Сказание о Волконских князьях

Пошел с Владиславом Андрей Липский, епископ луцкий, с ним иезуитов немалое число. А отец Владислава, король Сигизмунд, дал сыну войско с воеводою, старым гетманом Карлом Ходкеви-чем, который все дороги знал на Руси.

Стал Владислав на русском рубеже и сказал войску:

— Я иду на Москву во славу господа Бога моего и святой католической веры. Иду воздать благодарность великой Речи Посполитой, которая воспитала меня и теперь отправляет для воинской славы, расширения границ и завоевания северного государства!

И все многочисленное воинство заорало:

— Виват, Владислав, король Московский!

И, развернув знамя с московским гербом, двинулось вперед. По всей огромной границе покатились на Русь отряды шляхты и казаков, дабы своей доли добычи не упустить.

Русские воеводы не равны были друг другу: одни сдавались, другие бежали, побросав свои города, третьи бились насмерть.

Пришлось и Волконским вооружаться против крепкого неприятеля. На юго-западной границе пал в бою князь Григорий Федорович. На Северских засеках у границы украинской дрался в окружении славный воевода Федор Иванович Меринов. Не подвел в этот раз и Кривой Волконский, что служил у князя Дмитрия Михайловича Пожарского воеводой-товарищем[6]. Поразили князья четырех полковников, отбили шляхту от Калуги, Клина и Твери, укрепились в Боровске.

Но крепки были главные силы у Владислава. Он Дорогобуж и Вязьму без боя взял, русские полки в Можайск загнал. Затужили тут бояре и воеводы, призадумались: как неприятеля от Москвы отбивать, когда часть полков по границам скована, а большая часть в Можайске сидит! Послали можайцам на вызволение храброго князя Дмитрия Черкасского — пробился он в город большой кровью, сам ранен был, а назад выйти не смог.

Снова задумались царь с боярами и воеводами: как Москву защитить? Решили послать князя Волконского Кривого — он-де из Можайска конницу выведет и к Москве уйдет. В помощь его полкам дали храбрых татар Курмаш-мурзы Урусова и московских дворян-охотников. С теми-то охотниками и приехали к войску родича молодые князья Волконские.

Первый Федор Федоров, сын Меринов.

Второй брат его, Петр Федоров.

Третий сродственник их, Михаил Федоров.

Нашли они Григория Константиновича Кривого в глубокой задумчивости. Сидит воевода на пеньке, травинку грызет, в бороде пчелы лесные жужжат. Видят молодые князья — не отвечает воевода на их приветствия, прилегли на травку и стали ждать. Ввечеру очнулся князь Григорий Константинович, поглядел вокруг и говорит:

— Разумею я, как можайские конные полки к Москве вывести. Пошумит мурза Урусов с восхода солнца — туда хоругви Карлы Ходкевича и бросятся, наши же выходить будут от города на заход. Шум и суматоха будут великие, а и догадается гетман — ночью в ненастье конную шляхту не соберет, далеко она ускачет! Сам королевич стоит у Борисова, всю крепость шанцами[7] окопал, выбивает оттуда пехоту русскую, Богдана Лупандина с товарищами. Не хочу оставлять их на верную погибель, да не знаю, как вывести: туда ни один проходец[8] не пройдет!

— Не тужи, воевода, — сказал старший из молодых князей. — Что тут думать, мы проедем!

— Пропащая ты голова, князь Федор! — вскричал Волконский Кривой. — Мало мне от отца твоего укоризны… Теперь, случись что с тобой, Мерин меня сырым съест!

— Обойдется! — пообещали молодые князья. — Кроме нас, все равно ехать некому. Да и времени искать охотников нет.

Раскричался тогда Григорий Константинович, прогнал молодых князей с глаз долой. А рано поутру призвал их к себе говорить о деле. Условились они о сигналах и сборном месте. Князья с десятью товарищами поскакали к Борисову.

Едут они рощами зелеными, едут полями широкими. Над ними птицы посвистывают, под ними кони поигрывают, в солнечных лучах броня поблескивает. Все товарищи молодцы, как на подбор: кольчуги мелкие, шлемы с еловцами, перевязи бисером низаны. У князя Федора на плечах соболья шубка, малиновым шелком крытая. Росту князь был среднего, но казался высок, плечи имел широкие, в поясе тонок, волос русый, а борода черна, нос невелик и прям, глаза серые, острозрительные, на коне сидел как влитой, трепета и боязни никогда не знал.

