Время кобольда

— Кэп!

— Привет, Кэп!

— Какдила, чув?

— Как память?

— Меня помнишь?

— А меня?

— А какая поганая тут жратва, припоминаешь?

— Такое лучше не вспоминать!

— Счастлив забывший здешнюю кухню!

Моя рожа в зеркале не показалась располагающей к общественным симпатиям, но сообщество настроено в целом благожелательно.

— Я дерзара твоё место, Кэп-сама! — сказала Сэкиль, показав на стул рядом.

— Ты так и норовишь подержать его за это место, сикелявка! — ответил низкий женский голос справа. — Хватай жратву, Кэп, и подваливай!

— Оу, как грубо! Кэп-сама, не срусай эту грубиянку. Мусина дорзен кусать в обсество красивой везривой зенсины, а не этой спароукрадатерьнисы.

— Шпалоукладчицы, нерусь бледная. И я не она. Просто фигура спортивная.

— Оу, осень спортивная! Настояссяя ёкодзуна!

«Натаха норм. Прямая, как рельса, что подумает, то брякнет. К счастью, думает редко. Зато горящую избу на скаку остановит, потушит, разберёт, смажет, соберёт, снова зажжёт и вскачь отправит. Даже интересно, кем она была до всей этой херни. Но этого тут никто не помнит. Ну, или никто не признаётся…»

— Привет, Наталья.

— О, вспомнил меня, Кэп, гляди-ка! — на вид действительно «спароукрадатерьниса» — коренастая, широкоплечая, с плоским широким лицом и растрёпанными редкими волосами.

— Ты незабываема.

— Ещё бы! Не то что сикелявка эта. Если хочешь настоящей женственности — это ко мне!

И расхохоталась низким хриплым голосом.

Ей бы в джазе петь. Или в сортире «занято» орать.

Я помню, это вечная шутка. Натаха не претендует на мои чувства или постель. Да и ни на чьи другие. Комплексует своей медвежьей фигуры или боится поломать кавалера. Вот этими, с квадратной широкой ладонью и короткими толстыми пальцами, руками. Ногти обгрызены до мяса, предплечье как мой бицепс, бицепс как мое бедро, а про бёдра лучше не надо. Всё это покрыто эклектично исполненными разностилевыми татуировками. Безразмерный комбинезон на лямках маскирует кубическую жопу и то, что я бы назвал «антиталией». Но тётка она неплохая. Надёжная.

Еда действительно так себе. В пюре недоразмята недоваренная картошка, котлеты из дешёвого фарша, слегка подгорели и пахнут хлебными корками. Бурая и склизкая тушёная капуста. Безвкусный творог, похожий на жёваную бумагу. Жидкая сметана, похожая на кефир. Серый хлеб прямоугольниками. Компот. Котловой типа-кофе с чем-то вроде молока.

Не деликатес, но у меня возмущения не вызывает — может, я и правда был военным?

— Побольше, поменьше, Кэп? — спросил стоящий с черпаком на раздаче Васятка, угловатый прыщавый недоросль лет семнадцати.

Я вспомнил, что он огрёб однажды весомых люлей от Натахи за привычку ходить в душевую вслед за женщинами. Само по себе это никого не беспокоило, душевая общая, но привычка шумно, с постаныванием, дрочить, заняв противоположную выгородку и уставившись горящим взглядом кому-нибудь в пах, некоторых раздражала. Например, Натаху. Возможно, тем, что дрочил он не на неё.

Эпическая картина «Голая Натаха на пинках выносит из душевой голого Васятку» потом долго смаковалась в кулуарах ценителями жанра «порнобурлеск». Здесь не так чтобы много развлечений.

— Сегодня, говорят, не особо погано, — вздохнул Васятка. — Я ещё не пробовал, потом поем.

— Бодрее, юноша, — сказал я воспитательским тоном, — не делайте из еды культа.

— Да какой уж там… — картошка шлёпнулась на тарелку неприятным слегка синеватым комком.

— Идёте сегодня? Сухпай собрать?

— А как же. Непременно идём, — вспомнил я.

— Соберу, — кивнул Васятка. — Эх, скорее бы уже…

— Терпение, молодой человек!

— Конечно, — вздохнул он, — вам-то хорошо, Кэп. Вы всё забываете. А день за днём на всё это смотреть…

Я взял бурый пластиковый поднос с едой и пошёл к столам. Я как всё забываю, так всё и вспоминаю. Каждый день преодолеваю бегом тот «спуск Авернский», которым они неторопливо бредут. Та же тоска на ускоренной перемотке. Хрен поймёшь, что хуже.

Поколебавшись, присел к Натахе. Надо верить себе вчерашнему, ибо кому ещё-то? Сэкиль скорчила рожицу, вздохнула и пересела к нам. Как там написал вчерашний я? «Липнет».

Котлета терпимая, картошка дрянь. Как будто замешана из сухого порошка. Крахмальная размазня без вкуса и запаха. Хлеб плохо пропечён. Компот ничего.

— Кэп, ты как сегодня? — спросила, дождавшись, пока я доем, Натаха.

