Жернова

— Не пойму я, чего вдруг благородным господам приспело пиво пить в Русалке, — озадаченно продолжал папаша Мартен, — хотя люди шумят, что в последнее время нобилям по нраву стало таскаться по кабакам Грайорде. Зажрались, видать. И еще шепчут, что немало дев перепортили в Нижнем, — видать, хусры и домашние потаскухи им приелись, а свежие-то горожаночки — они вкуснее…

Папаша Ри вдруг побагровел, увидав, что старшая дочь, стоя в проеме кухонной двери, с интересом разглядывает богатых аристократов. — Ну-ка живо пошла на задний двор матери помогать, непутная! — шикнул отец на Мелену, и та, раздосадованная, надула пухлые губы, но перечить отцу не посмела и нехотя ушла в глубь дома. Трактирщик дернул себя за встопорщившийся ус и зашептал:

— Ты, главное, в глаза им не смотри, — продолжал он учить Бренна, — ссутулься и голову пониже держи, чтоб ненужного любопытства ихнего не вызвать… Постерегись… в общем…

— Мне-то чего стеречься, я ж не девка… — буркнул уставший Бренн.

— Да кто ж знает… — туманно ответил Мартен, понизив голос, — сдается мне, вон тот белобрысый нобиль в маске, что лыбится без продыху, больно уж походит на Белого принца — прионса Лизарда. А морду маской прикрыл для виду…

Если честно, Бренну было плевать и на господ, и на прионса. Вымотавшись за три последних дня до крайности, он хотел только одного — долго спать… Очень долго…

— А что, прионс, окромя баб, до задков мальчиков охочь… ты, верно, и сам слыхал, — добавил скабрезных подробностей трактирщик, — в общем, чудаковатый у Красного короля сынок. Вот ты и потише себя веди… Навроде тебя и нет…

Бренну совсем не улыбалось обслуживать чудаковатого прионса. И чего тогда Мартен сам их не обслужит, — на его-то зад благородные господа уж точно покушаться не станут, — думалось ему, пока из огромной бочки в кувшин тянулась темная струя густого эля. Когда он, не спеша двигаясь меж столами и пьяными тушами, приблизился к столу у окна, Пепин уже успел постелить перед господами чистую скатерть.

Белокурый красавец, оскалив снежные зубы под черной маской, медленно разрезал кинжалом шнуровку на платье у одной из девушек. Хусра игриво взвизгивала, вроде как дразня мужчину, но ее хорошенькое личико было искажено страхом. Ее неловкие попытки прикрыться неожиданно вызвали раздражение у пьяного нобиля, и он рывком разорвав лиф платья, грубо стиснул вывалившиеся груди.

Бренн, стараясь не смотреть ни на господ, быстро поставил два кувшина черного эля, а сменивший его Пепин принес блюдо с запеченной рыбой и побежал за мясом.

— Еще свечей, шико! — велел смазливый, употребив унизительное прозвище слуг, и с прищуром мазнул взглядом по фигуре Бренна, — быстро!

Бренн вышел в кухню. Липкий взгляд светлых прозрачных глаз молодого нобиля вызывал брезгливость, богач смотрел на него так, как мужики смотрят на потаскух. Неужто, этот похотливый козел и правда, сын Красного короля Готфрида. Да, уж — не свезло королю… Да и хрен с ним! — отмахнулся Бренн от неприятных мыслей. Еще малость помочь Пепину и можно сваливать наверх, к Дуги. Спать.

В брошенном на него взгляде Ойхе, которая, пощелкивая пальцами, что-то шептала над вспухавшим тестом, он увидел беспокойство. Похоже, бабка Дуги уже знала о нежеланных гостях. Она бросила колдовать над тестом, и, подхватив щепоть золы у очага, молча растерла ее по лицу Бренна, растрепала мокрые от пота волосы и затянула шнуровку на безрукавке. Кривовато усмехнувшись, он кивнул, поняв ее намерение как можно сильнее подпортить ему наружность. Пепин же, приподняв бровь, прыснул от смеха, догадавшись о причине бабкиного маневра.

— Вот был бы ты пострашнее, как все порядочные парни, типа меня, — придуриваясь, заявил Пепин, подмигивая Бренну, — так и не пришлось бы по углам шарахаться от благородных извратов…

— Иди в пень, Пепин, я достаточно страшен… — буркнул Бренн, поднимая поднос с кусками телятины, запеченной в сливах под мятным соусом. Пепин подхватил соседнее блюдо, где дымились лепешки с пузырящимся от жара острым сыром, и улыбнулся прабабке: — Да не боись, афи, господа девками заняты, на честь и задницу нашего Бренна никто покушаться не будет…

Пробираясь между столами с тяжелым подносом, Бренн увидел, как хохочущий Лизард тычет горящей свечой в обнаженные груди скулящей девушки, которую крепко стискивал его приятель, зажав ей рот. Глаза хусры были полны ужаса, кожа на груди покрылась красными пятнами. Ее подружка, вспотевшая от страха, замерла, не обращая внимания на задранный подол, под которым уже шарили две пары рук.

