Жернова

Бренн подавил усмешку. Порх обожал чистоту и неустанно скреб все грязные, по его мнению, места, не дожидаясь указаний. Благодаря такому выгодному для хозяев свойству, трактирные столы, ранее засаленные и местами почерневшие, радовали глаз чистотой, цветные стеклышки в свинцовых переплетах сияли, а старые половые плитки, когда Дрифа их отдраил, оказались вовсе не темно-бурыми с черными пятнами, а нарядного красно-коричневого цвета.

Бренн с трудом протиснулся к топчану мимо втянувшего живот Дрифы, который стоял, прижав подбородок к груди, чтобы не задевать потолочные доски. — Сядь-ка, бедолага, — Бренн похлопал рядом с собой, ободряюще улыбаясь, — а то я до твоей щеки не дотянусь…

Но порх опустился на колени, сел на пятки, послушно вытянул шею и, мелко дрожа, выдвинул вперед нижнюю челюсть.

— Да не бойся, — пытался успокоить страдальца Бренн, заметив, что от страха тот крепко зажмурился, — я трогать твой зуб не буду, а просто погляжу…

Да — Дрифа страдает, и было бы неплохо избавить его от боли, но сейчас важнее узнать — подействует ли яджу не на предмет, как это случилось год назад с пивной кружкой, а на живое существо… Получится ли управлять силой, исцелять, а не разрушать? От этого зависит многое. Вот только если по неопытности он расколет зуб, Дрифе может стать еще хуже. А тем более, если порвет десну, заденет щеку, пробьет глаз? Бренн помотал головой, отгоняя неприятные удручающие мысли. А что делать — ну, как иначе узнать, на что он способен? Он ведь хочет лишь с пользой применить проросшее зерно яджу, чтобы не навредить, а совсем наоборот… Ведь так? Значит, ему придется рискнуть, а Дрифе потерпеть…

Ну да — особенно, если рискуешь не собой, а никому не нужным порхом… и терпеть приходится не тебе, а другому… — пробила голову едкая противная мысль, от которой он с досадой отмахнулся.

Но как все сделать правильно? Бренн хорошо помнил, что кружка папаши Мартена разлетелась на куски, не в миг, когда ударилась об пол, а еще стоя на столе, и первопричиной выброса яджу была его злость на Мелену. А в случае с больным зубом Дрифы на кого ему злиться? На зуб?

На боль, на болезнь — вот на что! А сумеет ли он узреть невидимое, невещественное? Бренн потянулся было развязать узел на макушке Дрифы, чтобы снять косынку, но отвел ладони. Затем положил их на чуть дрожавшие мощные плечи раба и прикрыл глаза.

Он отыскал гнилое гнездо. Не сразу, но отыскал, блуждая в странно мерцающей тьме. Болезнь таилась не в самом зубе, а под ним — в десне, раздувая и воспаляя ее. Болячка походила на жирную копошащуюся личинку, вызывая омерзение множеством шевелящихся лапок и остро щетинившихся отростков с крючьями, раздиравших мясо десны. И личинка росла, прогрызая себе путь глубже — в саму кость. Кокон вокруг нее сочился гнойными грязно-бурыми потеками. Бренн ощутил невыносимо острую потребность раздавить ее, — его аж затрясло. Он вдохнул глубже, задержал дыхание и укротил забурлившую яджу — надо действовать осторожно, не повредить плоть вокруг гнилого гнезда. Равномерно задышал, и упорно всматривался до тех пор, пока не разглядел узкую голову и пасть с грызущими челюстями.

Жаркую горечь в горле он выдохнул прямо в голову твари, которая почуяла нацеленную на нее смертоносную силу, начав судорожно извиваться и скрести плоть крючьями. Будто сквозь вату Бренн услышал вскрик Дрифы — порх дернулся, задрожал сильнее. Но когда под действием яджу скрючившаяся личинка стала быстро истлевать, пациент глубоко вздохнул и затих. Бренн не чувствовал времени, и не понимал, как долго он жжет тварь струей яджу. Лишь когда от болячки осталось сизое, постепенно исчезающее, пятно, он расслабился, пытаясь унять тошноту, и, наконец, открыл глаза.