— Не знаю, не с чем сравнивать.

— Ты каждый раз немного другой. Вроде бы всё вспоминаешь, но…

— Ты сють-сють меняесся, — кивнула азиатка, — сюточку.

— И в какую сторону? — мрачно спросил я.

— Да хрен тя разберёт, — махнула ручищей Натаха. — Но я даже рада. Хоть что-то тут меняется. Идём сегодня? Сказать рукоблуду, чтобы сухари завернул?

— Идём, — кивнул я. — Я ему уже сказал.

— Я надеюсь, он руки моет, — фыркнула Сэкиль.

— Хорошо, что ты в форме, Кэп! — обрадовалась Натаха. — Я заберу сухпай.

— Встречаемся где всегда. Через полчаса.

«Всегда бери с собой. Не пишу, где. Если не вспомнишь, всё бессмысленно».

Я вспомнил. Стасик (все зовут его «Стасик», потому что его это бесит) зря обыскивает мою комнату. Я не такой дурак.

— Эй, осторожнее!

Чуть не пришиб дверью темнокожего вертлявого паренька.

— А зачем ты тут стоял, Смитти?

— Хотел постучать твоя дверь, белый маса, но боялся твоя сердиться!

— Смитти, не придуривайся.

— Прости, Кэп. Надеялся, ты ещё не вспомнил. В прошлый раз купился. Было смешно!

— Тебе. Тебе было смешно.

— Чем лучше юмор, тем меньше понимающих.

— Поэтому над твоими шутками смеёшься только ты?

— Ты понял, Кэп! Твоя такой умный, белый маса! Моя хотеть просить твоя…

— Нет, Смитти.

— Эх, правда, вспомнил. Не прокатило. А может, всё-таки…

— Нет. Не нужно оно тебе, Смитти.

— Ещё как нужно, Кэп, — мрачно буркнул негр. — Я больше всех хочу свалить из этой унылой серой задницы. Моей весёлой чёрной заднице тут не место.

— Если… Когда, — поправился я, — я найду дверь, то мы свалим все вместе. А пока не надо искать на свою задницу приключений.

«…Смитти — хитрая чёрная жопа. Не смотри, что кривляется, эта жертва аболиционизма очень себе на уме. Думаю, он мне/тебе/нам не верит. Считает, что мы найдём дверь и тихо свалим, оставив всех ни с чем. Разве что Сэкиль прихватим — у неё сиськи хороши. Он бы так и поступил, я уверен».

— Упрямый ты, Кэп… — вздохнул негр.

Развернулся и пошёл, пританцовывая, по коридору. Как будто в ушах его играет неслышное другим регги. А может, и играет. Почём мне знать.

Пистолет храню за ревизионным лючком нерабочего мусоропровода. Он в укромной нише, коридор просматривается, так что пока никто не отследил. Стасик душу бы за него продал какому-нибудь небрезгливому чёрту. Считает Артефактом Авторитета. Типа, если оружие будет у него, то с ним перейдёт и вся полнота власти. Как будто у меня она есть. Последнее, что мне нужно — это над кем-нибудь властвовать. Тот ещё геморрой.

Оглядевшись, достал из кармана ключ на 17. Он тут один, и без него открутить гайки с лючка сможет разве что Натаха-руки-пассатижи. Но ей пистолет не нужен, и в мусоропровод она не полезет — крыс боится. А я не боюсь, у меня с ними договорняк.

— Привет, Серый, твоя вахта? — сказал я крысюку, сидящему рядом с завёрнутым в тряпку пистолетом. — На, жри.

Умная тварь. Получает кусок хлеба и кусок котлеты, взамен не грызет кобуру и ремень. Во всяком случае, так понимаю наш договор я. Что там себе думают Серый и Бурый, по какому принципу они чередуются и так далее — без понятия. Но не грызут и каждый раз встречают. Хочется верить, что, если полезет кто-то посторонний, они его хотя бы цапнут. Но это так, фантазии. Крысы, как и все тут, себе на уме.

Серый принял пайку уважительно, ухватил котлету передними лапками и начал деликатно питаться. Крысы забавные. Главное, не давать им шанса остаться с тобой наедине, когда их много, а ты беспомощен. Поступят как люди.

Сожрут.

Застегнул ремень, закрутил гайки лючка, затянув посильнее, чтобы никто без ключа не добрался. Что-то ещё? У Натахи сухпай и инструменты, у меня пистолет и провалы в памяти, у Сэкиль фонарик и сама Сэкиль. Команда мечты.

***

— Третий вниз? — уточнила Натаха, помахивая кожаным чемоданчиком.

— Да.

— Замок там… А, ладно, справлюсь. На, Сека, тащи жратву.

Сэкиль не глядя протянула назад руку, Натаха вложила в неё пакет. Сухари из столовского хлеба, три котлеты в бумаге, фляжка с компотом. Больше нам не надо, потому что к вечеру вернёмся. Обязаны вернуться. Иначе меня обресетит, и хрен пойми, что тогда делать.