусь на борту шхуны из Род Айленда{59}, которая идет на Ямайку с грузом гусей, свиней, лука и сыра, и что шкипера ее зовут Робертсон, а он шотландец, в котором я с первого взгляда узнал своего старого школьного приятеля. Когда я открылся ему он был очень удивлен и обрадован и просил меня поведать о беде, случившейся со мной, от чего я воздержался, так как его взгляды на религию, как мне известно, были весьма строгими и суровыми; потому я удовлетворился тем, что сообщил, будто я случайно упал за борт, но, не колеблясь, рассказал о своем незавидном положении и о решении никогда не возвращаться на военный корабль «Гром». Хоть он и не разделял моего мнения на этот счет, зная, что я должен потерять всю мою одежду и все следуемое мне жалованье, если не вернусь к исполнению служебных обязанностей, однако, когда я описал ему адскую жизнь, какую я вел под тиранической властью Оукема и Макшейна, и другие мои злоключения, и упомянул обиняком о своем недовольстве поведением моих товарищей, несогласном с религией и о отсутствии истинно пресвитерианского евангельского учения, Робертсон изменил свое суждение и ревностно и пылко стал заклинать меня, чтобы я даже не помышлял о преуспеянии в военно-морском флоте, и, желая показать, сколь близко принимает он к сердцу мои интересы, поручился позаботиться обо мне так или иначе, прежде чем покинет Ямайку. Это обещание он исполнил к вящей моей радости, отрекомендовав меня богатому джентльмену, у которого я с той поры и живу в качестве лекаря и надсмотрщика на его плантациях. В настоящее время он и его супруга находятся в Кингстоне, так что теперь я хозяин в этом доме и от всей души прошу вас располагаться в нем и надеюсь, что вы почтите меня своим обществом в течение этой ночи.

Я не нуждался во вторичном приглашении, но мистера Брэйла, прекрасного, старательного офицера, нельзя было уговорить, чтобы он переночевал не на корабле; он поужинал с нами и, весело осушив стакан, отправился на судно, находившееся милях в трех отсюда, эскортируемый двумя рослыми неграми, которым Томсон приказал проводить его. Никогда два друга не получали от беседы большего удовольствия, чем мы в эти оставшиеся часы. Я рассказал ему о подробностях нашего нападения на Картахену, о чем он слышал, но далеко не столь подробно, а он поведал мне обо всех самых незначительных случаях своей жизни, имевших место с той поры, как мы расстались.

Он убеждал меня, что с большим трудом мог противостоять желанию отправиться в Порт Ройял для свидания с Морганом и со мной, о которых он ровно ничего не слышал со дня нашей разлуки, но его удерживал страх, что его задержат как дезертира. Он сказал мне, что, услышав в темноте мой голос, он был почти столь же поражен, как я, когда увидел его позже, и с дружеской откровенностью открыл свою любовь к единственной дочери того джентльмена, у которого он жил; по его описаниям, она была весьма привлекательной молодой леди и не отвергала его ухаживаний, а родители ее весьма благоволили к нему, и он надеялся получить их согласие на брак, который сразу обеспечит ему независимое положение. Я поздравил его с доброй фортуной, которая, как он сказал, никогда не заставит его забыть своих друзей, и к утру мы легли спать.

Днем он проводил меня: на корабль, где мистер Брэйл угостил его обедом, и мы провели день вместе, а к вечеру он покинул нас, подарив мне десять пистолей{60} как скромный знак его привязанности ко мне. Коротко говоря, пока мы стояли здесь, мы встречались с ним ежедневно и вместе столовались; при этом он всегда угощал меня домашней птицей, свежей говядиной, апельсинами, лимонами, ананасами, мадерой и превосходным ромом; и эти десять дней были самыми приятными в моей жизни.

Наконец прибыла «Ящерица»; поскольку все мои больные были годны к военной службе, мне вместе с ними приказано было явиться на корабль, где я узнал от мистера Томлинса, что между ним и лейтенантом произошла размолвка из-за меня, что злобный негодяй воспользовавшись моим отсутствием, нашептал капитану тысячи скандальных историй обо мне, утверждая, между прочим, будто я однажды был сослан на каторгу за воровство, а когда я служил на военном корабле «Гром», меня высекли за такое же преступление. С другой стороны, лекарь, зная от меня всю мою историю, яростно меня защищал и, оказывая мне эту добрую услугу, подробно поведал о злокозненности Крэмпли за время моего пребывания на этом корабле. Эта декларация, убедившая капитана в моей невиновности, пробудила в лейтенанте такую же вражду к моему защитнику, как и ко мне.

Это дьявольское отношение ко мне Крэмпли так распалило прежнюю мою ненависть к нему, что по временам я едва мог преобороть жажду отмщения и соблазн застрелить его на шканцах, хотя бы воздаянием за это неизбежно была бесславная моя смерть. Но лекарь, бывший моим конфидентом, так протестовал против столь отчаянного поступка, что я затушил охватившее меня пламя и положил ждать более удобного случая. Для того же, чтобы мистер Томлинс окончательно убедился, какой вред причинила мне клевета этого мерзавца, я просил его посетить мистера Томсона, о чудесном бегстве которого я рассказал ему, и расспросить того касательно моего поведения в то время, когда Томсон был моим сотоварищем, помощником лекаря.

Лекарь предпринял такое расследование больше ради того, чтобы увидеть человека столь необычной фортуны, чем для подтверждения его доброго обо мне мнения, в котором, как он заверил меня, он твердо укрепился. Он отправился к моему другу с рекомендательным письмом от меня, был принят со всей любезностью и теплотой, как я и ожидал, и вернулся на корабль, не только убежденный, что моя репутация превыше всяких сомнений и любой клеветы, но и очарованный приветливостью и беседой Томсона, а также нагруженный свежей провизией, напитками и фруктами, презентованными ему и мне. Поскольку Томсон не мог приехать к нам на корабль, ибо Крэмпли узнал бы его и задержал, я взял разрешение посетить его и попрощаться, когда приблизился день нашего отплытия.

После обоюдных клятвенных заверений в вечной дружбе он заставил меня взять кошелек с четырьмя дублонами{61}, от которого я отказывался, насколько это было возможно, не нанося ему обиды; горячо обняв друг друга, мы расстались, и я вернулся на корабль, где нашел небольшой ящик, полученный мистером Томлинсом для передачи мне вместе с письмом. Узнав почерк Томсона, я вскрыл письмо с некоторым удивлением и обнаружил, что этот щедрый друг, не удовлетворившись тем, что уже презентовал мне, послал для меня полдюжины превосходных рубашек, столько же льняных камзолов и ночных колпаков и дюжину новых нитяных чулков. Отныне, располагая деньгами и всем необходимым для жизни, я почел себя джентльменом, не лишенным некоторого веса, и почувствовал прилив гордости. На следующий день мы пошли к Порт Ройял, куда прибыли вполне благополучно с нашими призами; на борту было нечего делать, и я сошел на берег, где купил обшитый галуном камзол и другую одежду, продаваемую с молотка; в течение нескольких дней я ходил щеголем по тавернам и даже отважился играть по маленькой и выиграл пятьдесят пистолей.