Брат его, Петр Федоров, у матушки был любимый сын, лицом бел и румян, глядел добро и улыбчиво, коней любил крупных, а седла широкие, силу имел богатырскую, тело дородное, нрав мягкий и отходчивый, в первые не стремился, позади не плелся, в одеяниях и яствах непривередлив был, в бою за старшим братом неотлучно следовал.

Все товарищи у братьев были молоды и собой красны. Ехали они, глядя на зеленую листву и в небесну синь, мечтая о славе воинской. И, выезжая из-за рощи, от Борисова за версту услыхали перестук копыт, увидали отряд черных немецких драгун. Сами взлетели сабли из ножен и напустили кони вперед. Без звука полыхнули огнем карабины драгунские и вмиг сшиблись всадники. Запела, брызнула искрами оружейная сталь, шарахнулись кони вражеские мышастые, и пролетел русский отряд сквозь драгунскую роту в поле чистое.

А князь Федор Меринов на дыбы поднял коня, повернул его и поскакал во весь дух назад, ибо пали в поле трое дворян, пулями пробитые, среди них молодой Волконский князь Михаил. Нагнулся Федор Меринов с седла, одной рукой поднял родича с сырой земли мертвого: попала ему пуля свинцовая в левый глаз. Не хотел князь бросать Волконского врагам на добычу, повез его с собой, а Петр Федорович за спиной брата наскоки драгун отбивал.

Летят всадники галопом по полю к Борисову, и радуются немцы, что русские бегут прямо на лагерь королевича. Скачут Волконские с товарищами прямо на внешние ворота лагеря, сбивают грудью коней стражу, катится по пыльной дороге польская голова в блестящем шлеме — и вот уже проносятся русские меж шатрами, рубя и коля кого ни попадя. Вопль стоит в лагере королевича и пальба несусветная, не могут драгуны проехать сквозь набежавшие толпы, а Волконские перемахнули уже через окопы и уходят к крепости.

В изрытом поле под стенами падает запаленный конь Федора Меринова, и бежит он последние полтораста сажен пешим, неся на плечах тело Михайлово. Брошены со стен лестницы, прыгают в помощь удалые стрельцы борисовские. Князья Федор и Петр с четырьмя дворянами смотрят с крепостной стены, как на закатном солнце сверкает в польском лагере оружие и не могут успокоиться королевичевы воины после смелого русского прохода.

Ночью был дождь и сильный ветер. Не сверкали молнии, но гремела пальба на московской дороге и стремились через тьму конные польские полки к востоку от Можайска, ища место жестокой сечи. Столкнулась конница гетмана Ходкевича с кавалерией Владислава. Постреляв немного, узнали они друг друга и съехались. Выплыла из-за туч серебряная луна, а над Борисовом, там, откуда ушел Владислав, поднялось к небу пламя. Это вспыхнул оставленный русским гарнизоном город.

В ту же ночь неслышно вышла из Можайска конница Черкасского и Лыкова.

Главный воевода князь Дмитрий Михайлович Пожарский получил царскую награду, при ней приказ. Велено было ему спешить на Оку-реку и держать на переправах гетмана Конашевича Сагайдачного, спешащего на Москву в помощь королевичу. Не медлил гетман, тропя кровавую дорогу, зато Пожарский в пути заболел невзначай. Взял гетман Путивль, разорил Рыльск и Курск, в Ливнах город сжег и людей побил, взял и Елец и Лебедянь, ударил на Михайлов.

Пожарский отбыл от армии к Москве.

Поздно стал Григорий Волконский во главе полков и напрасно стремился остановить гетмана на Оке. С боями пришлось ему отступать к Коломне. Князья братья Федор и Петр, командуя арьергардом, не раз водили полки в сабельный напуск. Едва вырвались они из окружения и пришли в Коломну с полутора сотнями человек, большей частью раненых. Петр Волконский от контузии на правое ухо глох.