Наверное, Бренн не забыл бы наставления папаши Мартена поостеречься, если бы сам не был пьян… — как он думал позже, прокручивая в голове случившееся… А может и нет… Но только, водрузив на стол блюдо с мясом, он вроде бы даже случайно задел локтем кружку Лизарда и холодное пиво выплеснулось тому на белые штаны — прямо на топорщившийся под ними бугор в паху. Рычание, женский визг, звон ударившейся о каменный пол медной кружки, и в тот же миг сильные пальцы жестко прижали его за шею к столу, а кончик кинжала уперся под ухо, проколов кожу.

— Пошалить вздумал, порх криворукий? — прошипел нобиль, и совсем рядом Бренн увидел бледные гадючьи глаза с черными точками зрачков. Эти бесцветные глаза, пожалуй, были единственным, что портило красоту Белого принца. Чувствуя, как горячая струйка крови бежит по щеке, и всерьез перепугавшись, Бренн прикинулся дурачком, подпустил в голос жалостливые нотки: — Простите, простите меня, почтенный господин, я нечаянно, — поднос не удержал…

Рука, прижимавшая его голову к столу, чуть расслабилась, кинжал с шелестом нашел ножны, но сильные пальцы стали больно скручивать кожу на плече. Хусры в суматохе вырвались, и обозленные приятели Лизарда прижали Бренна к краю стола, не давая шевельнуться. Кроме побледневшего Пепина, который не знал, что делать, никто не обращал на них внимание — несколько упившихся вусмерть торговцев орали похабные песенки и топали в такт ударам табуреля.

— Не дергайся, сучоныш, руку сломаю, — горячее дыхание обожгло щеку, — я вижу, ты приревновал меня к этой девке, малыш, и сам захотел стать моей потаскухой? Пожалуй, я не против поменять ее на тебя…

Прионс мял ему живот, щипал ягодицы, а Бренн и правда не мог дернуться, придавленный к столешнице. Это было позорно, невыносимо — он был готов к тому, что ему, возможно, сломают нос, вывернут ухо, но эти похотливые ощупывания вызывали омерзение, стыд и ярость… Рука прионса опустилась ниже и с силой сжала ему пах. Бренн заорал от боли… Неожиданно Лизард замер, сильнее вдавив его щекой в лужу эля, и придвинул свечу.

— Ты кто такой? — услышал он напряженный шипящий голос. — Говори, скот! — заревел прионс, ткнув горящую свечу ему в шею. От боли Бренн прикусил язык.

— Милостивый господин, — услыхал он кудахчущий голос тетушки Уллы, рядом с которой стоял уже не бледный, а красный от стыда Пепин, — это тутошний пацанчик, он еще не наловчился подносы таскать, вот и не удержал, милостивый господин, — частила она, не останавливаясь, — вам уже несут полные кружки эля и вина за счет заведения, сейчас, сейчас, сейчас все уберут… Вот полотенце чистое, вот еще… — Улла говорила и заговаривала, вязала слово за словом, гипнотизируя успокаивающим ритмом речи…

— Заткнись, тетка, — оборвал ее нобиль, вглядываясь в лицо Бренна. Помолчал, прищурив бледные глаза в прорезях маски. — Пусть этот шико все тут вытрет или я воткну ему в зад клинок и погляжу, как он вылезает у него из глотки!

Улла побоялась возражать — не сделать бы хуже, но не ушла, а топталась рядом, помогая Бренну вытирать залитый пивом стол и лавку и прикрывая его своей дородной фигурой от цепкого взгляда благородного гостя. А Пепин уже спешил с четырьмя кружками черного эля. Улучив момент, Улла подтолкнула Бренна в спину, направляя к кухне.