Уронив тяжелую голову на грудь, Дрифа крепко спал сидя на пятках, умиротворенно всхрапывая во сне.

Глава 5. Медузы

В голове не было ни одной мысли. Как в пустом ведре.

За те несколько месяцев, что пролетели со дня «починки» зуба Дрифы, росток яджу укрепился — Бренн всем телом чувствовал, как искра Жизнедателя росла, разливалась по крови. Он будто бы рос вместе с ней, но порой еле сдерживал силу, когда она пыталась вырваться, и потому — боялся. Боялся, что яджу поглотит его целиком, что он не справится с ней, как с диким жеребцом, ошибется и навредит кому-то. И если это произойдет при свидетелях… Однако потребность выпустить яджу на волю порой усиливалась до предела, и наступал момент, когда сдерживать ее в себе становилось не в мочь. И Бренн выпускал ее. Иногда казалось — хотя думать об этом было неловко, что этот процесс напоминает выброс семени после воздержания.

Но Ойхе была права — излечить, прирастить сломаную ветку, собрать разбитое удавалось с гораздо большим трудом. Он помнил веселую злость, когда взорвалась пивная кружка, но еще лучше помнил дурноту, дрожь в ногах и ноющую боль в суставах после того, как «склеил» осколки. Помнил, как нестерпимо дергало в голове после лечения зуба Дрифы, как его выворачивало наизнанку в нужнике на заднем дворе.

Теперь, предвидя приближение приступа и чувствуя внутреннее напряжение, он научился выпускать яджу либо быстро, но малой искрой, либо струйками, медленно. И тогда у него получалось поджечь дрова в очаге или нагреть и вскипятить воду в котле. Причем, когда он действовал осторожно, сильной боли в голове и рвоты удавалось избежать, а после сброса излишков силы становилось гораздо легче. Кухарка Лотта, что уже несколько лет вела хозяйство в доме Морая, частенько недоумевала, обнаружив, что вода в кастрюле на холодной плите стала горячей… Поразмыслив и не найдя причины такой странности, Лотта стала рассматривать это явление милостью Жизнедателя за ее благочестие и трудолюбие. И все же лучше всего задавить приступ или сбросить напряжение от скопившейся яджу помогала тяжелая работа в кузне.

Узор на плече за это время стал ярче, и, если поначалу после выброса отек спадал, то теперь линии так и оставались выпуклыми. Одно хорошо — болезненный зуд быстро снимала мазь из соцветий ноготков, которую ему давала старая Ойхе, когда он страдал от ожогов.

Вчера выплеск накопленной яджу был такой яростный, что Бренна до сих пор колотило. Видя, как его колбасит, Якоб посмеивался и дразнился, считая, что тот перетрудился ночью в Веселом доме Флоринды и там же перебрал с синюхой. Но, как всегда, напряженная работа в кузнице помогала прийти в себя. Бренна притягивал огонь и сила железа, успокаивали тяжелые звонкие удары молота, звук раздраженного шипения раскаленного металла в холодной воде, завораживал вид мерцания цветовых волн, сменяющих друг друга: багряного, красно-золотого, голубого и фиолетового.

Опекун хмурился, слыша подначки Якоба по поводу сегодняшней вялости Бренна, но особо не сердился. Правда, ковку ему не доверил, а велел поработать мехами на пару с Иваром — порхом, которому обещал вольную, как только тот отработает купчую.

— Передых! — наконец, произнес Морай давно ожидаемую фразу, и Бренн, с облегчением перевел дух, сбрасывая толстые рукавицы, сплошь покрытые прожженными дырами. Работа на дворе шла под навесом, но слабому ветерку не удавалось обсушить покрытое потом тело. Из кухни тянулся запах густой чечевичной похлебки со свининой, которую стряпала Лотта, и они с Якобом то и дело глотали слюну. Морай быстро окунал голову в бочку с водой и, как пес, тряс мокрыми волосами. Ополоснувшись и на ходу натягивая рубаху, Бренн побежал в дом. За ним, высунув язык, ринулся Самсон, который тоже истомился в ожидании заветных слов хозяина, позволявших, наконец, набить похудевший с завтрака живот. Валявшийся пузом вверх Шагги, открыл один глаз, презрительно глянул на пса и потянулся — закусив жирной мышью, кот не суетился и сохранял достоинство.