Тем временем наш капитан назначен был командиром двадцатипушечного корабля, а командование «Ящерицей» перешло к человеку лет восьмидесяти, бывшему со времен короля Вильгельма{62} лейтенантом, которому, несмотря на его долгую службу, должно быть, суждено было умереть в этом чине, если бы он не поделился недавно полученными призовыми деньгами со своим начальством. Мой друг Брэйл также был произведен к этому времени в офицеры, после того как прослужил в чине мичмана и в должности помощника шкипера торгового флота двадцать пять лет. Вскоре после этих перемен адмирал приказал нашему кораблю доставить депеши министерству, и мы отправились в Англию, предварительно вычистив трюм и запасшись провизией и водой.

Глава XXXVII

Мы отплываем в Европу. — Между капитаном и лекарем возникает вражда, благодаря презренным наветам Крэмпли — Капитан умирает. — Крэмпли тиранит лекаря, который падает жертвой его жестокости. — Меня также преследуют. — Корабль садится на мель. — Поведение Крэмпли и матросов. — Я достигаю берега и вызываю на поединок капитана. — Я предательски сбит с ног, ранен и ограблен

Теперь, когда я мог в достойном виде вернуться на родину, я испытывал великую радость, удаляясь от этого рокового острова, ставшего могилой стольких европейцев; поскольку же я располагал всем необходимым, чтобы переход совершен был не без приятности, я порешил наслаждаться в такой мере, разумеется, в какой наглость Крэмпли этому не помешает. Этот коварный клеветник ухитрился вызвать вражду между лекарем и капитаном, обладавшим, благодаря его возрасту и немощам, невыносимым нравом, сварливостью и раздражительностью которого он был обязан также своей неудачливости. Он питал неприязнь ко всем молодым людям и в особенности к лекарям, коих почитал за бесполезных животных на борту судна; согласно такому взгляду он никогда не советовался с доктором, несмотря на сильнейшие приступы подагры и каменной болезни, и прибегал к бочонку голландского джина, бывшего его главным лекарством от всех недугов. И вот, то ли он принял слишком малую дозу своего излюбленного средства, то ли напротив того слишком большую, но как-то ночью, без всяких церемоний, которые, кстати сказать, были ему всегда ненавистны, он опочил и к утру найден был окоченевшим, к немалой радости Крэмпли, ставшего командиром судна.

По этой причине ни мистер Томлинс, ни я не имели основания радоваться свершившемуся событию, ибо боялись, что тирания нашего нового начальника станет такой же безграничной, как безгранична была его власть. В первый же день его командования наши опасения подтвердились, так как, под предлогом, будто палубы слишком загромождены, он приказал швырнуть за борт курятник лекаря вместе с курами, а ему и мне запретил появляться на шканцах.

Мистер Томлинс не мог не пожаловаться на эту обиду и, попрекая Крэмпли, проронил несколько необдуманных слов, за что тот велел заключить его в каюту, где через несколько дней, из-за отсутствия свежего воздуха, Томлинс заболел лихорадкой, вскоре положившей конец его жизни; это произошло после того, как он составил завещание, которым передавал своей сестре все свое имущество, а свои часы и инструменты оставлял мне в память нашей дружбы.

Этот прискорбный случай исполнил меня глубокой скорби тем более еще и потому, что отныне на борту не оставалось никого, с кем я мог бы поделиться своими заботами, или кто мог бы мне дать совет и меня утешить. Крэмпли не только не раскаялся в своей жестокости при известии о смерти Томлинса, но и самым возмутительным образом оскорбил его память, утверждая, будто тот отравился из боязни предстать перед военным судом по обвинению в мятеже; и по этой-то причине он не разрешил, прежде чем бросили за борт покойного Томлинса, отслужить заупокойную службу по нем.

Только мысль о близком освобождении помогала мне сносить грубые притеснения этого турецкого паши, который, из-за одного только стремления мне досадить, выразил желание, чтобы мои сотрапезники исключили меня из своего общества. Как только он на это намекнул, они тотчас же пошли ему навстречу, и я вынужден был есть в одиночестве в течение всего периода, оставшегося до конца нашего перехода, который, впрочем, скоро должен былзавершиться.

Мы шли уже семь недель, когда канонир заявил капитану, что, по его подсчетам, нам надо сделать промеры и тот должен распорядиться о том, чтобы бросили лот. Крэмпли поклялся, что канонир ничего не понимает в вождении корабля, так как до промеров еще осталась сотня лиг и посему он не станет возиться с лотом. В соответствии с этим мы шли, не убавляя парусов, еще день и ночь, хотя канонир утверждал, что видит огни Сайли{63} и наутро запротестовал по всей форме против поведения капитана, за что и был арестован. В течение дня мы не видели земли, и это обстоятельство столь вскружило голову Крэмпли, что он не помышлял о промерах.

Но в три часа ночи корабль наскочил на мель и крепко засел на песчаной косе. Это происшествие взбудоражило всю команду. Немедленно спустили шлюпку, но мы не знали, где берег, и должны были ждать рассвета. А в это время ветер усилился, и волны начали бить о шлюп с такой силой, что угрожали разнести его в щепы. Канонира освободили и спросили его мнения; он посоветовал капитану срубить мачту, чтобы облегчить судно; но это делу не помогло: матросы, видя, что положение отчаянное, по обычаю, разбили сундучки офицеров, переоделись в их костюмы, распили без церемоний их вино, и пьяное бесчинство началось.

В разгар этого буйства я спустился вниз, чтобы спасти свои пожитки, и обнаружил, что помощник плотника разбивает топором каюту казначея, преспокойно при этом посвистывая. Когда я спросил его, зачем он это делает, он хладнокровно ответил:

— А я хотел только попробовать ром казначея, больше ничего.

В этот момент появился казначей и, увидев свое добро в опасности, горько пожаловался на несправедливость и спросил парня, зачем ему нужно спиртное, когда через несколько минут он отправится на тот свет.

— Эх, была не была! — сказал грабитель. — Будем жить, пока можно!

— Ах ты, жалкий негодяй! — вскричал казначей. — Какова будет твоя участь на том свете, если ты помрешь грабителем!