Через пять минут она уже отчитывала багрового от злости и растерянности супруга:

— Заездил мальчонку, боров пузатый! Он еле на ногах стоит, а ты его гоняешь и тут, и там, и все тебе мало…

— Да я ж завсегда к нему, как к родному, Улла… как к Дуги, к нашему, — защищался вконец расстроенный папаша Мартен. Ойхе, не слушая их перебранку, прижала тряпкой кровоточащий разрез под ухом Бренна, и потянула его за рукав на задний двор: — Поди, поди домой, касатик, — от беды подальше… За Дуги не бойся, ему много легче, теперь уж сама за ним пригляжу… Иди, да защитит тебя Жизнедатель…

***

К вечеру пятого дня Дуги стало настолько лучше, что он решительно отказался валяться в постели, а его проснувшемуся аппетиту позавидовал бы сам Дрифа. — Хорош! — заявил он, тепло глянув на Бренна и уничтожая еще один жирный кусок печеной индюшатины, подложенный матерью, — хорош тебе за меня горбатиться… С завтра сам впрягусь…

Бренн невольно кивнул, почесав вокруг зудевшего рубца под ухом. Он понимал, что надо бы подменить Дуги еще на пару вечеров, дав тому полностью поправиться, но уж очень не хотелось после неприятного знакомства с нобилями Розстейнар, мельтешить в таверне. Хотя дурковатый Белый принц, если это был действительно он, больше в Русалке не появлялся.

Перевалило за полночь, когда он засобирался домой, с ухмылкой глянув на мирно сопящего Дуги, заснувшего с надкушенной булкой в руке. Ночь была глухой, безлунной и беззвездной — именно в такую ночь по мостовым Грайорде катилась Черная повозка, о которой рассказывала Ойхе. Но в те времена фонарей на улицах стояло раз-два и обчелся, а сейчас масляные светильники горели хоть и тускло, но почти через каждые два-три дома. А уж в Розстейнар особняки, улицы, дворцы и площади освещались сотнями ярких фонарей.

Он миновал улицу Старого Порта, где у лавки башмачника она делала поворот, выводя на площадь Красного полумесяца и затем к кварталу пивоваров. Из распахнутых дверей Старой Каракатицы неслись разухабистые куплеты захмелевших торговцев, привалившись к стене, дремали двое упившихся мужичков… Оставалось пройти еще пару кварталов, пересечь улицу Горшечников, а там до Вишневой рукой подать.

Усмехаясь про себя, Бренн прошел мимо двух скорпов, которые заигрывали с грудастой белошвейкой, — пышная молодая женщина по пояс высунулась из окна, белея в полумраке смеющимися личиком и соблазнительными округлостями в вырезе лифа. Добравшись до улицы Зеленых крыш и привычно сокращая путь, свернул в глухой узкий переулок Черного кота, и почти на выходе увидал вставшую поперек однолошадную повозку. Бренн невольно замедлил шаг, не слишком понимая, с чего это вдруг ему стало не по себе, когда он миновал чернеющую в стене нишу…

Краем глаза засек лишь стремительную тень. Удар по затылку! Резкий пинок под колени сбил его с ног. Жесткие пальцы тут же стиснули шею, пригибая к земле, — Бренн слышал только тяжелое топанье и луковый дух напавших на него мужиков. Бешено вырываясь, он чувствовал, как паника приближает выброс яджу. Но ему сразу заломили руки, почти вывернув из плеч, и он заорал от боли. В рот тут же вбили комок колючей мешковины, на шею накинули ременную удавку, стянув так, что он едва мог дышать носом. Один из грабителей — а кто еще это мог быть — наступил сапогом ему на спину, продолжая затягивать удавку и одновременно шарить по карманам.

— Ша! — услыхал Бренн сиплый шепот, — живьем велено доставить…

Кто-то с досадой крякнул, но ослабил удавку. Полузадушенного, его проволокли дальше и швырнули на дощатый пол повозки. От нехватки воздуха и острой боли в голове в глазах замерцали пятна. Яджу отхлынула, растворилась в крови, не найдя выхода, и он провалился в беззвездную безлунную ночь.

***

Он очнулся, когда его грубо скинули на мостовую, протащили по лестнице и втолкнули в полутемную низкую камеру за решеткой, где в углу на цепи сидели двое крепких, судя по виду и одежде, молодых селян, и отдельно от них — три девы лет пятнадцати, одна — светлокожая рыжуха, две других — смуглые южанки, с широкими лицами и яркими глазами. Юноши хмуро, без интереса глянули на него, а девушки даже не подняли глаз, уткнув лица в поджатые колени и завесив лица густыми прядями.

Мысли прыгали в голове, как земляные блохи. Разорванные кляпом углы рта горели и жгли, стянутые кисти онемели — Бренн вообще их не чувствовал. Затылок раскалывался от боли. Его сильно тошнило, а из-за тряпки во рту он боялся захлебнуться рвотой. Удавка, хоть была и ослаблена, но продолжала стягивать шею, не давая нормально дышать. Бренн попытался придвинуться к парням, елозя на заднице, и замычал, надеясь, что кто-то из них вытащит кляп и ослабит душивший его ремень. Но те лишь угрюмо покосились на него, а девушки не шевельнулись.