Лотта готовила вкусно и сытно. Бренн почти опустошил миску, когда в дверях кухни с новым удилищем из бузины появился красный, запыхавшийся Дуги. Темные глаза с полплошки величиной, на лице — возбуждение и растерянность. Забыв поздороваться, он набрал воздуха и выпалил:

— Джока Гнусавого зарезали! Насмерть!

Морай отодвинул тарелку и недоверчиво посмотрел на взбудораженного вестника, ожидая продолжения. Бренн исподлобья глянул на друга, не переставая работать ложкой, Якоб развернулся, не скрывая интереса, а Лотта запричитала, уставившись на Дуги заблестевшими от любопытства голубыми глазами:

— Никак сынка хозяина мясной лавки, что у Старого рынка? Что ж это делается-то, люди добрые!!

Морай нахмурился и кивнул, указывая Дуги на лавку за столом. — Джок… Это вроде как сотоварищ ваш по школе?

— Да не сотоварищ он вовсе… — возмутился Дуги, следя, как Лотта накладывает ему в миску дымящуюся похлебку, — а вовсе наоборот… Ну, то есть, он учился в нашей школе, только он на три года старше и уж давно у папаши в цеху мясном управляет, то есть, управлял…

— Так это ты с ним то и дело задирался? — приподнял бровь Якоб, подмигнув Бренну. Судьба Джока его мало заботила.

— Было дело, — не стал отрицать Бренн, — и не раз. Последний — недели три-четыре назад. Гнусавый тогда и сам с разбитой мордой ушел, ну и мне досталось, чо скрывать… — Он помолчал, пожал плечом. — Похоже, кого-то Джок задрал даже больше, чем меня…

— Ну, считай, одним врагом меньше… В драчке что-ль бошку проломили? — предположил Якоб, поворачиваясь к Дуги, — иль пырнули? Из-за девки, наверное… В таких летах завсегда из-за девок страдают… — Он покосился на упитанный зад нагнувшейся к очагу Лотты.

— Да, не, — Дуги замотал головой, отвергнув версию Якоба, — какие девки — его урод гнилой порешил!

Лотта с грохотом уронила угольный совок. Не глядя, уселась на табурет, запачканный мукой, и подняла к потолку ладони, бормоча призыв к Жизнедателю о защите от скверны. Но ее голубые глаза от ужаса и восторга стали раза в два больше.

— Я сам все видел! — зачастил Дуги. — Сидит Джок в Трех углах с выпученными глазами, красными, как у кроля, — портки в дерьме — вонища, а изо рта, ушей и зада крови натекло целую лужу. Так никакой человек убить не может, только урхуд. Мамаша его голосит на весь квартал, папашу, слыхал, удар хватил. А Непорочные уже двоих Дознавателей прислали с отрядом эдиров — всех вокруг допрашивают, кто что видел, что слышал…

— В Трех углах, говоришь, — уточнил Морай, — где три дома углами сходятся… да кто там что увидит? Место глухое, хоть и проулки к нему ведут. Ни дверей, ни окон, кроме щелей чердачных. Глухие стены… И чего ему там понадобилось?

— Известно чего, — хмыкнул Якоб, — через Три угла самый короткий путь к Веселому Дому Флоринды, — аккурат, если идти проулками от Старого рынка…

— Тьфу ты, паскудник, — поджала губы Лотта, метнув негодующий взгляд на парня, потом бойко вскочила. — Еда на столе, чай вскипел. А я на минуточку тут… сбегаю, поспрашиваю — поймали злодея-то гнилого? Иль злодейку! — она выразительно посмотрела на Якоба. — Может, он деву какую невинную с добрым сердцем обольстил, обрюхатил бедняжку, а жениться не захотел, вот она ему и прислала ответочку…

— Ну, дела! — брови Якоба взлетели к короткой соломенной челке, — хряка жопоротого в бок! Мясника кто-то раскурочил, как свиную тушу, — и это называется ответочка от невинной девы с добрым сердцем?!