— Должно быть, попаду в ад, — невозмутимо ответил тот, а казначей упал на колени, умоляя господа о том, чтобы мы не все погибли из-за одного Ионы{64}. Пока шла эта беседа, я облачился в лучший свой костюм, прицепил тесак, заткнул за пояс заряженные пистолеты, захватил с собой все, что было можно, и поднялся на палубу, замыслив воспользоваться первым удобным случаем, чтобы достичь берега, который мы увидели на рассвете в трех милях впереди. Крэмпли, убедившись в тщетности своих попыток снять корабль с мели, порешил позаботиться о своем спасении и спустился в шлюпку, а как только он спустился, вся команда бросилась за ним и шлюпка неминуемо должна была опрокинуться, если бы не нашелся кто-то поумнее других и перерубил канат, после чего шлюпка отошла.

Прежде чем это произошло, я всячески пытался в нее попасть, но мне мешал капитан, столь жаждавший не впускать меня в шлюпку, что не обращал внимания на поведение других. Придя в ярость от такого бесчеловечного пристрастия и видя, что канат перерублен, я выхватил из-за пояса один из пистолетов и, взведя курок, поклялся застрелить каждого, кто преградит мне дуть. С этими словами я напряг все свои силы и прыгнул в шлюпку, содрав при этом прыжке кожу с голеней. Падая, я случайно опрокинул Крэмпли, который, поднявшись, хлопнул меня несколько раз кортиком и приказал матросам швырнуть меня за борт, но они были слишком поглощены собственной своей безопасностью и не обратили на это внимания.

Хотя лодка была сильно перегружена, а море вздымалось весьма угрожающе, мы ухищрились добраться до суши через час после того, как расстались сошлюпом. Как только я ступил на terra firma[61], мое негодование, столь долго во мне клокотавшее против Крэмпли, прорвалось наружу, и я немедленно вызвал его на поединок, предлагая ему выбрать один из моих пистолетов. Он схватилодин из них без всяких проволочек и, прежде чем я успел взвести курок на другом, выстрелил в упор мне в лицо и отбросил пистолет.

Меня оглушило, и, вообразив, что пуля попала мне в мозг, я разрядил свой пистолет как можно скорей, чтобы не умереть неотмщенным; затем налетел на своего врага, выбил ему несколько передних зубов рукояткой пистолета и прикончил бы его этим оружием, если бы он не вырвался и не схватил свой кортик, который отдал своему слуге, когда брал пистолет. Увидев его вооруженным, я выхватил тесак, швырнул пистолет ему в голову и, в припадке бешенства схватившись с ним, всадил мое оружие ему в рот, разорвав его до уха. То ли его привела в замешательство острая боль от раны, то ли он пошатнулся на неровной почве — я не знаю, но он отступил на несколько шагов; я наступал и одним ударом порвал сухожилие на тыльной стороне его руки, после чего он выронил кортик и остался беззащитным. Не знаю, на какую жестокость вдохновила бы меня ярость, если бы в тот момент я не рухнул на землю от удара по затылку, лишившего меня сознания. В течение некоторого времени я пребывал в этом жалком состоянии, беспомощный, во власти разъяренного варвара и его алчной бесчеловечной команды; возник ли между ними спор, пока я находился в беспамятстве, не берусь утверждать; но в одном отношении они были единодушны и действовали ловко и быстро; когда я обрел способность соображать, я обнаружил, что нахожусь один, в пустынном месте, и лишился костюма, денег, часов, пряжек, а также и других вещей за исключением башмаков, чулков, штанов и рубашки. Какое это было открытие для меня, только час назад имевшего наличными шестьдесят гиней! Я проклял день своего рождения, родителей, меня породивших, море, которое меня не поглотило, кинжал врага, не нашедший пути к моему сердцу, злодейство тех, кто бросил меня в таком тяжелом положении, и в припадке отчаяния порешил лежать там, где был, пока не погибну.

Глава XXXVIII

Я встаю и пробираюсь в амбар, где подвергаюсь опасности погибнуть от рук испуганных поселян. — Их жестокость. — Мне приходит на помощь женщина, слывущая колдуньей — Ее история. — Ее совет. — Она рекомендует меня лакеем к незамужней леди, чей нрав она описывает

Но пока я лежал, погруженный в раздумье, порывы отчаяния незаметно утихли; мое положение представилось мне совсем в другом свете, не так, как видел я его вначале, и в результате моих размышлений я решил встать, если хватит сил, и добраться до ближайшего населенного места, где мне оказали бы помощь. Не без труда я поднялся на ноги и, ощупав себя, убедился, что не получил никаких иных повреждений, кроме двух ран в голову, спереди и сзади, по видимому от ударов одним и тем же оружием, а именно рукояткой пистолета. Я бросил взгляд в сторону моря, но не увидел никаких признаков корабля, а потому и заключил, что он разбит в щепы и все остававшиеся на нем погибли.

Но канонир, как узнал я впоследствии, наделенный большей смекалкой, чем Крэмпли, сообразив, что тот покинул судно в начале прилива и что оно может сойти с мели, когда прилив достигнет высшей точки, не спешил добираться до берега, а оставался на палубе, надеясь благополучно ввести корабль в какую-нибудь гавань, после того как командир его покинет; за такую услугу он, несомненно, надеялся получить щедрое вознаграждение. Этот план он и привел в исполнение, а Адмиралтейство посулило ему всякие блага за спасение корабля его величества; но я так и не слыхал о том, чтобы он пожал плоды своих ожиданий.

Что до меня, то я побрел к замеченному мною маленькому коттеджу и по дороге подобрал старую матросскую куртку, которую, должно быть, бросил вор, переодевшийся в мое платье; это было весьма ценным приобретением для меня, почти окоченевшего от холода. Поэтому я надел ее, а когда согрелся, раны мои, переставшие кровоточить, снова открылись; и вот, чувствуя крайнее изнеможение, я уже готов был лечь посреди поля, как вдруг увидел в нескольких шагах по левую руку от меня амбар, куда мне и удалось кое-как дотащиться; найдя дверь открытой, я вошел, но никого внутри не обнаружил; однако я повалился на охапку соломы в надежде, что скоро кто-нибудь придет мне на помощь.