Что за хрень?! Все произошло так быстро, что он ничего не успел понять. Грабители? Чушь! Ни один грабитель не станет подкарауливать жертву в грязном переулке, заваленном старыми бочками… Может, его с кем-то перепутали? А вот на это похоже, особенно когда вспомнились последние слова одного из нападавших — доставить его живьем. Точно — ждали кого-то другого. Валяясь на земляном полу, Бренн лихорадочно пытался додуматься до чего-то, что прояснило бы ситуацию, но четко осознавал лишь одно, — никто не знает, где он, а Морай и Дуги начнут искать его только утром, и вряд ли от этого будет толк. А за это время с ним сотворят, все, что угодно.

Услышав тяжелые шаги, Бренн поджался. За решетчатой дверью, направив фонарь ему в лицо, остановился рослый офицер в красно-серой форме. Скорп-сержант из Службы правопорядка. Желто-серые глаза, выпуклый подбородок с ямкой, длинные, ухоженные, свисающие ниже подбородка рыжеватые усы. Офицер отпер замок, и мазнув взглядом по девушкам в углу, наклонился над Бренном, довольно щурясь, как сытый кот.

— С сего момента ты, грязный ушлепок, — злостный преступник, обвиняемый в бродяжничестве и воровстве, — спокойно заявил ему вислоусый. Бренн возмущенно замычал, пытаясь вытолкнуть языком тряпку. С нескрываемым злорадством офицер продолжал:

— Пытаешься возразить, отброс? — скорп пригладил пальцами кончик уса, — зря! Ты, как я вижу, здоровый парнище, который таскается по городу, нигде не работает и не имеет дома… А не работающий на благо короля подданный может выжить только за счет воровства или грабежа добрых людей. Значит — ты вор, и по закону, тебе следует отрубить руку и отправить в шахты Змеиных гор. А может ты вообще убийца? Или насильник? — скорп задумчиво поковырял в зубах.

Бренн яростно замотал головой, широко раздувая нос, чтобы словить хоть немного воздуха. Ну точно его с кем-то спутали! И вообще, неужто этот страж порядка и спокойствия держит его за тупорылого лоха? — ведь при всей суровости лаарских законов, для суда обязательно требовались доказательства, свидетели… Да и где сам суд, в конце концов. Никто не может беспричинно обвинить в воровстве или убийстве свободного подданного… Даже Судьи Ордена Непорочных ищут свидетелей, выявляют улики и только потом выносят справедливый приговор… Перед глазами на миг мелькнуло потное изуродованное лицо пекаря. Ну да, улики… справедливый приговор…

Скорп нагнулся к нему, так что стал слышен сладковатый душок помады для волос. Приглаживая ладонью блестящие усы, офицер добавил, растягивая слова: — Но у меня хорошее настроение, вор, насильник и убийца, и потому я подарю тебе твою сраную жизнь и продам тебя Тухлому Крабу! Может быть, он выдрессирует из такой никчемной блохи, как ты, умелого живца. Владельцу Казаросса постоянно требуются крепкие порхи для кровавых игрищ.

Ткнув сапогом в грудь Бренну, он опрокинул его на спину и, надавив каблуком на живот, спросил: — Как тебе такая идея, ушлепок? Ты должен лизать мне сапоги за то, что тебя не покалечили, не отправили подыхать в шахты и за то, что каждый день ты будешь видеть родной Бхаддуар. Правда, недолго…

Потянувшись и рыгнув, Вислоусый отошел к двери, загремел засовом и, не поворачиваясь, бросил через плечо: — Кто дернется или вякнет — буду отрезать по кусочку и скармливать своему любимому псу. Начну с ваших мочек и сосков, ублюдки…

Девушки затряслись в рыданиях, парни скорчились, будто стараясь казаться меньше. Бренну казалось, что он, как жалкая муха, попал в центр жуткой паутины, похожей на железное устройство в Испытательном Рауме, где он висел, растянутый на ремнях. Висел и ничего не мог сделать или хоть как-то повлиять на события.

Когда вдали затихли шаги скорпа, в камеру вошел пожилой тюремщик и, шаркая сапогами, приблизился к Бренну: — Ты не станешь кусаться, порх, если я вытащу кляп, сниму удавку и посажу на цепь? Не станешь драться? — задал он вопрос, ставя на земляной пол гнутую жестяную миску с водой. Бренн замотал головой, глядя на воду. Надзиратель выдернул ему изо рта слюнявый ком, снял с шеи ремень, надел железный ошейник, закрепив цепь на стенном кольце, и лишь после этого развязал запястья. Бренн лихорадочно хватал открытым ртом воздух, еле разгибая почти вывернутые руки.

