Пикассо и его женщины

* * *

Итак, в Риме темпераментный Пикассо впервые увидел голубоглазую, белокожую и стройную русскую балерину Ольгу Хохлову. Увидел… и остолбенел. «Выглядите потрясающе», — только и смог сказать он, и в глазах его Ольга прочла неподдельное восхищение.

Это было странно, ведь, по мнению некоторых его друзей, Ольгу никак нельзя было назвать личностью, внешне уж как-то особенно примечательной. А кое-кто даже считал ее откровенно бесцветной и скучной. Что это было? Субъективное мнение? Зависть? Да какая разница! Ведь ярких красок и темперамента хоть отбавляй было у самого Пикассо, а люди, составляющие пары, как известно, в идеале должны по всем параметрам дополнять друг друга до единицы.

Да, об Ольге Хохловой до поры до времени художник умалчивал, однако факт остается фактом: Пикассо много времени проводил с балетной труппой Дягилева, и когда он ее по-настоящему «увидел», то забыть уже не смог. Той же Гертруде Стайн некоторое время спустя он уже рассказывал: «Поглядела бы ты на ее гордую осанку и на поистине аристократическую неприступность».

Глава вторая

Пикассо влюбился

Пикассо весной 1917 года было 35 лет. В одной из очень хороших биографий Пикассо сказано:

«В жизни Пабло не бывало любовного простоя: одна женщина просто-напросто «вытесняла» в его душе другую, как шампанское — пробку, под напором естественного давления прожитых вместе лет. Процесс разрушения шел медленно или быстро, но неуклонно: пробка скисшего терпения ползла вверх. Давление повышалось. Ссоры с прежней подругой становились чаще, недовольство ее привычками росло… обвинения — зрели. А потом — бац! За десяток-другой минут бурного объяснения старой пробки как не бывало. Куда-то улетела, и черт ее знает — куда… Способность Пабло забывать была не менее удивительна, чем его способность многое помнить.

И вдруг бутылка каким-то чудом снова наполнена свежим вином чувств, оно отстаивается, созревает… Потом неожиданно, против всяких правил виноделия, скисает, бродит, и все начинается сначала…

И пока первая женщина еще удерживала свои позиции, деля с художником постель, Пикассо с увлечением назначал свидания другой, так что и временного зазора между его подружками не образовывалось. Конвейер, настоящий конвейер. Бывали случаи в жизни, когда ему доводилось делить время и постель между тремя женщинами (прошлой, настоящей и будущей), не считая “разовых” натурщиц. И что примечательно: не было ни одной, которая по мере сил не услуживала маэстро не только как любовница, но и как помощница, как полезный человек».

И что характерно, Пикассо никогда не мучился угрызениями совести при смене любовниц на этом своем конвейере. В этом смысле у него была своя теория, достойная эгоцентричного гения: прекрасных женщин следует носить на руках, но ни в коем случае нельзя позволять, чтобы они садились на шею.

* * *

Итак, 25 октября 1916 года Пикассо исполнилось 35, и, скорее всего, ему, как и многим мужчинам в этом возрасте, просто надоело, что называется, таскаться… То есть надоело вступать в случайные связи с легкодоступными натурщицами, со всякими там Габи Лепинасс и ей подобными. Ольга Хохлова по сравнению с ними была словно из другого мира. Она была очень приличная, и именно ее скромность и даже, можно сказать, обыденность показались Пикассо невероятной «экзотикой».

К тому же он уже порядком устал от бесконечных творческих терзаний и от внутреннего одиночества. В ту пору он был настороженным и сомневающимся, и ему необходим был оазис спокойствия, где он мог бы отдохнуть от горения страстей и решения самим же собой намеченных сверхзадач в живописи. Короче говоря, он увидел в Ольге этот самый оазис, а точнее — тихую гавань, где мог бы пристать для серьезного ремонта его летучий голландец.

Немаловажно было и то, что Ольга была русской, а Пикассо, великому революционеру в искусстве, вообще нравилось все русское. Как и многие иностранцы, он любил Ф.М. Достоевского и в каждой русской женщине видел Настасью Филипповну.