Дуги, похоже, уже забыл о Джоке. Он, торопясь, дохлебывал похлебку, осведомляясь у Бренна: — Рыбалить идем? У Зуба, верняк, уж с рассвета куча удильщиков, точно говорю…

Бахвалясь, Дуги потряс новым удилищем из бузины и вопросительно поднял брови, глянув на Морая и надеясь на разрешение. Ночью неплохо штормило — рыболовецкие барки в Старом порту бились друг о друга, обдирая бока. А после ночных штормов к берегу часто прибивает целые косяки больших жирных пеструнов, которых посетители Пьяной русалки заказывают запеченными в сливках целыми сковородами. И понятное дело, что пара ведер вкусных рыб не будет лишней ни в таверне папаши Мартена, ни в доме Морая.

— Идите… — рассеянно кивнул Морай, задумавшись о чем-то своем, и Бренну это почему-то не понравилось.

— Ты там тоже не зевай, слышь… Рыбы побольше тащи, — вклинился Якоб, толкая Бренна под локоть, — Лотту впряжем по полной — и наварит, и нажарит!

Натянув короткие стоптанные сапоги, Бренн свистнул Самсону, развалившемуся на теплых камнях, прогретых жарким весенним солнцем, прихватил недоеденную лепешку и старое удилище, может и не такое замечательное, как у Дуги, но прочное и гибкое.

— За псом следите, чтобы в воду не совался… — заорал вслед Якоб.

— А то он дурнее нас, — отмахнулся Бренн, хватая пару больших ведер и старую корзину.

***

Океан после ночного шторма тяжело дышал, ворочался, как исполинский зверь, лизал камни. Орали чайки, остро пахло солью и водорослями. Берег был усеян разбитыми раковинами, выброшенными обломками разбитых рыбачьих лодок и коричнево-желтыми кусками медового камня, который тихо мерцал на сколах теплым нутряным светом.

От берега в море устремлялась изогнутая дуга Черного зуба — обилие трещиноватых черных скал, образующих один из природных волнорезов Сильфурбэй, о который в шторма, шипя пеной, бились волны. Здесь с зари уже копошилось множество рыбаков, — воздух то и дело рассекали забрасываемые удилища.

Одно огорчало всерьез — сегодня, как назло, море вместе с пеструнами выбросило к Черному Зубу целые стада «розочек» — бледно-розовых медуз с длинными ядовито-жгучими «волосами». Их тонкие остроконечные щупальцы оставляли на коже воспаленные болезненные разрезы. Правда, такие жгучие «ласки» можно перетерпеть, это все же не укусы ядовитых морских ос, убивающих человека за три минуты. Потому по отдельности «розочки» не слишком страшны, если не попасть в самую их гущу. И если такое случается, то бирюзовые волны подкидывают к берегу сплошь исполосованных щупальцами утопленников с распухшими высунутыми языками. Причем трупы невезучих бедолаг чаще всего находили там, куда выводили кривые тропки, что тянулись от переулка Утопленников через старые склады и доки Канавы. А вот пеструнам нет никакого дела до ядовитости «розочек».

— Давай шибче, — Дуги уже скидывал башмаки, чтобы не скользить на буро-зеленых водорослях и жидких потеках птичьего помета, босым куда быстрее можно добраться до нужных мест на Зубе.

— Не суетись, Дуг, пеструны до полудня не закончатся — у нас куча времени.

— Ты масло взял? — приятель нетерпеливо переминался с ноги на ногу. В прошлый раз они пробовали ловить на голый крючок, смазав его маслом анисового бедренца, и результат превзошел ожидания — рыбы кидались на него, как волки.

— Там мало было — уже весь пузырь извели… Сегодня крабцами обойдемся — я еще одну корзину захватил, — Бренн тряхнул веревочной корзинкой. Дуги вздохнул — неохота собирать мелких крабов, когда можно попробовать рыбалить без наживки.