Служилые казаки взбунтовались, от Кривого Волконского ушли с шумом и боем. Опять пришлось русским отступать. Ускользнув от казачьих разъездов, привел Григорий Волконский полки в Москву. Вновь под стенами столицы решалась судьба страны.

СКАЗ О ВЕЛИКОМ СТРАХОВАНИИ МЕЖ МОСКОВСКИХ БОЯР И МУЖЕСТВЕННОМ ОПОЛЧЕНИИ ЖИТЕЛЕЙ

Не в добрый час входили истомленные боями ратники Волконского во врата Москвы. Черные вести носились по улицам, что прошел враг Звенигород и стал в Тушино беспрепятственно, а Сагайдачный раскинул таборы под монастырем Донским. Выведено было в поле царское воинство, и устрашилось, и бежало с позором!

Пригрозил Владислав царю Михаилу великой грозой, а боярам и всем служилым людям обещал на Московском царствии свою высокую милость. Ужаснулся народ московский новой боярской измены и чаял всего православия истребления, государства Русского конечной погибели.

Ехал князь Григорий Волконский с родичами в Кремль, и толпы волнующегося народа шли за воинами. Собрал царь Михаил во дворце большой совет, звал на него священный чин и бояр, да многие разбежались от страха по вотчинам, звал воевод, да у них в полках мало служилых осталось, ибо дворяне, стрельцы и казаки, видя такое бедство, с Москвы побежали. Посланы были грамоты в русские города: в Ярославль, в Нижний и другие — но далеко была помощь, а враг под стенами.

Вышел молодой царь Михаил в Золотой палате на царскую степень и взмолился ко всему синклиту[9], обещая против королевича Владислава и его ратников стоять, сколько милосердный Бог помощи подаст.

— И вы бы, — сказал он митрополитам, боярам и воеводам, — за православную веру и за меня, государя, в осаде сидели, а на королевичеву прелесть не покушались!

Смутились бояре. Выступили вперед несколько воевод с князем Григорием Константиновичем и прорекли:

— Сидеть в осаде будем безо всякого сумнения. Будем и биться до смерти! А кто усомнился — пускай выйдет на Красное крыльцо и народу о том скажет.

Глянули бояре в резные окошечки на толпы народные, и проняла их дрожь, и не решился никто возражать воеводам. Только взроптали между собой, что Кривой, мол, доверия их не оправдал.

Препоясался московский народ на брань и начал готовиться к смертному бою, оружия же имел мало. Не были разоренные в Смуту царские кладовые пополнены, были погреба многих бояр и дворян крепко заперты. Брали храбрые то, что нашли в домах своих, и шли на стены. А трусливые собирали пожитки и бежали с Москвы в разные стороны.

А тем временем королевич Владислав, гетманы и полковники стали готовить войска на штурм, решив взять Москву и Россию всю под ноги панские положить.

Съехались князья Волконские в доме Федора Ивановича Мерина, к жене его, княгине Марфе Владимировне. Сурово встретила их княгиня, не знавшая, жив ли муж, на дальней границе сражавшийся. Немало укоризн изрекла она сыновьям, что пришли к Москве в разбитых полках, Григорию Кривому даже слова не вымолвила. Укорила Марфа Владимировна и старого князя Богдана Федоровича с молодым сыном Василием. Опустили головы, устыдившись, Иван Михайлович Жмуркин, Федор Федорович Шериха, Иван да Семен Чермные. Каждому Волконскому воспомянула Марфа предков его, что пострадали славно за землю Святорусскую, а ныне не могут на небесах святым подвижникам в глаза глянуть и стыдом за потомство свое паче лютой адовой муки страждут.

— Пойдите, — сказала княгиня, — с Богом и либо возвращайтесь с победой, либо умрите со славой. Не было у ваших прародителей обычая бегством спасаться, ни же поклоняться врагу. Лучше всем нам, матерям вашим и женам, умереть, чем принять в объятия свои бегуна перед врагом. Мертвые срама не имут. Если же уступите хоть на пядь — позор примет навеки Волконских род!

— Ладно вам, маменька, — ответил на этот наказ старший сын. — Повелели бы лучше столы накрыть.