Я пролежал всего несколько минут, когда в амбар вошел крестьянин с вилами в руке, которые собирался воткнуть в солому, где я притаился, и он, по всей вероятности, прикончил бы меня, если бы я не издал отчаянный стон после безуспешных попыток заговорить. Этот горестный звук испугал деревенщину, который попятился и, обнаружив окровавленное тело, остановился, дрожа и выставив перед собой вилы — волосы его стояли дыбом, глаза были вытаращены, ноздри раздуты, а рот разинут. В другое время меня оченьпозабавила бы эта фигура, остававшаяся в одном и том же положении почти десять минут; в течение этого времени я несколько раз тщетно пытался молить его о сострадании и помощи, но язык мне не повиновался, и из горла вырывались только стоны. Наконец появился старик, который, при виде остолбеневшего парня, воскликнул:

— Господи помилуй! Малого околдовали! Ты что, Дик, очумел, что ли?

Дик, не сводя глаз с устрашившего его предмета, ответил:

— Ох, отец, отец! Здесь или дьявол, или мертвое тело! Не знаю, что это, но оно ужасно стонет.

Отец, у которого зрение было слабое, достал очки и, нацепив их на нос, глянул на меня из-за плеча сына, но как только он меня увидел, его начало трясти еще больше, чем Дика, и он обратился ко мне заикаясь:

— Во имя отца, и сына, и святого духа, заклинаю тебя, если ты сатана, убирайся в Красное море, а если ты человек убитый, то так и скажи, чтобы тебя могли похоронить по-христиансюи!

Так как я не мог удовлетворить его просьбу, он повторил свое заклятье, но не добился успеха, и долгое время они пребывали в мучительном страхе. Наконец отец предложил сыну подойти ближе и получше разглядеть привидение, но Дик считал, что приблизиться ко мне должен отец, так как он уже старик, негодный для работы, и что если с ним приключится беда, потеря будет невелика, тогда как он, Дик, может спастись и еще пригодиться своим ближним. Этот разумный довод не произвел никакого действия на старца, по-прежнему прятавшегося от меня за спину Дика.

Тем временем я попытался поднять руку и подать сигнал бедствия, но у меня хватило сил только зашуршать соломой, и этот шорох столь испугал молодого крестьянина, что он бросился к двери и по дороге сшиб с ног отца. Старый джентльмен не терял времени на то, чтобы подняться, и очень быстро пополз задом, подобно крабу, пока не очутился за порогом, не переставая бормотать при этом заклинания. Я пришел в глубокое уныние, видя, что мне грозит опасность погибнуть из-за скудоумия и трусости этих невежд, и уже терял сознание, когда в амбар вошла старуха в сопровождении обоих беглецов и бесстрашно приблизилась к тому месту, где я лежал, со словами:

— Если это дьявол, я его не боюсь, а если мертвец, он не может причинить нам зло!

Увидав, в каком положении я нахожусь, она воскликнула:

— Никакого дьявола тут нет, разве что он засел в ваших дурацких башках! Это какой-то жалкий бедняк, истекающий кровью, и если он помрет, нам придется поиздержаться на похороны. А стало быть, ты, Дик, притащи старую тачку, положи его туда и отвези к задней двери хозяина Ходжа… Он побогаче нас и может выложить денежки на бедного бродягу. Ее совет был принят и немедленно приведен в исполнение. Меня отвезли к двери другого фермера, где и вывалили, как кучу навоза, и я, несомненно, достался бы на съедение свиньям, если бы мои стоны не всполошили обитателей дома и кое-кто из них не вышел и не увидел меня. Но Ходж походил скорее на иудея, чем на доброго самаритянина, и приказал перенести меня к дому священника, который обязан был не только проповедывать милосердие, но и показывать его на деле; при этом он заметил, что хватит с него, Ходжа, платить свою долю на содержание бедных принадлежащих к его приходу. Когда меня положили у ворот священника, тот пришел в страшный гнев и пригрозил отлучить от церкви и того, кто послал, и тех, кто принес меня, если они не перенесут меня немедленно в другое место.

К тому времени я от изнеможения лишился чувств и впоследствии узнал, что меня таскали от двери к двери по всей деревне, и ни у кого нехватило добросердечия оказать мне хоть какую-нибудь помощь, пока о моей беде не услыхала одна старуха, слывущая в округе колдуньей, которая приняла меня к себе в дом и, перевязав мои раны, привела в чувство каким-то снадобьем собственного приготовления.

Эта почтенная женщина ходила за мной очень заботливо и внимательно, а когда силы начали возвращаться ко мне, пожелала узнать все подробности постигшего меня бедствия.

Я не мог не уважить просьбы той, что спасла мне жизнь, а потому и поведал ей обо всех моих приключениях, ничего не преувеличивая и ни о чем не умалчивая. Она была, казалось, удивлена перенесенными мною ударами судьбы и на основании моих страданий сделала благоприятное предсказание касательно моего будущего; затем с таким жаром и с такой рассудительностью стала восхвалять превратности жизни, что показала себя в моих глазах особой, знававшей лучшие дни, и я возгорелся желанием услышать ее историю. Она догадалась об этом по нескольким сорвавшимся у меня словам и с улыбкой сказала, что в жизни ее не было ничего занимательного или необычайного; однако она готова рассказать мне о ней в благодарность за оказанное мною доверие.

— Незачем называть имена моих родителей, — начала она, — которые умерли много лет назад; достаточно будет поведать вам, что они были богаты и не имели других детей, кроме меня. Поэтому я почиталась наследницей большого состояния, вследствие чего мне надоедали искатели моей руки. Среди моих многочисленных поклонников был один молодой джентльмен, не обладавший никакими средствами и полагавшийся только на свои успехи по службе в армии, где он имел в ту пору чин лейтенанта. Во мне зародилось нежное чувство к этому обходительному офицеру, которое в короткое время разгорелось в пылкую страсть; не останавливаясь на мелких подробностях, скажу только, что я тайно связала себя с ним узами брака. Мы недолго наслаждались обществом друг друга, встречаясь украдкой, как вдруг он получил приказ отправиться со своим полком во Фландрию; но перед его отъездом мы договорились, что он в письме объявит моему отцу о нашем браке и будет молить его о прощении за содеянное нами без его одобрения. Он написал отцу, когда я гостила у друзей, а в то время, как я собиралась вернуться домой, пришло письмо от отца, извещавшего меня, что раз я поступила, как непочтительная и недостойная дочь, выйдя замуж за нищего без его ведома и согласия, и тем самым навлекла позор на его семью и обманула его надежды, — он от меня отрекается, предоставляя меня уготованной мне жалкой участи и запрещает впредь переступать порог его дома. Этот суровый приговор был скреплен моей матерью, которая сообщала, что вполне разделяет чувства моего отца и предлагает мне избавить себя от труда прибегать к мольбам, ибо ее решение непреклонно. Пораженная, как громом, своим несчастьем, я послала за каретой и поехала к моему мужу, которого застала ожидающим результатов своего письма. Хотя он легко мог угадать по моему лицу, к чему привела его декларация, он с большим спокойствием прочитал полученное мною послание и с нежной улыбкой, которой мне никогда не забыть, обнял меня, сказав: «Мне кажется, что достойная леди, ваша матушка, могла бы избавить себя от труда делать эту приписку. Ну, что ж, милая моя Бетти, придется вам отложить всякое помышление о собственной карете, пока я не получу командования полком!» Такое хладнокровие не только помогло мне перенести перемену фортуны, но в то же время усилило мою любовь к нему, убедив меня в том, что он женился на мне, не преследуя никаких корыстных целей. На следующий день я поселилась с женой другого офицера, давнишнего друга и конфидента моего мужа, в деревне неподалеку от Лондона, где онитрогательно распрощались с нами, уехали во Фландрию и были там убиты друг возле друга. Зачем докучать вам описанием нашей неизъяснимой скорби при роковом известии об этом событии, при воспоминании о котором старческие мои глаза и ныне увлажняются слезой! Когда наша печаль немного утихла мой рассудок пришел на помощь, мы убедились, что всеми покинуты и нам грозит опасность погибнуть от нищеты; тогда мы подали прошение о пенсии и были занесены в списки. Поклявшись в вечной дружбе, мы продали наши драгоценности и лишние платья, удалились в это местечко, находящееся в графстве Сассекс, и купили этот домик, где и прожили много лет в уединении, предаваясь нашей скорби, пока небу не угодно было отозвать два года назад мою подругу. С той поры я влачу жалкое существование в ожидании скорого освобождения, которое, как я надеюсь, принесет мне вечную награду за все мои страдания.