— Стоять! — Бренн быстро прижал пальцами крошечного каменного краба, принявшегося задирать клешни, перехватил его за плечи и кинул в корзинку. Дуг вяло ковырнул булыжник, но, когда из-под камня стали шустро выползать крохотные морские рачки, оживился. Самсон тоже помогал — оглушительно лая, носился по песку, мотая хвостом, ушами и языком. А из-под его лап разбегались в стороны маленькие травяные крабы, быстро шевеля лапками, что приводило пса в еще больший восторг.

— Не лезь за нами, — Бренн мягко толкнул Самсона в лоб, — иди, грей тушку на солнышке и жди жрачку.

Пес гавкнул, соглашаясь. Он боялся медуз, но любил рыбу.

— Может, на край сходим?

Дуги с охотой кивнул. На дальнюю узкую оконечность скалистой дуги, впивавшейся в море, ходили немногие — далеко, камни острые, бугристые. Но и дура-рыба там особенно легко ловилась на крючок, хитрое было место. Бренн оглянулся на лающего Самсона, который все никак не успокаивался, и замер. С привычным ощущением недостижимого он разглядывал огромный грузовой корабль Энрадда, плывущий с юга. Воздушное судно направлялось к Небесной Игле — причальной мачте, в паре миль от городских стен, где уже пару лет швартовались дирижабли.

Резкий свист Дуги заставил его очнуться, и он поспешил за приятелем, на ходу кивая знакомцам. У оконечности Черного Зуба, с внутренней стороны, где море, расслабившись, отдыхало, колыхались розовые купола жгучих медуз. Их тонкие, как нити, щупальца, липли к валунам у самой воды и заползали даже выше.

— Может, обуемся? — Дуги кивнул на студенистые тела, расправляя леску, скрученную из конских хвостовых волос.

— Придется, — поморщился Бренн, — что-то много их сегодня — сплошной кисель.

Если бы не «розочки», рыбалить после шторма одно удовольствие, но и они не помешают — главное закинуть удилище подальше, где побольше свободных от медуз участков. Сегодня радужные пеструны жадно хватали наживку, Бренн едва успевал подсекать и кидать рыб в ведро. Над головой гаркали чайки и черноголовые крачки, норовя утащить из ведра выловленных пеструнов.

— Крабцы закончились, — с досадой заругался Дуги, — надо было больше наловить. Но было лениво, — оправдал он сам себя. Его смуглое лицо от азарта покрылось мелкими бисеринками пота.

— У меня вон еще с десяток копошатся, хватай, — предложил Бренн, кивнув на корзинку.

— Не, счас сам словлю, — Дуги не хотелось перебираться на выступ, где вываживал рыбу приятель, и он бросил взгляд на камни у пологой кромки скалы, там среди щелей обычно и прячутся каменные крабы. Бренн оглянулся — расставив ноги, Дуги, не торопясь, двигался к приглянувшемуся месту, держа в одной руке удилище, в другой корзину. Зачем он потащил с собой удочку? Прям расстаться с ней не может, балбес… Наловил бы крабов, и вернулся… — вскользь подумал Бренн, отворачиваясь к воде.

И уже не видел, как приятель шагнул на широкий край валуна, спускаясь к пологому уступу. Не видел, как Дуги качнулся, невольно опершись на крепкое удилище… а оно… Нет, оно не сломалось, а просто провалилось в глубокую трещину за шершавым уступом. Потеряв опору, Дуги стал заваливаться. Башмак заскользил по птичьей жиже, и, взмахнув корзинкой, Дуги рухнул в воду — в самую гущу колышущихся студенистых тел. Он даже не успел крикнуть, и лишь взмывшая со скал орда вопящих чаек, заставила Бренна оглянуться. Через несколько мгновений он уже стоял на краю выступа. Увидев сплошь залепленную студенистыми телами голову барахтающегося в воде приятеля, Бренн застыл от страха и омерзения. Как только Дуги открывал рот, чтобы крикнуть и глотнуть воздуха, в него тут же лезли щупальца медуз, и он давился ими…