Знаменитый британский премьер-министр Уинстон Черчилль как-то очень образно сказал: «Для Запада Россия — это секрет, завернутый в загадку и упакованный в тайну».

В самом деле, это не просто эффектная фраза. Россия была для Пикассо именно загадкой. Жадно читая газеты, он внимательно следил за развитием там революционных событий. Видимо, и это придавало в его глазах русской балерине какой-то особый романтически-революционный флер. И в данном случае не имел совершенно никакого значения тот факт, что саму Ольгу (дочь полковника царской армии, если кто забыл. — С.Н.) революционные события на Родине пугали до отвращения. А вот Пикассо, известный революционер в искусстве, даже начал учить русский язык, перемежая нежные слова к своей избраннице пылкими лозунгами на тему «Долой самодержавие!»

* * *

Да ведь и вся атмосфера дягилевской труппы и его постановок отличалась какой-то особой революционностью. А Пикассо подружился с самим Дягилевым, с чутким ко всему новому Леоном Бакстом и с Игорем Стравинским, потрясшим его и своей манерой одеваться, как настоящий денди, и, что гораздо важнее, своей гениальной музыкой.

Раньше Пикассо упорно твердил, что презирает любую музыку, за исключением разве что испанского фламенко, но теперь он был потрясен балетом Стравинского «Весна священная». Соответственно, и Ольга казалась ему восхитительной славянской дикаркой, похожей на ту, что танцевала в вихре музыки Игоря Федоровича, кружась до изнеможения, чтобы пробудить весну… Теперь, отогревшись и оттаяв душой в цветущем Риме, он готов был восторженно закружиться вместе с ней.

Гораздо позднее Пикассо понял, что ничего «такого» в его избраннице не было. Но это случилось потом, а пока Ольга Хохлова в буквальном смысле пленила его. Слишком уж сильно она отличалась от прежних его подружек, раз за разом вытеснявших друг друга на его любовном конвейере. «В ней есть мудрость и спокойствие, — с удивлением и восторгом говорил он Игорю Стравинскому. — А это, если вдуматься, куда более редкий дар, чем умение танцевать».

Как мы уже говорили, Ольга была, что называется, из хорошей семьи и держала марку во всем, начиная от таланта в любое время выглядеть элегантно и стильно (она как-никак выросла в среде, где женщине полагалось знать толк в одежде) и заканчивая умением держать прямо спину. На улицах Рима многие обращали на нее внимание, и Пикассо тогда казалось, что Ол-га Кок-ло-ва (он так до конца и не выучился произносить ее русские имя и фамилию) не шла, а парила над бренной землей.

Но дочь полковника царской армии могла не только держать прямо спину, она умела не выставлять напоказ свои чувства. Воспитание сделало ее некоей «вещью в себе». Окружающие таких обычно называют скрытными девочками. Те же стандартно мыслящие окружающие к недостаткам Ольги относили и ее изрядный педантизм. Она и в самом деле была «аккуратисткой» во всем, постоянно следовала определенным установкам, укоренившимся в ней с детства.

А еще Ольга удивляла Пикассо своим немного старомодным, зато очень правильным французским языком, который совсем не портил ее легкий славянский акцент. Он восхищался ее манерой держаться без ненужного апломба и наигранного кокетства, чем, кстати, всегда отличались французские и итальянские танцовщицы. В Ольге, в отличие от них, все было полно достоинства, сдержанности и простоты. Сочетание это было чем-то новым для Пикассо, среди бывших любовниц которого никогда не водились не то что аристократки, но даже просто «порядочные девушки». И что характерно, чем наивнее и чище была восхитившая Пикассо женщина, тем охотнее он верил в ее «идеальность» и тем больше желал ее.

Волосы ее были затянуты на затылке в тугой пучок и заколоты шпильками из слоновой кости. И Пикассо все время хотелось вынуть их из ее прически и увидеть, как рассыплются по ее плечам эти роскошные волосы.

В этой женщине многое его волновало, даже завораживало. Он просто не мог перестать думать о ней. А как известно, когда сильное физическое влечение и идеализация «выступают в паре», жди неминуемого — последнего бессильного вздоха мудрости.