— Все исполним, государыня матушка, и вернемся к вам вскорости, — поклонился княгине княжич Петр Федорович. За ним и другие Волконские поклонились княгине и из рук ее приняли дорогое фамильное оружие. Дала Марфа Владимировна родичам боевых коней, дала им под начал храбрых московских ополченцев, проводила за ворота и горько заплакала.

Стоял тогда плач и стон по всей Москве, ибо близок был с неприятелем смертный бой.

СКАЗ О СРАЖЕНИИ ЗА МОСКВУ

Спустилась ночь, и тьма объяла Вселенную, и полезли к стенам светлого града Москвы тьмочисленные полки врагов. Не пели трубы и не били литавры, не звенело оружие и не ржали кони в ночи. Лишь скрип кожаной сбруи и рыгание звучало в поле, да шелестел иезуитский шепот, да похрустывал пальцами от нетерпения королевич Владислав Сигизмундович. Подошли войска его к граду и бросились прытко на стены между Тверскими воротами и Петровскими, между Петровскими и Сретенскими. Грянули со стен самопалы, полетели вниз бочки смоляные горящие и жгуты соломенные, начался кровопролитный бой. Мало было людей у князей-родичей Григория Константиновича Волконского и Данилы Ивановича Мезецкого, мало было и порядка у полков вражеских. Лестницы у них оказались короткие. Не могли враги добраться до верха стен и гибли под камнями и бревнами.

Отступили враги, понеся большие потери.

Во второй раз полезли на стены, связав лестницы по две, да ломались они под тяжестью воинов. А люди Волконского и Мезецкого успевали бить и стрелять по лезущим, не давая на стену взойти и вручь схватиться. Не устрашились литовцы, с десяток охотников побежало к воротам, надеясь взорвать их петардами. Да все полегли: не дремал искушенный в осадах дьяк Семен Владимирович Головин со стрельцами.

Пришлось неприятелю отступить от этой стороны города с позором.

Сильно скучали во время боя Федор Меринов и иные Волконские с товарищами, всего 22 человека, стоя позади стен запасным конным отрядом. Стали они упрашивать своего родича Григория Кривого отпустить их к Арбатским воротам, где шел самый главный бой.

Наступлением на Арбатские ворота командовал князь Адам Новодворский, кавалер Мальтийского ордена, знаменитый на всю Европу храбрец. Его люди взорвали передний город, выбили москвичей из предместья. Русские воины под командой Никиты Васильевича Годунова с трудом держались на крепостной стене. Видя великие потери в войсках, Новодворский сам повел охотников к воротам, чтобы взорвать их мешками с порохом.

Под жестоким огнем добежал полководец до башни и среди пыли, взбиваемой пулями, стал засовывать под ворота петарду.

— Взорвет, чертов сын! — закричал Годунов, и шарахнулись стрельцы с Арбатских ворот. Но не растерялся Гаврила Леонтьев. Выхватил он у затинщика[10] саженную пищаль и стал ее наводить, приговаривая:

— До чего руки у этой шляхты длинные! Как чужое хотят заграбастать?

Вылетела из пищали свинцовая пулечка, не попала она в пороховой мешок, не попала в стальные латы, а отстрелила Новодворскому правую руку с фитилем огненным. Пошатнулся Адам Новодворский. Бросились шляхтичи к своему полковнику, вынесли на руках из-под выстрелов, закрывая собой от пуль. Мигом заложили ворота порохом, и ослепил всю Москву страшный взрыв.

Прискакали Волконские туда, когда воротины дубовые и решетки кованые с дымом и треском разлетелися, и враги уже орут клич боевой. Вылетели на них князья из развороченных Арбатских ворот, как черти из ада. Светились в огне пожара их яркие рубахи поверх брони, летали клинки в дыму как молнии. Валил за ними и весь здешний московский люд. В лютой ярости схлестнулись враги — и не устояли королевичевы воины.

Налетел на литовского ротмистра князь Федор Волконский Меринов и разрубил наполы с кирасою немецкою и седлом, стоптал аргамаком[11] лошадь вражескую и людей разбросал на стороны. Пошла по всему пригороду ратная потеха, многие показали искусство богатырское. Пехота копья побросала и гвоздила прикладами, конные скакали по проулочкам, ища противника.

