Мы играли с огнём. Мистический роман, основанный на реальных событиях

Мать приняла его. Они переехали на север. Вскоре родилась Мэгги.

И в самом деле, Мэгги никогда не видела его пьяным или за азартными играми, не помнила, чтобы он уходил на всю ночь. Теперь его гнев, так легко вспыхивающий, вмиг оборачивался суровым молчанием. Отец никогда не поднимал на них руку. Каждый день – очки на носу – читал Библию.

Но она знала обо всём, что было прежде.

Иногда задумывалась, что случится, уйди он снова.

Вообразить это было легко. Он постоянно молчал. Но вот деньги, что он приносил домой, – от этих средств семья зависела полностью. Одному Дэвиду их ни за что не прокормить. Лия зарабатывала в Рочестере уроками пианино, но слишком мало. Недостаточно даже для собственной дочери, которой уже исполнилось семнадцать. Лиззи несколько месяцев назад переехала к отцу в Нью-Йорк, и Лия осталась одна.

Мэгги уже почти достигла возраста, когда можно искать работу, но сомневалась, что сможет преподавать, а чем ещё заняться – неясно. Шила она из рук вон плохо. Могла бы пойти в служанки, но желания не было. Мысль о фабрике наполняла ужасом. И вообще, судя по тому, что люди говорили о Лие, ей негоже работать. Ей положено найти мужа и печь ему пироги, готовить рагу и хранить тепло домашнего очага.

Но Лия попробовала – и вот что вышло. Однажды муж уехал по делам и не вернулся. Оставил её в шестнадцать лет одну с малышкой Лиззи, без всякой поддержки. Люди даже сомневались, что они развелись, хоть сама Лия в этом уверяла. И что тогда остаётся?

Хотелось Мэгги только вернуться в город и объяснить всем, что она не злая. Что в ней ошибаются. В декабре, после переезда в Хайдсвилл, она целыми днями не вставала с постели, глазея на пустые стены и мебель: стул, шкаф, столик. Её вещи – немногое, что она хранила, – лежали в сундучке в углу: Библия, ещё из детства, серебряная булавка, пара брошюр от Эми.

Она якобы болела – так всем говорили. Мол, у неё горячка, бред. Сама не понимает, что болтает. Вечно ей что-то мстится. Её увезли за город поправляться.

И каким-то образом это стало правдой. Она действительно заболела. После переезда в Хайдсвилл одолела слабость, воспалилось горло. Говорить было трудно. Мать наваливала на неё всё новые одеяла, а отец оставил в покое. Накатывала и отступала головная боль, на краю зрения кишели тени, по стенам ползали чёрные точки. Иногда, закрыв глаза, она видела яркое жёлтое пятно на тёмной дороге. Девочку с вывернутыми руками.

Мэгги пролежала бы в постели ещё не одну неделю, если бы её не навестил Кельвин, такой серьёзный и напуганный, словно ему сказали, что она умирает. Может, он и правда так думал. Кельвин привёз шоколадок – а их поди поищи. Кельвин знал о болезнях не понаслышке. Он лишился обоих родителей. И тогда ей стало стыдно. Она поднялась, расчесала волосы и сказала всем, что ей уже лучше.

И какое-то время Мэгги старалась. Старалась вести себя тихо, обходительно, прилично. Извиняться она отказывалась, но сочинять небылицы, как раньше, перестала. Старалась стать юной леди, которой с минуты на минуту разрешат вернуться в Рочестер, к той жизни, что она уже почти-почти начала вести. Но вот прошло Рождество, а за ним морозный тёмный январь, и февраль, когда не прекращал валить снег, и вот теперь уже март с пронизывающим до костей холодным ветром – а они всё здесь.

Глава 6

Пора прекращать, говорили они друг другу. И не прекращали.

Стук яблока был удивительно громким, а посреди ночи – ещё и необычным. Но этот фокус уже надоел. Внезапный скрежет стула по полу, когда все вроде бы спят, казался действенней. Если звякать ложкой о лампу, особенно с открытой дверью спальни, тоже получалось жутко. Иногда они ничего не делали, но наутро говорили родителям, что в их комнате что-то скрипело и стонало всю ночь напролёт.

Иногда мать отвечала:

– Да, я тоже слышала.

Их истории посеяли семена, пускавшие собственные побеги.

– Девочки к этому очень восприимчивы. – Мэгги слышала разговор матери с Мэри Редфилд. – Если в доме что-то есть, именно девочки его притягивают.

Потом она рассказала Мэри Редфилд о своей бабушке, у которой якобы были видения.