А теперь, — продолжала она, — я должна поведать вам, какая молва ходит обо мне среди моих соседей. Речи мои, непохожие на разговоры обитателей этой деревни, уединенный образ жизни, уменье излечивать болезни, приобретенное благодаря чтению книг с тех пор, как я поселилась здесь, и, наконец, мой преклонный возраст — все это побудило простой народ смотреть на меня, как на какое-то сверхъестественное существо, и теперь меня считают колдуньей. Приходский священник, с которым я не слишком старалась поддерживать знакомство, был обижен моим, неуважительным по его мнению, отношением и немало способствовал укреплению такого суждения, распространяя мне во вред разные слухи среди простолюдинов, возмущенных также и тем, что я держу у себя эту бедную тигровую кошку с ошейником, любимицу моей покойной подруги. Столько было простодушия, невинности, рассудительности и доброты в речах и поведении этой почтенной особы, что я исполнился к ней сыновнего уважения и попросил у нее совета, как держать мне себя в будущем, когда я получу возможность действовать. Она отговорила меня от задуманного мною плана ехать в Лондон, где я надеялся получить обратно свои пожитки и жалованье, вернувшись на корабль, который, как прочитал я в газете, благополучно достиг к тому времени Темзы.

— Вам грозит опасность, — сказала она, — что с вами поступят не только, как с дезертиром, покинувшим судно, но и как с мятежником, покусившимся на жизнь своего командира, и вы еще меньше будете защищены от его злобной мстительности.

Затем она обещала рекомендовать меня в качестве слуги одной из своих знакомых, незамужней леди, которая жила в этом краю вместе со своим племянником, весьма богатым молодым любителем охоты на лисиц, где я буду жить в полном благополучии, если свыкнусь с нравом и привычками моей хозяйки, склонной к причудам и странностям. Но прежде всего она советовала мне скрыть мою историю, разоблачение коей может в значительной мере отравить мое существование, ибо большинство знатных людей придерживается правила не принимать в семью в качестве домашнего слуги джентльмена, впавшего в нужду, из опасения, как бы он не оказался гордым, ленивым и дерзким.

Мне поневоле пришлось принять это незавидное предложение, так как положение мое было отчаянное, и через несколько дней я поступил в услужение к этой леди в качестве ее лакея. Моя хозяйка представила меня как молодого человека, против своей воли посланного родственниками на морскую службу и потерпевшего кораблекрушение, которое столь усилило его отвращение к такому образу жизни, что он предпочитает служить на суше, только бы не итти на какой бы то ни было корабль. Прежде чем я поступил на новое мое место, она вкратце описала характер моей госпожи, чтобы мне легче было приноровиться к ней.

— Эта леди, — сказала она, — старая дева лет сорока, примечательная не столько своею красотой, сколько ученостью и изящным вкусом, прославившими ее по всей округе. Она знаток искусств и столь рьяно занимается наукой, что пренебрегает своею внешностью, доходя даже до неряшливости; это пренебрежение, а также ее презрение к мужскому полу нимало не беспокоит ее племянника, так как ему, благодаря этому, должно быть, удастся сохранить в семье ее значительное состояние. Вот почему он разрешает ей жить по ее желанию, надо сказать своеобычно, и исполняет все ее сумасбродные причуды. У нее отдельная половина дома, состоящая из столовой, спальни и кабинета. Она держит особую кухарку, горничную и лакея и редко садится за стол или встречается с кем-либо из членов семейства, за — исключением племянницы, очаровательной девушки, которая частенько потакает своей тетке во вред собственному здоровью, просиживая с ней ночи напролет, так как ваша хозяйка слишком большой философ, чтобы признавать обычаи света, и никогда не спит и не ест, как все прочие люди. Не говоря о других странных ее понятиях, она исповедывает учение розенкрейцеров{65} и верит, что земля, воздух и море населены невидимыми существами, с которыми род человеческий может вступать в общение и близкие сношения, при одном простом условии — соблюдать целомудрие. Надеясь и сама завязать когда-нибудь такого рода знакомство, она, едва услыхав обо мне и моей кошке, посетила меня с целью, как призналась она впоследствии, познакомиться с моим злым духом, и была очень огорчена, разочаровавшись в своих ожиданиях. Такой фантастический склад ума как бы отрезал ее от мира, она не может обращать внимание на повседневные явления и потому частенько бывает так рассеянна, что совершает весьма странные промахи и несуразные поступки, которые вам надлежит исправлять и заглаживать, как вам подскажет ваше собственное разумение.