Сшибся князь Иван Федорович Чермной-Волконский с драгунским поручиком Подбельским и плечо ему палашом рассек. Рубился Иван Михайлович Волконский-Жмуркин с самим князем Новоржевским, коня под ним зарубил и самого застрелил из пистолета. Бурей налетал на врага, размахивая дедовским мечом, Федор Федорович Волконский-Шериха, а скакавшие за ним следом кричали: «Поберегись!» — и шарахались храбрые шляхтичи к стенам, и пытались лезть в окна, и повисали трупием на заборах, ибо был Шериха в бою беспощаден, как лев.

Подобно коршуну вылетал из вражьей стаи пан Рожинский, охотник из гусарской хоругви, знаменитый сабельный боец. Убил он, словно играясь, старого князя Богдана Федоровича Волконского. Потом и сына его, князя Василия, вполсилы бившись, заколол и своих воинов теми победами приободрил. Но недолго радовался гусар в малиновой сбруе: уже пробивался к нему князь Петр Федорович, сокрушая встречных и поперечных вырванным из частокола бревном, ибо видел он издали гибель родичей. На миг явилось перед гусаром страшное в гневе лицо. Брызнули искры из панских глаз, и окончил он путь земной, расплющенный на своем седле.

Спрыгнув с коня, во главе пехоты очищал улицы князь Федор Федорович Меринов. Пули пистолетные прикипали к зерцалу[12] его, валилась шляхта как лес под булатным его палашом. Милостивой была судьба к князю Меринову. Не был ни ранен он, ни оцарапан оружием, только весь в синяках. К рассвету очистил он от врага предместье. Последние ратники королевича выбежали за дубовый тын прочь от города и рассказывали после всем желающим слушать, что напал на них немецкой пехоты полк.

СКАЗ ОБ ОТСТУПЛЕНИИ КОРОЛЕВИЧА, МИРНОМ ДОГОВОРЕ И ВОИНСКИХ ПРИУГОТОВЛЕНИЯХ

Полегли в сражении за Москву Владиславовы воины храбрейшие, а в совете начали громче всех кричать худейшие. Не ждали они жестоких боев, думали Россию даром взять, потому теперь обвиняли начальников и на гетмана Ходкевича поднимали мятеж. Возроптал на судьбу королевич Владислав, без московской добычи не мог он воинство содержать, принужден был назад идти.

Начали его послы с московскими съезжаться. Договорились пленных, что с самого московского разоренья в обоих государствах взяты, обменять. Говорили царские послы, что впредь Владислав на московский престол покушаться не должен, а Речи Посполитой послы сказали: «На то суд божий», — и от притязаний не отказались. За перемирие на 14 лет и 6 месяцев отдали бояре русские города с пушками, и запасами, и посадскими людьми, и уездными крестьянами: Смоленск, Белую, Дорогобуж, Рославль, Муромск, Чернигов, Стародуб, Попову Гору, Новгород Северский, Почеп, Трубчевск, Серпейск, Невль, Себеж, Красный и волость Велижскую — по городу на год мира с погоном. Вернулся на русскую сторону ростовский архиепископ Филарет Никитич, царский отец, и множество бояр из Польши выехало.

Вскоре Филарет стал патриархом, а точнее сказать — государем и самодержцем вместо сына. Был он роста и возраста среднего, Священное писание отчасти разумел, нравом — опальчив и мнителен, а властолюбив настолько, что сам царь его боялся. Милостивый к монахам, с опаской и недоверием относился Филарет к светским владыкам, которых часто заточал и томил наказаниями. Ученую мысль не терпел, споров не принимал. Однако жадностью не отличался.

Щедро розданы были награды за участие в борьбе с Владиславом. Чины и вотчины получили многие из Волконских князей, пятеро были посмертно пожалованы. Немногих обошла награда, по обыкновению — лучших. Чудом спасся и вернулся в Москву уже оплаканный женой Федор Иванович Мерин, израненный на многих боях. Он с Григорием Константиновичем Кривым счел, что обойден несправедливо. Но вся Москва праздновала мир, и князья радовались спасению России. Петр Федорович, хоть и не был пожалован, сказал родным, что его сам Бог пожаловал, и довольный вернулся к молодой жене княгине Марфе Петровне из рода Постниковых. Она была писаная красавица, на диво добронравная. Сама царица-инокиня, мать царя Михаила, одарила ее на свадьбу и благословила образом пречистыя Богородицы Умиления.