— Ладони и пальцы жечь будет, — оно всегда так бывает. Но ты не кричи, не кричи, порх, терпи, иначе Зигор, то бишь, твой хозяин господин Зигор Болли, обозлится, и будет только хуже. — Тюремщик подвинул ему миску: — Лакай из миски, порх, да не пытайся хвататься руками — все одно — разольешь. Или терпи, коли гордый, пока руки не отойдут…

— Я не порх, я не вор, я свободный подданный Бренн Ардан — прохрипел он, решив, что не станет лакать по-собачьи, как бы ни хотелось пить. — Это какая-то дерьмовая ошибка…

Перед глазами закачалось желтое морщинистое лицо надзирателя. Откашлявшись, старик проскрипел: — Ошибка? Может, оно и так, только это уже неважно… Забудь свое прежнее имя, порх. Привыкай к новой жизни. Привыкай стоять на четвереньках, поджимать зад и с готовностью подчиняться… иначе будет хуже.

Хуже? Он задыхается в вонючей камере. Не чувствует рук, не чувствует даже слабой пульсации яджу из-за сильной боли в голове и охватившей его паники. Его собираются лишить свободы, сделать никчемным бесправным порхом, как его мать… Старый, вызревший в детстве, ужас набросился на него голодным зверем, захлестнув темной волной. Бренн почти не соображал. Куда уж хуже!

Но старый тюремщик оказался прав.

Глава 10. Новый милый дом

… он выдрессирует из тебя умелого живца — живое мясо для кровавых игрищ в Казаросса… — страшные слова долбили изнутри голову, и этот долбеж не стихал.

Бренн хорошо помнил первое впечатление от Игры Живцов, в которой принимали участие дрессированные молодые порхи. Помнил азарт и дрожь предвкушения, когда в Аквариуме Казаросса началась бойня между десятками морских летучих тварей, доставленных из южных морей, и полуголыми юнцами, вооруженными копьями, тесаками и трезубцами. Живцы прыгали над бурлящей водой по мосткам, перебегая между ними по узким брусьям, и одновременно отбивались от летучих мурен, химер и небольших акул. А хищные рыбы остервенело впивались в почти незащищенные тела живцов, вырывая из них куски мяса. Под конец Игры зелено-голубая вода в Аквариуме стала красной, а из тридцати порхов выжило меньше половины.

Они с Дуги смотрели представление с «балкона» — самого верхнего яруса Аквариума, откуда фигурки людей казались живыми игрушками, специально изготовленными для развлечения публики. Он помнил куски мяса, оторванные кисти рук, и мертвые тела живцов, плавающие среди дохлых рыб. Они тоже казались ненастоящими, а кровавое зрелище влекло и отталкивало одновременно. Бренн испытывал азарт, желание выиграть хоть немного по ставке, а смутная жалость к покалеченным и погибшим меркла под натиском острого ощущения — он здесь, наверху, в полной безопасности делает ставки, а там — внизу — порхи, участь которых — служить свободным. Именно это проповедовалось в Лааре веками и тысячелетиями. Всегда. На Играх Бренн даже забывал о судьбе матери, и лишь через некоторое время, придя в себя, начинал испытывать неловкость, стыд и душевный раздрай.

Правда недавняя жесткая проверка на яджу, когда, корчась от боли и страха в Рауме, он оказался на грани жизни и смерти, похоже, напрочь отбила у него тягу к кровавым представлениям. По крайней мере, в последние дни Бренн даже думать не мог о развлечениях такого рода. И не мог представить, что его детский ужас воплотится в реальность, и с ним произойдет то же, что случилось с его матерью. Что по неведомому капризу Жизнедателя, судьба вмиг превратит его из свободного подданного в презренного порха, швырнув в подвалы Казаросса.

***

Перед рассветом двое солдат-скорпов связали заключенным руки за спиной и затолкали в тесную повозку без единого окошка или щели. Через час тряски по мостовым, она остановилась. Бренн не ошибся — в сизом предрассветном тумане перед ним вздымались древние стены Казаросса. Их погнали по полутемным проходам и крутым каменным лестницам. Несмотря на боль в затылке, Бренну казалось, что он все еще спит, и никак не может очнуться от кошмара… Он пытался задержать дыхание, как делал это в детстве, если снился дурной сон… зажмуривался и резко открывал глаза, но это не помогало… Перед ними все также маячили ссутуленные спины парней, а позади раздавались резкие окрики стражей.