Глава XXXIX

Прием, оказанный мне этой леди — Я влюбляюсь в Нарциссу — Сообщаю подробности моих последних злоключений — Завоевываю расположение моей хозяйки — Описание молодого сквайра — Я узнаю новые подробности о положении Нарциссы — Загораюсь смертельной ненавистью к сэру Тимоти — Знакомлюсь с библиотекой и сочинениями миледи. — Ее сумасбродное поведение

Набравшись этих полезных сведений, я отправился в дом, где она проживала, и был введен горничной к миледи, которая до сей поры меня еще не видела. Она сидела в своем кабинете, опустив одну ногу на пол, а другую положив на высокий табурет, стоявший на некотором расстоянии от ее стула; рыжеватые пряди волос свисали в беспорядке, которого не назовешь красивым, с головы, не прикрытой чепчиком, чтобы удобнее было почесывать ее одной рукой в то время, как в другой она держала огрызок пера. Лоб у нее был высокий иморщинистый; глаза большие, серые и выпуклые; нос длинный, острый, орлиный; весьма вместительный рот, лицо худое и веснущатое, а подбородок заострен, как сапожный нож; на верхней губе помещалось изрядное количество дешевого испанского табака, который, то и дело ссыпаясь, украшал ее шею, от природы не очень белую, а также и платье, висевшее на ней свободно, c небрежностью поистине поэтической, не скрывая белья, очень тонкого, но, по-видимому, не стиранного ни в какой воде, разве что в Кастальских струях{66}. Вокруг нее лежали груды книг, глобусы, квадранты, телескопы и другие научные приборы. Табакерка находилась справа от нее, слева лежал носовой платок, достаточно долгое время бывший в употреблении, а по обе стороны кресла стояли плевательницы.

Когда мы вошли, она пребывала в раздумье, и горничная не почла возможным ее тревожить, так что мы ждали несколько минут, оставаясь незамеченными, а она тем временем покусывала гусиное перо, меняла позу, корчила всевозможные гримасы и, наконец, с торжествующим видом продекламировала вслух:

«И боги отступают предо мной».

Запечатлев свое достижение на бумаге, она повернулась к двери и, увидев нас, воскликнула:

— Что такое?

— Вот этот молодой человек, — отвечала моя проводница, — которого миссис Сэджли рекомендовала вашему лордству в лакеи.

Услыхав такой ответ, она долго всматривалась в мое лицо, а затем осведомилась о моем имени, которое я нашел нужным скрыть, назвавшись Джоном Брауном. Окинув меня любопытным взглядом, она изрекла следующее:

— О! Да, припоминаю, ты потерпел кораблекрушение. Как ты добрался до берега — на спине кита или на спине дельфина?

На это я ответил, что добрался вплавь без всякой посторонней помощи. Тогда она пожелала узнать, бывал ли я когда-нибудь в Геллеспонте и плавал ли между Сестосом и Абидосом{67}. Я ответил отрицательно. Затем она приказала служанке заказать для меня новую ливрею и дать наставления касательно моей службы. При этом она плюнула в табакерку и вытерла нос вместо носового платка лежавшим на столе чепчиком.

Мы вернулись в кухню, где меня по-королевски угостили служанки, которые как будто соперничали друг с другом, оказывая мне знаки внимания, и от них я узнал, что обязанности мои заключаются в том, чтобы чистить ножи и вилки, накрывать на стол, прислуживать за столом, исполнять поручения и сопровождать миледи, когда она выезжает. В доме оказалась очень хорошая ливрея, принадлежавшая моему умершему предшественнику и пришедшаяся мне как раз впору, так что не было нужды прибегать к портному. Когда я облачился в новое платье, зазвонил колокольчик миледи, после чего я побежал наверх и застал ее важно прохаживающейся по комнате в одной рубашке и нижней юбке. Я, как и подобало, хотел немедленно удалиться, но она приказала мне войти и проветрить для нее чистую рубашку; когда я, без большой охоты исполнил это, она надела рубашку при мне, без всяких церемонии, и, право же, думаю я, пребывала все это время в неведении относительно моего пола, будучи целиком погружена в размышления.

Часа в четыре мне было приказано накрыть стол и доставить два прибора, предназначавшиеся, как я узнал, для моей хозяйки и ее племянницы, которой я еще не видел. Хотя я не очень искусно исполнял эту работу, но справился с нею неплохо для новичка, а когда обед был подан, я увидел хозяйку, приближающуюся в сопровождении молодой леди, которую буду пока называть Нарциссой.

Столько прелести было в лице и походке этого миловидного создания, что сердце мое пленилось с первого взгляда, и, пока продолжался обед, я не спускал с нее глаз. Ей было на вид лет семнадцать, рост высокий, фигура превосходная; волосы, ниспадающие локонами ее шею, словно выточенную из слоновой кости, черны, как смоль; изогнутые брови того же цвета; глаза проницательные, но ласковые; губы, сочностью и окраской напоминающие вишню; цвет лица чистый, нежный и здоровый; осанка благородная, естественная и изящная, и весь ее облик столь восхитителен, что ни один человек, наделенный чувствительностью, не мог созерцать ее, не восторгаясь, а восторгаясь, не полюбить до безумия! Я начал проклинать свое рабское положение, делавшее меня столь недостойным внимания этого обожаемого мной кумира! И тем не менее я благословлял судьбу, которая давала мне возможность ежедневно лицезреть такое совершенство! Когда она говорила, я внимал с радостью; когда же она обратилась ко мне, душа моя затрепетала от бурного восторга! Мне даже посчастливилось быть предметом их разговора: ибо Нарцисса, заметив меня, сказала своей тетке: — Вижу, что пришел ваш новый лакей. Затем, обратившись ко мне, спросила с неизъяснимым спокойствием, тот ли самый я человек, с которым столь жестоко обошлись грабители. Когда я ответил утвердительно на ее вопрос, она выразила желание узнать подробности моих приключений до кораблекрушения и Вслед за ним. После сего (по совету миссис Сэджли) я сообщил ей, что был отдан в ученье шкиперу судна против моего желания, и это судно пошло ко дну; что я и еще четверо, случайно находившиеся на палубе, кое-как добрались вплавь до берега, где мои товарищи, одолев меня, ограбили до нитки и покинули, почитая умершим от ран, нанесенных мне, пока я оборонялся. Затем я рассказал о том, как меня нашли в амбаре и как бесчеловечно обошлись со мной поселяне и священник; это описание, как заметил я, увлажнило слезой глаза прелестного создания! Когда я закончил свое повествование, моя хозяйка сказала:

— Ma foi! Le garcon est bien fait![62]

С этим мнением Нарцисса согласилась, присовокупив на том же языке похвалу моей понятливости, что весьма польстило моему тщеславию.

Разговор, коснувшись других предметов, перешел на молодого сквайра, о котором осведомилась миледи, именуя его дикарем, и узнала от своей племянницы, что он еще спит, отдыхая от утомительного кутежа прошлой ночи и набираясь сил и бодрости для предстоящей охоты на лисиц, назначенной на следующее утро в обществе сэра Тимоти Тикета, сквайра Бампера и многих других джентльменов такого же склада, вследствие чего на рассвете во всем доме будет шум и гам. Это была крайне неприятная новость для ученой леди, объявившей, что, ложась спать, она заткнет себе уши ватой и примет опиум с целью заснуть покрепче, чтобы эти «грубые люди» ее не потревожили и не расстроили.