Один лишь Федор Федорович Волконский Меринов был недоволен перемирием и говорил своим:

— Зачем города отдали? Зачем христиан правоверных в клюв кровожадному орлу Речи Посполитой бросили?!

Князь весьма негодовал и грозил при случае посчитаться «с этим чертом Владиславом». На это даже Григорий Константинович потихоньку улыбнулся, а остальные родичи немало смеялись, позабыв на время про погибших и свои раны незажившие. А матушка его княгиня Марфа Владимировна, в сердце умилившись, сказала сурово: «Кто много говорит — мало делает». Тогда князь Федор перестал говорить о Владиславе и все больше молчал в собраниях.

А говорили тогда много, и год от года все больше. Говорило дворянство о смотрах и переписи всему войску российскому, по которой объявилось воинов 66 690 человек. Рассуждали о посылке Филаретом людей по разным странам — шведским, немецким, английским, французским и шотландским — собирать охотников на службу русскую, из которых 3800 человек рядовых уже прибыло, не считая офицеров. Рядили о русских полках строя иноземного: восьми солдатских, рейтарском и драгунском, числом общим в 18 тысяч.

Наблюдали Волконские со стороны, как Филарет давил страну податями и копил войска: уже стояло под ружьем по всей России 104 714 человек! Иноземного строя полки все были отлично вооружены. Солдаты получили форму и мушкеты, осадные латы и каски, шпаги и перевязи-бандалеры с бумажными патронами на крючках, драгуны — сабли и карабины, рейтары — стальные кирасы и шлемы, палаши и большие пистолеты в ольстрах[13]. Отборные дворянские полки сели в своей новой форме на свежих коней, учились конному строю и иноземным сигналам. Очень патриарх Филарет после плена-то западную воинскую науку зауважал!

Торопился Филарет, ибо в Речи Посполитой по смерти короля Сигизмунда поднялася смута и междоусобная брань разгорелась. Думалось патриарху и боярам, что теперь самое время за прежние поражения мстить и потерянные города назад отбирать. Для того избрали лучшее воинство числом 82 082 человека, все полки иноземного строя и отборную конницу. Победа виделась впереди легкая, и знать заняла все посты командные, а из Волконских князей ни один не то что в воеводы — и в головы[14] в тех отборных полках не попал. И так они выели придворным вельможам глаза былыми победами. Можно и без них обойтись.

СКАЗ О БОЯРСКИХ РАСПРЯХ, О НАЗНАЧЕНИИ ШЕИНА ГЛАВНОКОМАНДУЮЩИМ И ОБ УСПЕШНОМ НАЧАЛЕ ДВАЖДЫ КЛЯТВОПРЕСТУПНОГО ПОХОДА

Немалая пря возникла во дворце о том, кому стать победителем столь славного прежде и слабого ныне врага. Самого царя Михаила Федоровича в предводители пожелали вельможи. Однако в поход он не пошел. Потому-де, говорили в церквах, что был он мужем милостивым и кротким и крови не желал.

По долгом размышлении и шептании поставили во главе воинства князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасского и Бориса Михайловича Лыкова. Но рассорились меж собою князья. Донес Черкасский, что Лыков с ним в товарищах быть не хочет, говорит, будто им, князем Дмитрием, люди владеют, и обычай у него тяжел, и что он, Борис, перед князем Дмитрием стар, служит государю сорок лет, лет уж с тридцать ходит своим набатом[15]. За сим Лыков в бездельной гордости своей и упрямстве Черкасского бесчестил, 1200 рублей за бесчестье отдал и в поход не пошел.

Снова бояре во главе с Филаретом призадумались, какого бы главнокомандующего ухитриться назначить, чтобы всем вышел — и знатностью, и положением, и военным искусством, и чтобы при том никому не обидно было. И по рассуждении вручили власть над воинством Михаилу Борисовичу Шеину, знаменитому тем, что в Смуту оборонял Смоленск до последнего человека и в последней башне с последними людьми в плен взят был. Крепок был и товарищ его Артемий Измайлов, в Смуту храбро сражавшийся и на крымских рубежах отличавшийся неоднократно.