* * *

Сергей Дягилев, видя происходящее, мыслил категориями будущего своего балета. Он всегда умел добиваться творческих целей с помощью обстоятельств… весьма далеких от искусства. Для этого он, как паук, ткал свою паутину, пуская в ход как «негоции» (так он сам шутил, используя словечко гоголевского Манилова), так и тщательно продуманные интриги. Сейчас ему было крайне выгодно, чтобы отношения Ольги и Пабло оказались как можно прочнее и обрели какой-то статус. Ведь его балерина могла стать надежным «мостиком» к Пабло Пикассо, в таланте которого он был заинтересован.

Естественно, истинные расчеты Дягилева и в голову не могли прийти наивной Ольге Хохловой и тем более Пикассо, вечно обуреваемому страстями. А между тем причины для дягилевских «негоций» были весьма серьезны: речь шла о выживании всей труппы «Русского балета», и в этом гениальный антрепренер сделал ставку на Пикассо. И в Париже, и во всей Европе тот уже был широко известен, вошел в моду, знал многих нужных людей, но еще больше таких людей знало имя Пикассо. Заметим, что подобных «цепочек» в жизни С.П. Дягилева было немало: чего стоит, например, его подруга Мися Серт, за которой стояла великолепная и очень влиятельная Коко Шанель.

А в результате прекрасно умеющий играть на чужих слабостях Дягилев взял под свою «опеку» отношения пары Хохлова — Пикассо, как всегда, даже не спросив чьего-то на это согласия.

* * *

Как ни странно, на первых порах Ольга была достаточно сдержанна в общении, а вот Пикассо увлекся ею со всем присущим испанцам темпераментом. Он прекрасно понимал, что Ольга не годится на роль более привычной ему любовницы или содержанки, но и отступать он не собирался.

В Риме он встречался с Ольгой практически каждый день, совершая с ней длинные прогулки по этому прекрасному городу. Гуляя, они часто оставались наедине, но Ольга и не думала давать ему повод для полного сближения. Пикассо находился в растерянности: как завоевать эту женщину?

В одной из биографий Пикассо читаем:

«По всем законам любовных романов, в Ольге и Пабло проснулось огромное любопытство друг к другу.

Необыкновенная энергия, которая распирала Пикассо изнутри, стала для Ольги тем самым недостающим звеном. Он был экстравертом, она — интровертом. Он был напорист и импульсивен, она — застенчива и меланхолична. Он был атеистом, она — верующей. Она была белокожа, он — смугл, как просмоленный, с головы до пят. Она — аккуратна и педантична, он — неряшлив и сумбурен. Она ценила верность, семью, традиции, он терпеть не мог такие «буржуазные предрассудки и способы человеческого закабаления». Она любила классическую музыку, он ее не понимал. Список можно продолжить до бесконечности — от привычек до меню. Столь разных, да что там — диаметрально противоположных друг другу людей по характеру, воспитанию, языку, национальности, идеалам, не говоря о колоссальной разнице в сексуальном опыте и темпераменте, было трудно отыскать.

Но недаром говорят, что противоположности, крайности сходятся. Они с увлечением пустились в опасное путешествие по чудесной, коварной дороге из рая в ад.

Для Ольги художник, который был старше ее на десять лет, очень скоро стал символом мужественности и жизненного опыта, проводником в мир живописи, способом познания незнакомых вещей и пробудил в ней искушение сделаться музой и верной спутницей таланта, быть может, гения. А в Пабло — в этом можно не сомневаться — Ольга в первую очередь разбудила чувственность, мужской интерес, замешенный на удивлении».

И вот наступил момент, когда он объяснился. Однако Ольга как бы и не отреагировала на это. Во всяком случае, она не кинулась сломя голову в постель художника, как это делали другие. Она вообще не спешила отвечать на его любовь, хотя, без сомнения, Пикассо ей понравился. Просто не мог не понравиться, ведь в нем были какие-то особые магнетизм и страстность, чувствовался полыхающий внутренний огонь, который делал взгляд его черных глаз таким, что его друг Жан Кокто утверждал, что они «заряжены электричеством».