По окончании их обеда я вместе с другими слугами уселся за наш обед в кухне, где узнал, что сэр Тимоти Тикет был богатым землевладельцем, жившим по соседству, которого брат Нарциссы прочил ей в мужья, обещая в то же время жениться на сестре сэра Тимоти, благодаря чему — ибо их состояние было примерно одинаково — молодые леди будут обеспечены, а братья их не станут от того беднее; но что обе леди не сочувствовали такому плану, так как они питали искреннее презрение к джентльменам, предназначенным благодаря такому соглашению им в мужья. Это сообщение вызвало во мне смертельную ненависть к сэру Тимоти, которого я почитал своим соперником и в глубине души проклинал за самонадеянность. Утром на рассвете, пробудившись от шума, поднятого охотниками и собаками, я встал с постели посмотреть на кавалькаду и увидел своего соперника, чьи достоинства, если исключить его богатство, показались мне недостаточно блестящими, чтобы вселить опасения касательно Нарциссы, которую, как льстил я себя надеждой, нельзя было покорить теми качествами, как внешними, так и душевными, которыми он располагал.

Мою хозяйку, несмотря на принятые ею меры предосторожности, столь обеспокоили гости ее племянника, что она не вставала до пяти часов дня, благодаря чему я имел возможность осмотреть на досуге ее библиотеку, а к такому осмотру меня упорно толкало любопытство. Здесь я нашел тысячу отрывков ее собственных стихов, состоявших из трех, четырех, десяти, двенадцати и двадцати строк на любые темы, начатых по вдохновению, но, за недостатком у нее и способностей и настойчивости, не принявших сколько-нибудь законченную форму. Самым же примечательным для поэтессы было отсутствие во всех ее произведениях малейшего упоминания о любви. Я нашел отрывки пяти трагедий, носивших заглавия: «Строгий философ», «Двойной убийца», «Святотатственный предатель», «Падение Люцифера» и «Последний день». Отсюда я заключил, что нрав у нее мрачный, а воображение пленяется ужасными образами.

В ее библиотеку входили произведения лучших английских историков, поэтов и философов, всех французских критиков и поэтов и несколько книг на итальянском языке, главным образом поэтических сочинений, возглавляемых Тассо и Ариосто, читанных ею неоднократно. Были здесь также классики в переводе на французский язык, но ни одной книги на латинском или греческом, и это обстоятельство указывало на ее незнание этих языков.

Внимательно обозрев ее собрание книг, я удалился и в обычный час хотел накрывать на стол, когда горничная сказала мне, что ее госпожа еще лежит в постели, так как утром ее крайне встревожил лай собак, вследствие чего ей чудится, будто она — заяц, окруженный охотниками, и на завтрак она попросила принести ей пожевать овощей. Когда я выразил удивление по поводу столь необъяснимой фантазии, горничная поведала мне, что миледи весьма склонна к подобным причудам: иной раз она начинает считать себя каким-нибудь животным, иногда — мебелью, и что во время таких воображаемых превращений весьма опасно приближаться к ней, в особенности когда она изображает зверя, так как недавно, разыгрывая роль кошки, она подскочила к горничной и ужасно расцарапала ей лицо; что несколько месяцев назад она предсказала великий пожар, который грозит вот-вот начаться и может быть потушен только ее мочой, которую она по этой причине так долго удерживала, что жизнь ее была в опасности, и ей пришлось бы умереть, если бы не придумали способа заставить ее помочиться: под окном ее спальни разложили костер и внушили ей, что дом объят пламенем, после чего она с величайшим спокойствием приказала принести все кадки и сосуды, какие только найдутся, чтобы наполнить их для спасения дома, и немедленно препроводила в один из них причину своей болезни. Узнал я также, что ничто так не споспешествует обретению ею рассудка, как музыка, к которой всегда в таких случаях прибегает Нарцисса, играющая на клавикордах, и к ней-то шла сейчас горничная, чтобы сообщить о болезненном состоянии ее тетки.

Как только она удалилась, звук колокольчика призвал меня в спальню миледи, где я застал ее сидящей прямо на полу, поджав ноги, совсем, как заяц, прислушивающийся к крикам преследователей. При моем появлении она в испуге вскочила и бросилась в другой конец комнаты, чтобы ускользнуть от меня, которого, несомненно, приняла за гончую, посягающую на ее жизнь. Видя ее крайнее смятение, я вышел и на лестнице встретил спускавшуюся вниз прелестную Нарциссу, которой и доложил о положении моей госпожи. Она не проронила ни слова, но с невыразимо чарующей улыбкой вошла в комнату своей тетки, и немного погодя мой слух был восхищен ее искусной игрой. Звукам инструмента сопутствовал ее голос, столь нежный и мелодический, что меня не удивила поразительная перемена, происшедшая в расположении духа моей хозяйки, которая вскоре обрела покой и рассудительность.

Примерно в семь часов вернулись охотники, а перед ними в качестве трофеев несли шкуры двух лисиц и одного барсука. Когда они уселись за обед — или за ужин — сэр Тимоти Тикет пожелал, чтобы Нарцисса почтила их своим присутствием за столом. Но в этой просьбе, вопреки угрозам и мольбам брата, она отказала, якобы потому, что должна ухаживать за своей расхворавшейся теткой, и я имел удовольствие видеть унижение моего соперника. Однако это разочарование не произвело на него сильного впечатления, так как он утешился бутылкой, к которой вся компания прибегала с таким усердием, что после оглушительного шума, вызванного хохотом, песнями, руганью, пляской и дракой, их всех разнесли по кроватям в бессознательном состоянии.

Поскольку мои обязанности не имели никакого касательства к сквайру и его семье, я вел довольно спокойную и приятную жизнь, ежедневно услаждаясь пьянящим напитком любви к Нарциссе, прелести которой с каждым днем все больше и больше пленяли мои взоры. Сколь ни было низко мое положение, я перестал замечать свое собственное ничтожество и даже возымел надежду когда-нибудь насладиться этим милым созданьем, чья приветливость весьма поощряла мои самонадеянные мечты.