Девять месяцев оставалось до окончания перемирия, когда двинулась через западную границу тяжкая русская сила. Встала на Смоленской дороге пыль до небес от топота многочисленных полков, дрогнула на многие версты земля под станками ста пятидесяти восьми орудий, вытянулся на день пути длинный обоз с припасами.

На пригорке над дорогою, пропуская мимо себя войска, в окружении пышной свиты русских и иноземных военачальников, под огромным многометровым знаменем, гордо сидел на коне прославленный воевода Шеин, любуясь блеском новой стали и радугой не успевших потускнеть от пыли военных кафтанов в великом стройстве идущих полков. Тонули в приветственных криках повторяемые глашатаями слова приказа:

— Неправды польскому и литовскому государству отомстить, и города, на саблю супостатом взятые, по-прежнему к Московскому государству поворотить!

Лишь иногда тень пробегала по полускрытому наличником шлема лицу полководца, и немногие в молодой армии вспомнили бы ее причину. Ведь отпущенный некогда из темницы и плена Шеин целовал, крест королю и Речи Посполитой на том, что никогда более не будет против литвы и поляков стоять или зло на их государство умышлять. Боялись поляки мудрости и воинского умения Шеина. Ныне и эта клятва была преступлена.

Одновременно с главными полками перешли в наступление подчиненные Шеину воеводы на всем протяжении спорной границы. Захваченная врасплох шляхта бежала, позволяя жителям открывать ворота городов и приветствовать освободителей. Без кровопролития, как гнездо на руку, брал каждый из воевод предназначенный ему город.

Князь Гагарин освобождает Серпейск, голова Сухотин с полковником Лесли берут Дорогобуж, князь Прозоровский вступает в Белую. За три месяца возвращаются Руси пятнадцать потерянных ранее городов: Новгород Северский, Стародуб, Невль, Себеж, Красный, Трубчевск, Почеп, Велиж и другие. Православное население открывает ворота посадов в Полоцке, Друе, Батурине, Миргороде, Пропойске, Мстиславе, Кричеве. Главная армия без препон приступает к Смоленску.

Не теряя времени, войска Шеина блокируют город, возводят вокруг него осадные крепости, роют версты траншей, насыпают батареи. Мощная осадная артиллерия наносит городу огромный урон бомбами, пробивает во многих местах каменные стены. Удачными минными подкопами взрываются наиболее опасные башни и засыпаются рвы. После восьмимесячной осады и штурмовых работ главная цель наступления — Смоленск — готовится сдаться на милость победителя.

СКАЗ О ТОМ, КАК ВОЗМУТИЛАСЬ ВСЯ РЕЧЬ ПОСПОЛИТАЯ И ВСТАЛА ПОД ЗНАМЯ КОРОЛЯ ВЛАДИСЛАВА СИГИЗМУНДОВИЧА

И тогда начало сбываться издавна сказанное: клятвопреступлением не совершить доброго дела. Гневом исполнилась вся Речь Посполитая, узнав, что напали на нее через клятву, обманом. Пришло время шляхте и магнатам прекратить свары и распри. Избрали они на престол единодушно сына Сигизмундова королевича Владислава, старого Москвы ненавистника, испытанного в шведской и немецкой войне полководца.

Кликнул Владислав, надев корону, ветеранов Тридцатилетней войны из Курляндии и Пруссии, Литвы и всей Польши. Стал под его знамя мужественный полководец королевич Казимер. Привели рати Радзивиллы, канцлер литовский и гетман. Собрались полки польских гетманов, Коронного и польного. Съезжались по городкам панцирные хоругви[16] шляхты, шли к королю войска магнатов, а кто сам ехать не мог, посылал доброхотные деньги воинам на жалованье. Даже казаков, сильно шляхтою не любимых, призвали под королевское знамя. И в скором времени стала вокруг Владислава великая рать, готовая биться насмерть за русские земли с государством Московским.