Он ведь даже ходил так, что с первого взгляда производил впечатление сильного и дерзкого человека. Эту свою походочку он выработал еще во времена завоевания Монмартра, когда в компании приятелей-художников он прохаживался по улице Равиньян: грудь колесом, глаза чуть прищурены, подбородок поднят вверх…

Позднее, он любил вспоминать, называя Монмартр Холмом: «На Холме нас уважали за нашу выправку, из-за бицепсов нас принимали за боксеров».

Сейчас бицепсы Пикассо были скрыты под хорошими костюмами, он все равно производил впечатление очень сильного человека, и это при его, мягко скажем, не слишком высоком росте. Таким, кстати, был и Наполеон. И дело тут совсем не во внешности и уж тем более не в росте…

Да, Пикассо понравился Ольге. Она была очень далека от современного искусства, хотя это и странно, ведь традиционных декораций в постановках Дягилева уже давно не появлялось. Но слава Пикассо все же производила на нее впечатление. И деньги у него водились…

* * *

Однако в Риме Ольга Хохлова еще не была влюблена. Так уж получилось, что на момент встречи с весьма «продвинутым» в любовных делах Пикассо у нее не было никакого опыта серьезных отношений с мужчинами. А посему она даже приблизительно не представляла, чем может ей грозить встреча с этим типичным Казановой, признанным королем богемной жизни.

Ни жизненный, ни сексуальный опыт этих двух людей нельзя было даже пытаться сравнивать. В этом смысле (впрочем, как и во всех остальных) между ними лежала пропасть.

Глава третья

Фернанда Оливье

Сейчас уже мало кто станет отрицать, что Пикассо — гений, однако далеко не каждый знает, что в 36 лет он был практически одинок. Бурный роман с Фернандой Оливье остался далеко позади, а другие женщины по разным причинам надолго в его жизни не задерживались.

Кстати сказать, друг Пикассо — Макс Жакоб, которого на Монмартре в среде художников и поэтов многие считали пророком и целителем, оказался совершенно прав, предсказав, что эта самая Фернанда сама оставит Пикассо.

«Вы сами уйдете от него, — говорил он. — Сами и по доброй воле. А ваше место тут же займет другая. Потом — третья. А потом… Потом наш общий друг женится. Его жена окажется аристократкой, настоящей красавицей, и у них родится сын… Они проживут вместе… Нет, рядом… Короче, они проживут бок о бок много лет, но навсегда так и останутся как бы пришельцами с разных планет…»

Упомянутая Фернанда Оливье стала первой сожительницей Пикассо во времена его бурной молодости в Париже. Впрочем, сожительницей ли? Нет, это слово здесь явно не подходит, ибо Фернанда Оливье, стала его ПЕРВОЙ ЖЕНЩИНОЙ…

Ее настоящее имя было Амели Ланг, и родилась она 6 июня 1881 года. То есть она была на четыре с лишним месяца старше Пикассо. Соответственно, Фернанда Оливье — это был ее псевдоним. Родилась она вне брака, и воспитывала ее тетя, но девушка сбежала, когда та попыталась организовать ей замужество, даже не поинтересовавшись ее мнением по этому вопросу. Вместо этого она вышла замуж самостоятельно, но неудачно — за пожилого человека, который с первого же дня начал жестоко с ней обращаться. Когда ей исполнилось девятнадцать, она оставила мужа и, не подумав оформить с ним развод, переехала в Париж. Для этого, собственно, ей и пришлось изменить имя — чтобы ненавистный супруг не мог ее найти. Биограф Пикассо Карлос Рохас по этому поводу пишет несколько иначе:

«Она утверждала, что ее фамилия Оливье и что она разошлась с мужем, носившим эту фамилию и помещенным в сумасшедший дом. Пьер Кабанн установил, что она была замужем за Поль-Эмилем Першероном, работавшим в магазине продавцом, и что у нее был ребенок, который не то умер, не то таинственным образом исчез, когда начался их роман с Пикассо».

Как бы то ни было, все говорит о том, что некоторый жизненный опыт за плечами у Амели-Фернанды уже был. То есть, когда Пикассо, обучавшийся живописи в Барселоне и Мадриде, уже снискал себе определенную славу в своей родной Испании, она успела вдоволь «насытиться» супружеской жизнью с человеком, который был явно не совсем адекватным, а если сказать еще жестче — был гнусным подонком, какого и самой главной сопернице не пожелаешь.