Если бы выступ слишком высоко поднимался над водой, наверное, никто не помог бы Дуги — нырни Бренн к нему, через несколько секунд и его лицо облепил бы жгучий розоватый студень. Он схватил удилище с намерением протянуть его тонущему Дуги, но тут же отбросил, — из-за прилипших к глазам медуз тот просто ничего не видел…

Распластавшись на животе, цепляясь коленками за торчащие верхушки камней, Бренн изо всех сил тянулся к другу, с ужасом понимая, что через мгновения тот задохнется. Но страх помог, — вскипевшая в крови яджу ударила в голову. Уши заложило, в висках застучало. Время замерло, и вместе с ним замер Дуги, погруженный в студенистое месиво до подбородка. Взбаламученная вода будто заледенела причудливыми всплесками, и тысячи сверкающих брызг повисли в воздухе.

Одной рукой Бренн вцепился Дуги в волосы, давя меж пальцами холодное желеобразное месиво, другой — рванул его за ворот рубахи. Он тянул бедолагу через сгустившееся время, будто через болото, выдирая из объятий медуз. Руки покрывались багровыми следами щупалец, но паника ослабила хлесткую боль от ожогов.

Вытащив Дуги, он принялся лихорадочно сдирать студенистые комки с его лица и шеи, располосованных множеством тонких длинных кровянистых разрезов. Широко открыв рот, Дуги глотал спасительный воздух. Но его лицо, веки, губы опухали на глазах, наливаясь дурной кровью. Бренна затрясло — он не понимал, что делать теперь… Дуги может погибнуть и от боли, и от удушья, которое вызывает яд в таком количестве, которое ему досталось. Как его спасти? — они на самом краю Черного зуба, времени в обрез, а главное — Бренн чувствовал — в крови после выброса осталось не так много яджу.

Будто во сне смутно слышались голоса, — слава Жизнедателю, на помощь уже примчались соседи-рыболовы. Подхватив страдальца за руки-ноги, вместе потащили его по волнорезу к берегу, где, оглушительно лая, метался Самсон.

— Беда! — просипел Бренн пересохшими губами, и пес, понимая это слово, ринулся по тропе вверх, к городским кварталам. Пучками водорослей и песком Бренн счищал остатки розовой слизи с тела Дуги, радуясь, что тот одет в рубаху и безрукавку, которые хоть как-то защитили его. Но на лицо, шею, руки и ноги было страшно смотреть. Как унять боль, как вывести яд? На что нацелить яджу?

Нужно делать все сразу — подарить Дуги хоть немного сил, ослаблять боль и уничтожать в крови отраву. Но он сам изнемогал от усталости и жгучей боли, как же ее вытерпит Дуги? — ведь щупальцы жалили его прямо в рот. И отек уже начал распространятся на шею.

Шатаясь, Бренн побрел за парнями, тащившими Дуги, и надеялся на чудо. Оглушительный лай рядом встряхнул его. Самсон привел за собой задыхающегося от бега Пепина и насупленного Дрифу, который от переживаний за молодого хозяина постоянно моргал. Великан подхватил Дуга с рук рыболовов и широкими шагами понес его к повозке, что-то неразборчиво мыча и раскачивая тяжелой головой. Осторожно уложив беднягу, Дрифа с Пепином погнали в Русалку. Растерянный Пепин пытался подсадить бледного, как известка, Бренна, но тот лишь махнул рукой. — Сам дойду, шевелись, Пепин! Дуга выручать надо…

Глава 6. Ошибка

По дороге к Пьяной русалке Бренн успел облевать несколько углов. Когда он, наконец, добрался до дома Ри, у дверей уже стояла лекарская коляска, запряженная двумя крепкими порхами. Видно, отец Дуги, поняв, что случилась беда и не дожидаясь вестей, сразу помчался за лекарем. И, похоже, уговорил «дорогого» врачевателя. Залив в пересохшую глотку полкувшина воды, Бренн поднялся по скрипучей лестнице в спальню, куда Дрифа отнес молодого хозяина. Робея, он остановился возле открытой двери, где в растерянности жались Пепин, Герда и Мелена. В душной комнате стоял едкий запах мочи — Дуги уже не контролировал себя.