– Вдруг у девочек дар? – предположила мать. – Он передаётся по женской линии. – Она отпила кофе. – Благословение и бремя одновременно.

Мэгги под лестницей, затаив дыхание, ждала, что она расскажет больше, но Мэри сменила тему на странное поведение одной её лошади, а потом Мэгги уже не могла заставить себя спросить у матери, правда ли всё это, правда ли, у её бабушки был дар, верит ли в это мать и если верит, то почему усомнилась тогда, в Рочестере.

В детстве они обе умели хрустеть суставами, и уже тогда отец сказал, что другим это нравится вовсе не так сильно, как им.

Мэгги знала, что об этом, как и о многом другом насчёт своих дочерей, он уже забыл.

Это Кейт предложила в пятницу утром: можно пугать родителей, даже находясь в одной комнате с ними. Это Кейт придумала наконец-то задействовать их талант к хрусту.

Она репетировала, упираясь стопами в изножье кровати.

– Заметно, что я что-то делаю? – спросила она, когда раздался отрывистый резкий треск.

– Нет.

Кейт как будто не двигалась, поэтому было непонятно, откуда исходит звук. Мэгги, даже видя её босые ноги, не подумала бы на сестру.

– А ты так можешь? – Кейт села и похрустела костяшками, подкрепляя вопрос.

– Ты же знаешь, что могу.

– Не хуже меня?

Мэгги устало посмотрела на неё.

– Не хуже.

Кейт поставила ноги на пол. Повторила: три резких быстрых хруста.

– Это вредно для здоровья, – сказала Мэгги.

– Не думаю. Сама попробуй.

Мэгги замялась: не хотелось подчиняться младшей сестре, но ещё меньше хотелось, чтобы казалось, будто она так не может.

– Ладно.

Она решила даже не садиться. Сперва похрустела костяшками – легкотня. Потом встала на цыпочки и вытянулась, пытаясь определить, какие суставы могут с треском подвигаться. Опустилась на пятки и хрустнула по очереди каждым пальцем на левой ноге. Причём громче и лучше, чем Кейт.

Кто-то красив, кто-то умён – ну а Мэгги с Кейт умеют хрустеть костями. Чем богаты, тем и рады.

Кейт лучилась улыбкой.

– Ужас какой.

Мэгги огорчилась, что мысль пришла Кейт, а не ей. Но не поспоришь – что-то в этой идее есть.

– Они не догадаются, что это мы, – сказала Кейт. – Даже сидя в одной комнате с нами. Вряд ли догадаются. Как думаешь?

У этого хруста действительно было преимущество: никто бы и не подумал, что человеческое тело на такое способно. Костям вообще не положено издавать звуки, если, конечно, они не ломаются.

По лестнице поднялась мать. Открыла дверь, заглянула к ним.

– Что делаете? – и прибавила: – Как же у вас холодно.

– В окно дует через трещинку, – сказала Мэгги.

– Откуда там трещинка?

– Не знаю.

Мэгги заметила трещинку только этим утром: тонкая, как волос, прямая линия в верхнем углу. Может, птица врезалась.

Она не торопилась рассказывать об этом отцу, который наверняка просто забьёт окно досками.

Вдруг треск словно ломающийся лёд. У матери округлились глаза.

– Что это? – спросила она. Кейт промолчала.

– Не знаю, – ответила Мэгги и сымпровизировала: – Мы это уже слышали. По-моему, из-под пола.

– Господи боже, – сказала мать. – Ну и дом…

– Он словно пытается что-то сообщить, мам, – вставила Кейт. Таким тоненьким голосочком, что Мэгги чуть не прыснула.

– Спускайтесь-ка обе, – сказала мать. – Нечего моим милым девочкам мёрзнуть в собственной спальне.

Она развернулась и ушла. Прежде чем пойти за ней, Мэгги накинулась на сестру:

– Зачем ты так?

– А ты зачем? – спросила Кейт.

Она никогда не умела вовремя остановиться – вот в чём беда всей их задумки. Мэгги хотелось держать игру в рамках, но Кейт попробуй удержи.

– На сегодня хватит, – заявила Мэгги. Сестра ответила капризным взглядом и выразительно похрустела костяшками.

Глава 7

В воздухе вовсю пахло снегом, небо было низким, белым и неподвижным. Мать набила всем в башмаки солому для согрева, но у Мэгги ноги всё равно мёрзли, а вдобавок ещё и чесались. Её послали одну в маленькое отделение почты на главной улице – мать ждала письма от кузенов из Буффало или от Лии. Мэгги попросила у матери толстую серую шаль и дважды обмотала плечи и половину лица да ещё накинула сверху свой чёрный шерстяной плащ. Когда-то он принадлежал Лие и теперь поизносился, а глаза над шалью всё равно щипало от мороза. И всё же славно было вырваться из дома, побыть где-то одной, почувствовать, как бьётся сердце, пока поднимаешься по пологой улице к центру Хайдсвилла.