Глава XL

Моя хозяйка удивлена моей ученостью. — Читает мне свои произведения. — Я знакомлю ее с некоторыми моими стихами. — Уязвлен ее холодной похвалой. — Нарцисса одобряет мое поведение. — Я невольно одерживаю победу над кухаркой и молочницей. — Их взаимная вражда и столкновения. — Ревность их любовников

В течение этого периода любви и спокойствия моя муза, так долго спавшая, пробудилась и произвела на свет несколько небольших произведений на тему моей любви. Но, поскольку я был весьма озабочен в сокрытии истинных моих чувств и моей личности, мне пришлось подавить свое желание услышать похвалу и ограничиться чтением их самому себе и своим собственным одобрением. Тем временем я стремился постепенно укрепляться в добром мнении обеих леди, и благодаря старательности, а также исполнительности преуспел в такой мере, что вскоре стал любимым слугой; весьма часто мне приходилось слышать упоминания обо мне на французском и итальянском языках, исходящие из уст предмета всех моих желаний, упоминания теплые и сделанные не без удивления, как о человеке столь похожем на джентльмена внешним видом и разговором, что она не может-де обходиться со мной, как с обыкновенным лакеем. Моя скромность и осторожность не могли долго сопротивляться таким восхитительным комплиментам.

Однажды, когда я прислуживал за обедом, мои госпожи заговорили о замысловатом отрывке из «Иерусалима» Тассо, поставившим в тупик их обеих; высказав немало неудовлетворительных догадок, моя хозяйка вытащила из кармана книгу, отыскала этот отрывок и несколько раз безуспешно его перечитала; отчаявшись, наконец, добраться до его смысла, она обратилась ко мне:

— Подойди-ка сюда, Бруно. Посмотрим, не придет ли фортуна нам на помощь. Я растолкую тебе то, что предшествует этому темному отрывку и что за ним следует, и объясню отдельные слова, чтобы ты мог сопоставить то и другое и добраться до смысла, который от нас ускользает.

Я был слишком тщеславен, чтобы упустить возможность выставить напоказ мои таланты, и, не колеблясь, прочел и объяснил затруднительное место к вящему удивлению их обеих. Лицо Нарциссы и прекрасная ее шейка порозовели, что я почел благоприятным предзнаменованием, а ее тетка, уставившись на меня с изумлением, воскликнула:

— Боже мой! Да кто же ты?

Я сказал, что слегка познакомился с итальянским языком во время моего путешествия через Пролив. Она покачала головой и заметила, что тот, кто слегка познакомился с языком, не сумел бы так читать. Затем она пожелала узнать, знаю ли я французский язык. На сей вопрос я ответил утвердительно. Она спросила, знаю ли я латынь и греческий. Я ответил:

— Немного.

— Ого! — продолжала она. — А философию и математику?

Я признался, что чуть-чуть и с ними знаком. Затем она продолжала допрос, не сводя с меня глаз. Я стал уже раскаиваться в своем тщеславии и, для того чтобы исправить свою ошибку, сказал, что нечего удивляться моему сносному образованию, ибо у меня на родине образование стоит так недорого, что у нас каждый крестьянин образован, но, надеюсь, мои познания мне не повредят в глазах ее милости. Ей угодно было ответить: «О, нет! Боже избави!» Но до конца обеда они обе держали себя крайне сдержанно.

Эта перемена меня очень обеспокоила, и я провел ночь без сна в печальных размышлениях о тщеславии молодых людей, внушающем им столько глупых поступков в несоответствии с их здравыми суждениями. Однако на следующий день, вместо того чтобы извлечь пользу из таких самообвинений, я еще больше уступил влечениям, с которыми пытался бороться, и, если бы фортуна не сдружилась со мной больше, чем могло ожидать благоразумие, ко мне бы стали относиться с заслуженной мной неприязнью.

После первого завтрака миледи, которая была настоящим писателем, приказала мне следовать за ней в кабинет, где сказала:

— Вы человек образованный и, значит, не лишены вкуса. Поэтому мне хотелось бы знать ваше мнение о небольшом поэтическом произведении, которое я недавно сочинила. Да будет вам известно, что я задумала трагедию, темой которой является убийство государя, когда тот молится перед алтарем. После свершения этого дела цареубийца, держа в руках окровавленный кинжал, обращается к народу с речью. Я уже сочинила эту речь, которая, как мне кажется, очень подходит герою. Вот она.

И, взяв листок бумаги, она прочла с большой выразительностью, сопровождая чтение жестами:

Король был слаб, его послал я в ад, Без гроба и без савана послал! Что для меня людской иль божий суд? Я одобренья жду, но своего! Грабеж, насилия мне по душе, Кровавая резня мой тешит взор, За волосы седые я тащу отца, И на копье вздымаю я дитя. Мой слух ласкают вопли матерей Я режу друга и врага, И боги отступают предо мной!

Хотя мне пришлось совершить великое насилие над своим умом, чтобы воздать хвалу сей ненатуральной напыщенной речи, все же я превознес ее как произведение, заслуживающее бессмертной славы, и умолял ее милость осчастливить мир плодами незаурядного таланта, которыми небеса наградили ее Она улыбалась с довольным видом и, вдохновленная фимиамом, прочитала мне все свои поэтические произведения, которые я восхвалял одно за другим столь же неискренне, как и первое. Насытившись моей лестью, которая, я надеюсь, оправдывалась моим положением, она не могла отказать мне в том, чтобы я заблистал в свою очередь, и, похвалив мою тонкую разборчивость и вкус, она заметила, что, без сомнения, я тоже сочиняю что-нибудь в этом духе и ей хотелось бы меня послушать. Это был соблазн, которому я не мог сопротивляться. Я сознался, что в бытность мою в колледже я написал несколько маленьких произведений по желанию друга, в ту пору влюбленного; и в ответ на просьбу миледи прочел ей следующие стихи, внушенные мне любовью к Нарциссе:

Целии, играющей на клавикордах и поющей

Прошлась перстами Сафо по струне, И сердце встрепенулось все в огне. И так была та песня хороша, Что истомилась пленная душа Но если бы владела дева той Тебе присущей нежной красотой, Твоим весельем, юностью твоей, Твоею властью чаровать людей, — Скорбь не точила б сердце, как недуг, У девы той, какую бросил друг, И голос никогда бы не стенал, И кровь ее не обагрила б скал.

Моя хозяйка прохладно похвалила стихосложение, которое, по ее словам, было достаточно изящным, но тема — недостойна пера истинного поэта. Я был крайне уязвлен ее равнодушием и взглянул на присоединившуюся тем временем к нам Нарциссу, ожидая ее одобрения; но та отказалась высказать свое суждение, ссылаясь на то, что не является судьей в сих вопросах, и таким образом я был вынужден уйти, разочарованный в своих надеждах, которые были, надо сказать, как всегда у меня, чересчур пылки.