* * *

С Фернандой Оливье Пикассо познакомился в 1904 году в Париже, куда он только что переехал с тремя сотнями франков в кармане, тайно мечтая снискать себе теперь уже всемирную известность. На тот момент ему было двадцать три. У него были темные волосы, сверкающие глаза, очень крепкое сложение и грубые черты лица. Короче говоря, он походил на красивое дикое животное.

Конечно, у него и до Фернанды случались «отношения» с женщинами, но это были либо дамы из барселонских борделей, либо легкодоступные натурщицы, мечтавшие о дополнительном заработке. Короче говоря, ничего серьезного, если не считать «дурной болезни», подхваченной Пикассо, от которой ему полностью удастся излечиться лишь через 20 лет. Биограф Пикассо Карлос Рохас по этому поводу пишет:

«Когда уже старого Пикассо спросили, в каком возрасте он познал женщину, художник едва заметно улыбнулся и молча протянул руку, показывая, что был он тогда от горшка два вершка».

Фернанда ворвалась в его жизнь, подобно порыву горячего ветра. Она была необычайно красивой девушкой, и ее внешность вполне можно было бы отнести к идеалу красоты начала прошлого века. Пленившись этой красотой, Пикассо сделал то, что сделал бы на его месте любой художник: он попросил Фернанду позировать ему, и так началась история их отношений.

В тот год Пикассо находился на исходе так называемого «голубого периода» и тяжело переживал смерть своего лучшего друга поэта Карлоса Касагемаса. Они вместе приехали в Париж — город любви и свободы, и вот эта-то любовь (конечно же, неразделенная) и погубила Карлоса: он не вынес измены некоей Лауры Гаргальо, более известной как мадемуазель Жермен, и покончил с собой.

Сказать, что Пикассо был потрясен и подавлен случившемся, — это значит ничего не сказать. Он оказался совсем один, без денег и без пропитания. Ему срочно нужно было кардинально «сменить обстановку», и красавица Фернанда подвернулась ему очень даже кстати. Ему необходима была поддержка, и она дала ему ее. Не зря же говорят, что от любимой женщины нужна не правда, а поддержка. А еще говорят, что без женщин начало жизни мужчин было бы лишено поддержки, середина — удовольствий, а конец — утешения. Так вот, Фернанда, в конце концов, дала Пикассо и поддержку, и удовольствие, а в утешении он тогда просто не нуждался. Да и кто в нем нуждается, когда еще нет и двадцати пяти…

В то время в Париж стремились не только художники и поэты, но и циркачи, артисты и многие-многие другие творческие люди. Понятно, что все они искали славы, но находили ее лишь единицы. Остальные рано или поздно понимали, что блеск Парижа — это лишь большая и красивая иллюзия. Подобные неудачники, будучи уверенными, что все это лишь временные трудности, жили коммунами и постоянно толкались на Монмартре, считая этот район города стартовой площадкой для своих будущих успехов.

Пикассо в то время много рисовал, но жил он плохо в месте, которое называлось Бато-Лавуар (франц. — Bateau-Lavoir), что в переводе с французского означает «корабль-прачечная». По сути, это было обыкновенное общежитие на Монмартре, в котором в начале ХХ века проживали многие знаменитые ныне художники. Оно находилось на улице Равиньян, в доме 13[5].

* * *

Пикассо поселился в Бато-Лавуаре весной 1904 года, а осенью 1905 года к нему переселилась Фернанда Оливье. Прожил он там со своей собакой Фрикой до 1909 года.

Поначалу эта высокая и жизнерадостная прачка проживала по соседству, и на тот момент у них обоих за душой не было ни гроша. Впрочем, сей прискорбный факт их особенно и не заботил, ведь они были еще так молоды, а молодость — как известно, это горячка рассудка.

В Бато-Лавуаре у Пикассо была крохотная комнатка (студия), где он при свете керосиновой лампы (а когда не было денег на керосин — при свечах) писал свои картины, в том числе оранжево-зеленых «Авиньонских девиц», с которых, по сути, и начался его знаменитый кубизм. По вечерам он кутил со своими приятелями, возвращаясь в Бато-Лавуар лишь под утро и извещая соседей о своем возвращении выстрелами из револьвера в воздух.