Его и деревней было не назвать, не то что городом. На главной улице всё ещё росли деревья, её окружал лес. Все здания: бакалея, таверна, почта и кузница, куда устроился отец, – смахивали на времянки.

На почте работал мальчишка её возраста, Стивен Уитакер. Ей нравились его острые скулы и кривая улыбка, но он был нервный и неловкий, и к тому же с ним ассоциировалось разочарование. В каждый приход она отчаянно надеялась, что и её ждёт письмо, с рочестерской маркой, и каждый раз обманывалась. Понятно, что сперва Эми не могла ей написать – слишком уж быстро они уехали, а Эми закрутилась со своими делами, устраивала съезд, собирала подписи для петиции. Но время шло…

Объяснение могло быть только одно: Эми её не простила. Поверила Джеймсу Крейну. Поверила, что Мэгги – злая девчонка, которая сочиняет небылицы про привидений, чтобы скрыть собственные грехи.

На улице почти никого не было, и, войдя на почту, Мэгги сперва решила, что и здесь пусто. Тут из-за стойки, отряхивая руки о рубашку, поднялся Стивен. Он испуганно моргнул.

– Померещилось, что тут крыса, – сказал он.

Мэгги инстинктивно отшатнулась, окинув взглядом пол.

– Ты же не боишься крыс? – спросил он.

– Конечно нет.

– Я так и думал. Небось, всё время их видите, так и шмыгают по дому – ручей-то совсем рядом.

Ей почему-то стало обидно.

– Вовсе нет.

Она ни разу не видела в доме крыс. Кстати, это и правда странновато.

– Ну, значит, слышите. Потому-то Уикмены оттуда и съехали. Они твердили, будто там всё время какие-то звуки, – Стивен заговорщицки улыбнулся. – Мол, в доме есть привидения. Слыхала о таком?

Мэгги моргнула, на миг решив, что ей показалось. Потом сердце забилось быстрее, словно её поймали на лжи. Она потёрла ладони, чтобы согреться, и попыталась изобразить равнодушие.

– Не слыхала. Что за привидения?

– Не знаю. Просто говорили, там что-то чудное. Но это же, ну, крысы, чему там ещё быть?

Сперва она решила, что Стивен её разыгрывает. Узнал о том, что случилось в Рочестере, и теперь издевается над ней, над девочкой с призраками. Но ему вряд ли хватило бы на это ума.

В голове всплывали вопросы: кто ещё слышал о привидениях? Мог ли слышать отец? Что там наговорили Уикмены?

Но за ней вошёл кто-то ещё, кто-то незнакомый, и перед посторонними задавать такие вопросы не хотелось.

– Для нас есть письма? – произнесла она слабым голосом. Стивен оглянулся на стопки почты, но она уже знала: ответ – нет.

Наверное, стоило поспешить домой и рассказать всем то, что поведал ей Стивен: «Слушайте, это правда, это не только мы балуемся». Но она впала в замешательство, словно эту историю у неё каким-то образом украли. Они же только притворяются? Внутри разрасталось что-то холодное, неспокойное.

Домой она пошла коротким путём, через маленькое хайдсвиллское кладбище на пологом куцем склоне. На её взгляд, оно располагалось довольно далеко от церкви, чтобы считаться священной землёй. Впрочем, Мэгги никто и не спрашивал. Ей нравилось прогуливаться здесь в тишине, хоть округа и напоминала кладбище за зданием школы в Рочестере.

Блуждая среди надгробных камней, она искала знакомые имена. Нашлись Уитакеры – Джеремайя и Пейшенс: семья Стивена жила в этих местах уже давно. Многие могилы были совсем старые, имена стёрлись и почти не читались. Первые обитатели Хайдсвилла.

То есть первопоселенцы, прямо как на том кладбище за школой. Это они заложили новый городок в лесах, где земли плодородны, а просторы широки. Американцы, гордо отвоёвывающие континент, несущие порядок, цивилизацию и прогресс.

Мэгги читала о них в детстве. О временах, когда на месте штата Нью-Йорк стояли глухие чащи. Уже в детстве чувствовалось, что в этих историях что-то не складывается, но она не могла сказать что. Да и не нравится никому, когда дети сомневаются в священных истинах.

Глава 8