В небольшом помещении их развязали, и офицер велел всем быстро раздеться донага. Этот приказ вызвал растерянность у девушек, и они, замешкавшись, стали переглядываться. Но тут же узловая плеть из воловьих жил, закрепленная на запястье скорпа, будто ожила — взбешенный задержкой Вислоусый, принялся осыпать ударами всех рабов. После наказания дело пошло быстрее — через несколько секунд Бренн вместе с другими стоял голый, неловко прикрывая пах, а девушки, от стыда втянув головы в плечи, пытались закрыть грудь длинными волосами.

Еще один коридор с охраной и через низкую дверь их, как стадо, вогнали в другой мир. Бренн видел перед собой большое, освещенное множеством светильников помещение, обставленное дорогой арианской мебелью из розового дерева. — Смотреть в пол, не поднимать глаз! — рявкнул Болли.

Огромный шелковый ковер, судя по нежно-голубому цветочному орнаменту, привезенный из провинции Шахру, раскинулся почти по всему мозаичному полу. Но заключенных остановили у его края, будто у границы, разделявшей мир жалких порхов и свободных уважаемых подданных королевства.

— Свежаки для Аквариума доставлены, почтенный ан Хурц. — Зигор Болли склонил голову в едва заметном поклоне. Бренн, как и было приказано, смотрел в пол, но исподлобья пытался разглядеть все, что удавалось. Грузный безбровый человек с лысой головой и жабьими глазами лениво поднялся с кресла, опершись пальцами, сплошь унизанными перстнями, о выбритую макушку сидящей на корточках молоденькой порхи. Нут ан Хурц почти не имел шеи, и его бугристая голова росла прямо из широкого бочкообразного туловища. Длинные, как клешни, руки, оттопыривались в стороны, а из-под атласного халата жалко торчали тонкие кривые ноги. Казалось, они едва выдерживают вес массивного тела. Внешний облик ан Хурца мог бы вызвать насмешку, если бы не жесткий, похожий на капкан, рот, и ненормально широко расставленные, выпуклые глаза с длинными веками.

Вперед тут же выступили два Жреца с эдирами, державшими наготове тулвары. Бренн напрягся — зачем здесь Непорочные? Хозяин Казаросса опасается, что среди слуг или порхов может оказаться гнилой урод? И нанял Жрецов, чтобы они могли отразить возможное нападение с помощью яджу? Тухлый Краб все продумал…

Странно раскачиваясь на тонких ногах, ан Хурц подошел к краю ковра, дернув за поводок на шее порхи, которая подбежала к хозяину, как собака, опираясь ладонями и ступнями о ковер и высоко подняв зад. Владелец Казаросса из-под полуприкрытых век цепко охватил взглядом группу свежих рабов. В нос Бренну шибануло ароматическим маслом, — Тухлый Краб, как юная дева, благоухал розами!

— Сколько голов? — задал вопрос ан Хурц, и Бренн запоздало понял, что он спросил вовсе не о коровах или овцах…

— Пока шестеро… Но будут еще, и по очень выгодной для Казаросса цене… Бычки выносливые, крепкие, а молодые свинки — крупные, мясистые, с широкими задницами, как вы и просили… — похвалил товар скорп.

— Девки дырявые? — едва приоткрыл щелевидный рот Краб, выдохнув струю мерзкого запаха, который, смешавшись с ароматом розового масла, вызвал у Бренна приступ тошноты. Понятно теперь, почему Краба называли Тухлым…

— Нет-нет, еще непорченые, — поспешил сообщить Зигор, — проверены мной собственноручно, — он гнусно ухмыльнулся. Кончиком жесткого прута Краб ударил невольниц по ладоням, прикрывавшим груди. Девушки вскрикнули, но покорно опустили руки. Он равнодушно помял их ягодицы и молочные железы и одобрительно буркнул: — Неплохой товар, сочный, — возьму, пожалуй…

Повернувшись бочкообразным телом к сельским парням, ан Хурц стал щупать их мышцы на руках, животе и бедрах.

— Сельские бычки тоже подойдут, — кивнул он. Затем, пожевав губу, перевел взгляд Бренна. — А вот из какого дерьма ты выковырял этого мелкого ублюдка, Зигор? — повысил голос хозяин Казаросса, — в Аквариуме нужны сильные здоровые самцы не моложе пятнадцати — вот как эти двое… На кой хрен мне этот недоросль?