Прибывший к пациенту врачеватель Барнабас был относительно молод, но завитая борода, крашеная в лиловый цвет по Арианской моде, придавала ему солидности. Ученик Барнабаса — прыщавый юноша лет шестнадцати, пристроился подальше от больного. Не приближаясь к кровати, где хрипел Дуги, лекарь щелкнул холеными пальцами. Ученик немедля подал ему увлажненный сладкими духами платок, который тот прижал к носу. Поджав губы, Барнабас бесстрастно смотрел из-под полуприкрытых век, как тетушка Улла бестолково топталась около задыхающегося сына, подвывая от отчаянья.

Старая Ойхе не отрывала от правнука неподвижных слезящихся глаз. Лицо и шея Дуги отекли так сильно, что растянутая кожа блестела, воспаленные разрезы зияли, а на теле стали появляться кровянисто-водяные пузыри. Увидав Бренна, старуха схватила морщинистыми пальцами его за рукав и потянула внутрь. Исподлобья изучая врачевателя, он прижался к камням холодного очага, чтобы ослабить боль от ожогов.

Сбросив дорогой плащ на руки Мартена, врачеватель, брезгливо скривив губы, смотрел, как Дуги хрипло дышит открытым ртом и сучит ногами по мокрой простыне. Указав на багровые сочащиеся сукровицей порезы и пузыри, велел ученику:

— Смажь ему кожу биттером, только не трать больше четверти пузырька… И влей в ноздри по пять капель черного забвейника, — от его хрипения голова лопается.

Юноша раскрыл кожаный сундучок и начал перебирать склянки, деревянные шкатулки, баночки разных размеров и форм, холщовые и замшевые мешочки, тонкие ремни, неприятные на вид железные инструменты. Барнабас с раздражением поторопил его, и тот, наконец, нашел нужную жестяную банку. Затем, стараясь не коснуться больного, плоской лопаточкой стал мазать ему распухшее лицо и шею желто-зеленой мазью. Остро запахло чем-то свежим и горьким похожим на запах полыни, смешанной с водорослями.

— Дурак, — резко бросил лекарь, ткнув в спину ученика концом белого резного посоха, — сколько тебе долбить, что в тяжких случаях сперва дают снадобье в рот, а уж потом телеса мажут… Да не суетись уже, бестолочь, делай, что делаешь, только тоньше-тоньше слой накладывай, или на сутки без еды останешься, — сверкнул он глазами и повернулся к переминающейся с ноги на ногу матери Дуги.

— Ну что ж… уважаемая, хрипеть он теперь станет потише. Я потратил ценное и редкое средство, чтобы унять боль, — со значением произнес лекарь, выразительно глядя ей в глаза. Улла мелко закивала и, беспрестанно оглядываясь, быстро вышла, переваливаясь, как утка. Меж тем, Дуги, не переставая дергать ногами, уже не хрипел, — из его груди вырывался лишь странный грубый свист. Глаза исчезли под багровыми распухшими, как оладьи, веками. Лекарь, с неудовольствием обежав больного глазами, нетерпеливо повернулся к двери.

— Да когда ж ему станет легче, достопочтенный господин Барнабас, он уж задыхается, — не удержался папаша Мартен, заглядывая врачевателю в глаза. Барнабас раздраженно глянул на непонятливого простолюдина:

— Яд розовых медуз в такой дозе, какую получил больной, смертелен. Иногда пациента можно спасти, обильно напоив его свиной мочой и пустив кровь, но в этом случае — слишком поздно. Я сделал все, чтобы больной перестал кричать, — и вам нужно день и ночь благодарить за это Жизнедателя.

Мартен Ри тупо смотрел на врачевателя, не умея сразу осознать весь ужас сказанного. А Бренна будто по голове ударили — что? Дуги умрет? Уши резал жуткий свистящий звук, — шея у Дуги распухла еще сильнее и лоснилась, вены вздулись…

Что делать? Ведь он выплеснул почти всю яджу, чтобы помочь Дуги на берегу. Внутри было пусто, как в холодном очаге, к которому он прижимался. Бренн вздрогнул — старая Ойхе сжала ему плечо жесткими пальцами и яростно зашептала: — Поди, поди к нему — окупи сполна свое окаянство — спаси моего внука!