Фернанда до знакомства с Пикассо крутила роман со скульптором Лораном Дебьеном. На излете этого романа она и познакомилась с Пикассо, чей вид — потрепанная одежда и сальные волосы — поначалу привел ее в легкий ужас. И тем не менее очень скоро она переехала из одной мастерской в другую. Дебьен не особенно преуспевал, но жилище Пикассо по сравнению с его жилищем производило поистине удручающее впечатление — в комнатушке не было даже нормальной мебели.

* * *

Итак, художник был очарован зеленоглазой и рыжеволосой Фернандой, и он пригласил девушку позировать ему. Да что там — позировать, натурщицу найти для него никогда не составляло проблемы. Но в Фернанде, несмотря на весьма скромное происхождение, чувствовалось такое изящество, что Пикассо влюбился в нее как безумный.

Как-то раз, отбросив кисти и краски, он не выдержал, резко повернулся и поцеловал ее в губы. Фернанда и не подумала отстраняться.

— Ничего не имеешь против? — спросил он.

— С какой стати?

— Но тебе следовало хотя бы попытаться оттолкнуть меня. А то я могу подумать, что могу делать все, что захочу.

Фернанда улыбнулась и жестом предложила ему не терять времени даром.

— Ты что, влюбилась в меня?

— Не могу утверждать этого, но мы же не дети. Зачем заранее устанавливать нашим отношениям какие-то рамки?

С ней все было просто и ясно, и они стали жить вместе…

Пикассо очень много рисовал. А еще больше он ревновал. Почему? Наверное, больше от тщеславия, чем от любви. Но, как бы то ни было, ревновал он по-испански сильно, и ревность его была грубая, полная одновременно недоверия и страсти.

Красавица Фернанда была чуть старше Пикассо, и он всегда говорил, представляя ее друзьям:

— Очень красивая девушка, но, правда, немного старовата…

Это у него был такой своеобразный юмор, и все, конечно же, смеялись, так как на самом деле Фернанда была удивительно соблазнительна и сексуальна. Она очень понравилась друзьям Пикассо, ничего для этого не делая специально. А Пикассо все ревновал и, не прекращая, рисовал ее, восхищенный ее прекрасным телом, экспериментируя со стилистикой и формой: то он, например, намеренно увеличивал кисть своей новой натурщицы, то неестественно укорачивал ей ноги, то нарушал пропорции головы, словно нащупывая какие-то одному ему видимые границы красоты и гармонии.

А вот «Фернанда в черной мантилье», работа 1905 года, была выполнена в самой что ни на есть реалистической манере, чего не скажешь о работах последующих. Пикассо экспериментировал, благо богатейший «материал» теперь всегда находился у него под рукой:. «Фернанда в мантилье»… «Портрет Фернанды Оливье»… Это была она: «Лежащая обнаженная»… «Женщина с грушами»… «Голова женщины»… «Бюст женщины»… И все это тоже — она.

Увлеченный пластикой своей возлюбленной, Пикассо порой доходил до гротеска и даже до полного абсурда, в своих рискованных экспериментах напоминая шокирующего публику циркача-канатоходца. Он искажал ракурсы, «разбрасывал» композицию, выворачивал плоскости. Одновременно с этим Фернанда настолько пленила его, что он, незаметно для самого себя, перешел в своем творчестве от мрачных синих тонов к более жизнерадостным серо- и золотисто-розовым. И уж совсем решительным переходом от «голубого» к «розовому» периоду (так официально называются направления творчества Пикассо) стала картина-шедевр «Девочка на шаре», которая своим появлением обязана Фернанде Оливье. У биографа Пикассо Карлоса Рохаса читаем:

«Можно предположить, что не познакомься художник той осенью с Фернандой Оливье, <…> он вернулся бы в Барселону, и все творчество, и жизнь его сложились бы иначе».