В ответ сержант толкнул Бренна ближе к краю ковра. — Порх взрослый и выносливый, — много лет работал в кузне с молотом и прочей дрянью… что там у них еще есть… у этих ремесленников…

— Пошевели мозгой, скорп, — рассчитано унизил сержанта владелец Казаросса, употребив народное прозвище представителей Службы спокойствия и правопорядка, — на дрессуру щенка уйдет куча времени и денег, а на Игре живцов он в первые же минуты превратится в мясной фарш…

Зигор раздраженно прищурился, дернув холеной щекой, но стерпел насмешливое обращение. — Пощупайте его, уважаемый ан Хурц — это вполне крепкий недоносок. И, в конце концов, у порха смазливая рожа… — ухмыльнулся Зигор Болли, — можно отрезать ему стручок, и с успехом пользовать в зад, как послушную хусру…

Скорп вдруг нагнул Бренна за шею, хлестнул плетью по ягодицам и заржал: — У недоростка отличный, упругий зад, — хоть сейчас вставляй! А еще можно его…

Вислоусый недоговорил… Унижение, как ожог раскаленным железом, вырвал Бренна из оцепенения, и глаза заволокло красным. Позже, он так и не мог понять, как ему удалось сдержать выброс яджу, уже клокотавший в горле… Похоже, что лишь мощный инстинкт самосохранения не дал ему подставиться под смертоносный удар Жрецов, которые, как ястребы, следили за каждым движением и вздохом порхов. Если бы он не сдержался, Непорочные мгновенно сковали бы его яджу, — против опытных искусных мастеров он бы не выстоял.

Но даже если бы случилось невозможное, и он бы чудом справился с обоими… то через минуту встретил бы страшную смерть, разрубленный мечами стражников. И это еще лучший из возможных исходов…

Сжатую до предела яджу он сумел перенаправить вглубь, внутрь себя, и она бурлящими потоками растеклась по жилам, даря силу мышцам и ускоряя движения. Миг — Бренн подпрыгнул, разворачиваясь в прыжке к стоящему за спиной Зигору, и, обхватив его толстую шею, мгновенно вонзил зубы в мякоть сальной щеки. В рот хлынула чужая кровь, смешавшись с клочьями напомаженных усов. Заревев, как кастрированный хряк, Болли принялся драть Бренна за волосы, другой рукой сдавив ему шею и пытаясь придушить. Но, обхватив ногами мускулистую ляжку врага и повиснув на его мясистой щеке, Бренн не разжимал судорожно стиснутых зубов.

Несколько секунд Тухлый Краб, откинув бугристую голову, наблюдал за неожиданным развлечением, и его щелястый рот довольно кривился. Выждав, он щелкнул пальцами, давая знак телохранителю — огромному могучему умшигтайцу с темно-желтой кожей. Он жестко сдавил голову Бренна, вонзив железные пальцы в лицо под скулами. От острой вспышки боли зубы разжались, и Бренн рухнул прямо под ноги рычавшему от ярости Вислоусому. Зажимая прокушенную щеку — сквозь пальцы хлестала кровь — тот резко вскинул колено, намереваясь разнести вдребезги височную кость Бренна, вбив в нее зубчатую набойку на каблуке.

Жизнь спасло мгновенье. Мгновенье, которого хватило телохранителю, чтобы вывести из строя Зигора коротким, точно рассчитанным ударом в кадык. Тот засипел, забулькал, и пока хватал ртом воздух, лыбящийся владелец Казаросса, скрестив на животе руки, подвел итог: — Сделка состоялась. Ты меня убедил, Болли! Неслыханное дело — опытный скорп не смог вырубить худосочного ублюдка…

Тухлый краб затрясся всем телом и закудахтал, заходясь смехом и обнажая подточенные зубы, на концах которых кровавыми каплями сверкали рубины. — Я беру этого мелкого порха, — заявил он. — Хусра из него получится слишком злобной — может и хер клиенту отхряпать ненароком, — Краб затряс жирным подбородком, — а вот неплохой живец, пожалуй, выйдет при надлежащей дрессуре…

Еле дыша, Бренн лежал на каменном полу, холодившим голое тело. Телохранитель давил ступней ему на шею, то ослабляя, то усиливая нажим, и ожидая дальнейших приказов. Зигор выглядел жалко — из разорванной щеки, вспухавшей и наливавшейся багровой синевой, текла кровь, пачкая отглаженный чистый мундир. Усы с одной стороны были частично выдраны зубами Бренна и висели обмусоленным и слипшимся от крови огрызком. Медленно выпрямившись и отдышавшись, скорп сплюнул кровяной комок на ковер, и просипел: — Я передумал. Вместо продажи, я живьем скормлю этот сучий выкидыш сторожевым псам — и получу куда больше удовольствия…

На большом лбу Краба собрались морщины — он, не мигая, рассматривал слюняво-кровянистый сгусток, расползающийся по драгоценному ковру. — Ототри загаженный тобой ковер, скорп, — лениво бросил он Зигору Болли, — причем тщательно и с усердием…