СКАЗ О ВСТУПЛЕНИИ В ВОЙНУ ТАТАР И О РАЗГОВОРЕ КОРОЛЯ С КАНЦЛЕРОМ РАДЗИВИЛЛОМ О СРАВНИТЕЛЬНЫХ ДОСТОИНСТВАХ ЧЕСТИ И ВЫГОДЫ

Мало показалось этого воинства королевским советникам. Призвали они на помощь себе крымского воеводу Мумаран-Гирея, давнего Русской земли ненавистника и разорителя. Как голодные псы кинулись степные полчища на русские рубежи, пошла гулять кривая сабля по южным уездам. Рвался Мумаран-Гирей к самой Москве, мечтая повторить подвиг своего предка[17].

Узнали о том знатные дворяне в войске Шеина, побежали из полков по домам, спасать поместья свои и вотчины. Не осталось у Шеина конницы, кроме двух иноземных полков, нескольких сотен дворян да казаков. Перепугались в Москве патриарх Филарет Никитич с боярами, затрещали лбы толоконные, о спасении имуществ своих препираясь усиленно.

Тут-то и понадобились вновь князья Волконские. Князь Волконский Кривой копал в это время ров за Москвой-рекою, ставил вокруг посада крепость деревянную, чтобы в татарский набег людей укрыть. Встал на защиту города у Никитских ворот князь Иван Федорович Чермной Волконский, а подле него с полком — князь Иван же Федорович Волконский Лось.

Порубежные воеводы бились с Мумаран-Гиреем на засечных чертах и переправах, доезжали отряды его в поле, промышляли головами своими на шляхах. Удержали войну в заокских уездах храбрые воеводы, и среди них князья Волконские: Григорий Андреевич, Юрий Федорович, Петр Иванович Чермной и Федор Федорович — потомок Ивана Черного. Как вепрь, осаждаемый охотниками, завертелся Мумаран-Гирей в порубежной земле, не в силах насытить алчность, но сея разрушение и смерть.

Скоро уведали в Речи Посполитой о злодействах крымских, и пришел король Владислав в великий гнев на своих советников:

— Уместно ли исконных креста Христова врагов — басурман — на христианский народ натравливать?!

— Не спорю, — сказал королю канцлер Альбрехт Станислав Радзивилл рассудительно. — Не спорю, как это по-богословски и совместно ли с честью рыцарской поганцев напускать на христиан, но по земной политике вышло это очень хорошо…

СКАЗ О ТОМ, КАК В КРЕПОСТЬ БЕЛУЮ ПРИБЫЛ НОВЫЙ ВОЕВОДА

Многоснежной зимой 1633 года от Москвы через Волоколамск и Ржев следовал небольшой воинский обоз. Красноносые от морозца ратники укрывались в санях меховыми полстями и изредка совершали для согревания ног короткие пробежки. Конные, следовавшие обочь обоза, выглядели невоинственно: сложив на сани оружие, дворяне утопали в огромных тулупах, над поднятыми воротниками торчали суконные верхи шапок. Единственный сохранявший бравый вид всадник ехал впереди обоза или скакал вдоль саней в сверкающем шлеме-ерихонке, длинной кольчуге с наручами, подпоясанной алым кушаком, за который заткнуто было три турецких пистолета. Еще два больших рейтарских пистолета торчало из седельных ольстров. Длинная персидская сабля у колена и засапожный кинжал с бирюзовой рукоятью дополняли вооружение героя.

О том, что это герой, у встречных по деревням молодок и девок не было никаких сомнений. Тому порукой были пронзительные голубые глаза, изогнутые луком усы и курчавая бородка. Немаловажна была посадка в седле. Наконец — ах! — играющая на солнце изумрудным бархатом с золотыми травами соболья шубка спадала с левого плеча всадника и покрывала круп аргамака, какого можно увидеть разве что раз в год на большой дороге, а можно и не увидеть вовсе. Не удивительно, что вслед герою, отправляющемуся не иначе, как пленять самого иноземного царя, на всем протяжении пути летели тайные вздохи столь жаркие, что не сдерживай их уездные скромницы — растопились бы снега и обоз потонул в разверзшихся российских грязях.

Победительный взгляд князя Федора Федоровича Волконского Меринова (а это был, конечно, он) заметно тускнел по мере приближения к цели. Утонувший в снегах городок. Белая с бревенчатыми стенами и шестью рублеными башнями на берегу речки Обжи, выглядел уныло и запустело. Крепость и деревянный тын на окружавшем ее валу, казалось не чинились со времен обороны от поляков в 1618 году.