Да, в творческом поиске она была его музой, но вот в повседневной жизни все обстояло куда более прозаично. «Жалкая бедность» и «болезненная ревность» Пикассо приводили Фернанду в уныние, но еще больше угнетало ее вынужденное безденежье — неистовый испанец не позволял ей позировать другим художникам, а к ее попыткам литературного творчества относился с плохо скрываемым презрением.

Как мы уже говорили, Пикассо, обожая Фернанду, страшно ревновал ее. Позже она вспоминала, что у Пикассо был какой-то особый магнетизм, которому она просто не могла противиться. Собственно, Фернанда и не имела привычки сопротивляться. Она обожала позировать ему полулежа. Некоторые биографы на этом основании даже утверждают, что Фернанда была страшно ленивой особой. Например, Карлос Рохас пишет:

«Счастье эта женщина понимала странно: она была столь ленива, что, по собственному признанию, предпочитала целыми днями лежать на старом диване и читать дешевые романы, купленные в лавке на углу».

Что же касается нищего Пикассо, то он в то время мог предложить Фернанде единственное развлечение — любовные утехи на том самом продавленном диване, перемежающиеся занятиями живописью, в которых натурщица становилась уже не только объектом для рисования, но и для сексуальных опытов.

Да, Пикассо был необыкновенно ревнив. У все того же неплохо информированного Карлоса Рохаса по этому поводу читаем:

«То ли из-за этого, то ли из-за полной подчиненности возлюбленной, но именно он мыл в мастерской полы и ходил за покупками, делая все, чтобы Фернанда могла наслаждаться бездельем. Если верить воспоминаниям Фернанды, Пикассо относился к возлюбленной скорее как послушный сын, чем как муж. У самой Фернанды — к такому выводу придут американские психологи много лет спустя — были, по всей видимости, серьезные личностные проблемы».

* * *

Но прошло какое-то время, и жизнь Пикассо немного улучшилась. Произошло это тогда, когда Гертруда и Лео Стайн (они были вхожи в Бато-Лавуар), а также галерейщики Амбруаз Воллар и Даниэль-Анри Канвейлер начали покупать его работы. Имена этих людей, сыгравших огромную роль в жизни Пикассо, еще не раз встретятся в этой книге, а посему настало время рассказать о них поподробнее.

Гертруда Стайн родилась в 1874 году в США (штат Пенсильвания) в достаточно хорошо обеспеченной семье, а ее авангардистский стиль и мужеподобная внешность прочно закрепили за ней репутацию весьма эксцентричного человека. Ее дом в Париже, в котором она проживала со своей вечной спутницей жизни Алисой Токлас, был местом, где часто собирались американские писатели и художники. Мужчин она ненавидела и жила на деньги, которые ей присылали американские родственники. Единственным мужчиной рядом с ней был ее брат Лео, с которым они вместе вдруг стали коллекционировать произведения художников-кубистов. Так эти весьма странные люди познакомились с Пикассо, Матиссом и другими художниками.

Одновременно с этим Гертруда Стайн написала три книги, стала хозяйкой салона для избранных, изобрела, как утверждают, знаменитый коктейль «Кровавая Мэри», смешивая водку с томатным соком, и ввела в обращение термин «потерянное поколение» для обозначения всех тех, кто пережил Первую мировую войну (его она якобы услышала от какого-то француза, хозяина гаража, отчитывавшего своего молодого механика, только что вернувшегося с фронта). Жан-Поль Креспель описывает ее так:

«Гертруда Стайн обосновалась в Париже почти двадцать лет назад <…> и благополучно занималась новой для себя культурно-просветительской деятельностью. Прошло то время, когда ее, тяжелую, грузную, сутулую, Пикассо рисовал в своей мастерской в Бато-Лавуаре, когда за смехотворные деньги она вместе с братом Лео купила у Воллара «Сезаннов», а в Осеннем салоне — «Женщину в шляпе» Матисса. <…> Проводив брата, уехавшего обратно в Соединенные Штаты и забравшего с собой половину совместно собранной коллекции (из них двоих только он отличался чувством нового и истинно прекрасного в искусстве), Гертруда жила вместе с Алисой Токлас. Вдвоем они представляли собой парочку языкастых недоброжелательных мегер. Они были неистощимы на самые язвительные сплетни, касавшиеся самых разных людей, и преподносили их в самой изысканной манере. Обладавшая гораздо более тонким умом и интуицией, смуглая, волнующая Алиса Токлас всегда оказывалась хозяйкой положения, несмотря на свое подчеркнуто томное поведение. Тщеславие туманило ум Гертруды Стайн, интересовавшейся только собственной персоной. Без лишней скромности она считала себя величайшей англоязычной писательницей, которой не было равных, и не стеснялась заявлять об этом во всеуслышание. <…> Однако незначительность ее литературного дарования компенсировалась огромным влиянием на американскую литературу. Ее достижением были пока лишь два произведения: «Три жизни» и «Нежные бутоны», которые прочли, возможно, человек десять, но она уже вовсю работала над «Становлением американцев», совершенно неудобочитаемой семейной сагой. Поражает бездна, разделяющая ее поверхностное творчество и степень ее влияния на творчество других писателей. Просто невероятно, но эта грузная американская еврейка, словно вытесанная из гранитной глыбы, с мыслями столь же короткими, как и волосы, остриженные ежиком на гермафродитном черепе, в течение двадцати лет умудрялась господствовать в мире американской литературы. И все воспринимали ее всерьез, несмотря на напыщенный и претенциозный стиль ее творений с бесконечными повторами…

Но это так: каждый американец, считавший себя творческим человеком, по приезде в Париж должен был нанести визит в дом 27 по улице Флерюс. Гертруда жила все в той же студии в глубине двора, где принимала Пикассо и Матисса: просторная комната, заметно обветшавшая, была загромождена темной и тяжелой испанской мебелью, подчеркивавшей краски на картинах Сезанна, Ренуара, Пикассо, Брака, Гриса, висевших в тесном соседстве друг с другом. Приемы проходили по раз и навсегда установленному ритуалу, хотя правильнее было бы назвать их “аудиенциями”, по аналогии с папскими: Гертруда восседала на высоком готическом стуле, утопая в складках тяжелой накидки то ли из вельвета, то ли из твида. Она принимала только мужчин, женщины оставались уделом Алисы, пока Гертруда подвергала суровому допросу допущенных до ее милости особ мужского пола. Горе тем, кто отвечал неудачно и не выказывал должного уважения к “божественной” персоне. Впрочем, даже те, кто вел себя с положенным смирением, ничего от этого не выигрывали. Независимо от их стараний, она разносила всех в пух и прах».

В самом деле, ее мнения было достаточно для того, чтобы уничтожить или, наоборот, укрепить практически любую репутацию[6]. А ее брат Лео Стайн вырос до положения известного критика-искусствоведа, также весьма влиятельного.

Амбруаз Воллар появился на свет в 1866 году на острове Реюньон, а к 1909 году он, основав свою собственную арт-галерею, уже был одним из самых значительных торговцев произведениями искусства в Париже. Он стал знаменит тем, что поддерживал как финансово, так и морально большое число художников, включая Сезанна, Матисса, Майоля, Гогена и Пикассо. Многих из них «открыл» именно он — человек резкий и грубый, живший по принципу «Покупай дешево — продавай дорого»[7].

Став известным галеристом и издателем, он делился впечатлениями со знакомыми, говоря, что люди приходят, смеются над картинами, а потом покупают именно те, над которыми громче всего хохотали.

Даниэль-Анри Канвейлер родился в 1884 году в Германии и, переехав в 1902 году жить в Париж, стал одним из крупнейших пропагандистов французского кубизма. Амбруаза Воллара он считал своим учителем. Во всяком случае, по его примеру он тоже открыл свою арт-галерею на улице Виньон, где через несколько месяцев познакомился с Пикассо и его друзьями[8].

* * *

Итак, Гертруда и Лео Стайн, Амбруаз Воллар и Даниэль-Анри Канвейлер начали покупать работы Пикассо, и это мгновенно отразилось на их с Фернандой благосостоянии. В результате осенью 1909 года они получили возможность перебраться в большую и более комфортабельную квартиру на бульваре Клиши, в доме 11. Это неподалеку от весьма своеобразно известной на весь мир площади (пляс) Пигаль. Вскоре после этого у них появилась прислуга.