Ан Хурц удерживал на лице дружелюбную улыбку, но маленькие глаза под длинными веками оставались холодными и неподвижными, как у рептилии. — Конечно, я мог бы попросить вылизать ковер свою порху, но ее старательный шустрый язык пригодится мне для других — более забавных целей…

Бренн вдруг ощутил запах липкого страха Зигора и вонь, подымающейся из кишок злобы. Вислоусый бесился и одновременно опасался, что, упорствуя, может потерять связь с Тухлым Крабом, которому поставлял дармовых порхов за хорошие деньги. А еще он до усрачки боялся, что его, сержанта Службы правопорядка, легко переварят желудки Аквариумных рыбок Казаросса. Причем, вместе с красно-серым мундиром и начищенными сапогами…

— Простите великодушно мою несдержанность, достопочтенный господин ан Хурц, — забормотал Зигор, взяв себя в руки и сглатывая слюну, — это всего лишь помутнение в голове от потери крови… — Скорп наклонился и собственным платком стал оттирать плевок с ковра…

— Ну, конечно, какие могут быть проблемы между друзьями, — Краб показал рубиновые зубы и с преувеличенной заботой подсказал: — Утрись, Зигор, — прижми платочек к ране! А то грязь попадет, и щека загноится… Далеко-ли до беды… Прижми!

Стиснув зубы и стараясь не касаться раны, Зигор коснулся щеки слюняво-кровяным грязным комком, в который превратился чисты платок.

— Вы правы, господин ан Хурц, вы правы — это очень выгодная сделка… — сумел выдавить он.

— Естественно, — благодушно кивнул Тухлый Краб. — Разве я когда обижал тебя? Я даю хорошие деньги за этого отброса, сержант, — на них ты купишь пару мясистых рабынь, и твои псы получат в два раза больше еды, а ты — в два раза больше удовольствия, чем от захудалого сопляка…

Тухлый, не глядя, бросил на консоль призывно звякнувший кошель, но тот соскользнул на пол, не удержавшись на краю узкого пристенного столика. Подавив унижение, скорп нагнулся, и, не пересчитывая монеты, сунул кошель за пазуху.

— Вот и замечательно, — покивал владелец Казаросса, тяжело усаживаясь в кресло. Водрузив широкие ступни на спину стоящей на четвереньках рабыни, он сделал большой глоток густого темно-красного, почти черного напитка, и продолжил беседу. — Я не предлагаю тебе отведать этого великолепного старого рома, Зигор, но лишь из-за того, что он обожжет твою ужасную рану, нанесенную злобным порхом, мой дорогой друг. Однако же в виде утешения предлагаю тебе через полгода посетить Казаросса, и посмотреть Игру живцов, где будет участвовать твой обидчик… Если, конечно, он доживет до этого знаменательного дня. И я надеюсь, ты насытишь свою жажду мести, видя, как морские зверюшки будут насыщаться мясцом этого гадкого недоростка…

Тухлый опять закудахтал, тряся складчатым подбородком. Его выпученные глазки меж складчатыми веками бегали, как мыши, разглядывая обнаженных порхов. — Вам повезло, свежаки, — один из наших лучших воспитателей Хис Яппар выразил желание обучить вас правильному поведению в Казаросса, покорности и беспрекословному послушанию.

Бренн скосил глаза: в проеме боковой двери стоял высокий молодой мужчина с торчащим вперед узким подбородком и бледным ртом. Серые, прилизанные волосы, стянутые в пучок на темени, открывали уши с длинными мочками, с которых свисали тяжелые серьги из темного оникса. Он даже не смотрел на невольников. Светлые глаза, притиснутые к переносью костистого носа, скользили взглядом поверх их голов. Запах опасности, исходивший от Яппара, заставил Бренна напрячься, — казалось, что он смотрит на еще не раздувшую капюшон кобру.

Краб вдруг развернулся всем туловищем к телохранителю и приказал: — Подыми ублюдка! Тот резко вздернул Бренна за волосы, и в него уперлись жабьи глаза ан Хурца: — Грязный порх, за нападение на твоего уважаемого хозяина… бывшего хозяина, — уточнил Краб, — тебе отрежут твои мелкие яйца и стручок и насадят задом на кол, чтоб ты подольше на нем корячился в назидание другим…

Он сделал долгую паузу, прощупывая взглядом лицо Бренна и наслаждаясь выражением ужаса, которое растекалось по его лицу. — Но ты развлек меня, порх, и потому тебя всего лишь хорошенько накажут, чтоб другим неповадно было. Но оставят жить. До поры до времени. Ты понял, порх?

Облизав пересохшие губы, Бренн кивнул, и тут же получил скользящий удар по почке от стоявшего позади охранника.