Ее неистовый шепот будто пробудил искру, что зрела внутри. Жар ударил в голову Бренна, дрожь наполнила тело. В комнате потемнело, предметы стали размытыми, звуки исчезли. И только лицо Дуги в паутине лопнувших сосудов виделось четко и страшно…

Подскочив к кровати, Бренн обхватил его раздутую шею ладонями, и тут же его собственное горло перехватил спазм, а воздух превратился в сухой песок, раздирающий глотку. Он чувствовал, что его язык раздулся, заполнил весь рот, став огромным неповоротливым обрубком. А из груди Дуги вырывались жуткие хрустящие звуки, воздух почти не пробивался через опухшую глотку, сердце пропускало удары. Но где таится болезнь? Зажмурившись, будто играя в темноте в прятки, Бренн, наконец, рассмотрел длинные черные нити, которые по-змеиному скользили в жилах Дуги, продвигаясь с током крови. Вот они, мрази! Он помнил, как лечил зуб Дрифы, и нацелив яджу, принялся осторожно, но упорно выжигать «змей», следя, чтобы кровь не вскипела вокруг их склизких тел.

Казалось, прошли часы. Сильно замутило, острая боль гвоздем ударила между бровей, и Бренн чуть не потерял сознание. Он вконец обессилил, проталкивая воздух не то через свое горло, не то через горло Дуги. Он сам горел, выжигая черных змей и отдавая силу. Кому — себе, Дуги? — он уже не понимал… Но сердце друга отзывалось, а пульс выравнивался. Когда песок, раздиравший горло Бренна, превратился, наконец, в воздух, он догадался, что Дуги чувствует то же самое. Очнувшись, будто в тяжелом похмелье, услышал голоса вокруг, увидел, как лицо Дуги теряет пугающую багровость, отек спадает, а из-под набрякших век появляются белки глаз. Свистящие звуки исчезли, перейдя в тяжелое, но спокойное дыхание, — бедолага спал.

Бренн стряхнул с себя остатки оцепенения, обернулся и встретился глазами с напряженным взглядом старых глаз Ойхе. Ее морщинистое лицо было мокрым от слез. Барнабас смотрел него с явной злостью. Трактирщик быстро моргал, пытаясь скрыть слезы, а в дверях потерянно застыла тетушка Улла, держа кошель. Похоже, прошло не больше нескольких минут, а вовсе не час, как думалось. Увидев, что сыну легче, Улла бросилась к кровати.

Врачеватель нехорошо прищурился, впиваясь взглядом в Бренна. — Кто ты, юноша? — сухо спросил он. — Димед? У тебя есть разрешение?

Бренн растерялся, не понимая, как должен себя вести и что отвечать.

— Дак, это тутошний парнишка… дружок Дуги, — пробормотал папаша Мартен, не отрывая глаз от глубоко дышащего во сне сына.

— Никакой он не димед, господин врачеватель, а всего-навсего ученик кузнеца, — услужливо поспешила с ответом Мелена.

— А проверен ли ты на скверну, ученик кузнеца? — голос лекаря был холоден, как кусок льда. Не дожидаясь ответа, он приказал: — Подойди сюда.

Двигаться было тяжело — тошнота подкатывала к горлу, голова трещала, и даже зубы ломило. Но Бренн, интуитивно стараясь изобразить озадаченность и непонимание, послушно подошел к лекарю.

— Назови свое имя, точный возраст и где ты обитаешь? — Барнабас с подозрением вглядывался в его лицо. — Так, ну что ж, — удовлетворенно произнес он, потирая ладони, когда Бренн ответил, — значит, ты уже совершеннолетний. Это меняет дело… И потому, если будет доказано, что ты преступно используешь яджу, не уведомив Орден и не получив дозволения, тебя ждет суровое наказание. Если же проверка выявит в тебе гниль, а свидетели покажут, что ты приносил вред, применяя силу, — тут врачеватель сделал выразительную паузу, — я не исключаю даже смертную казнь…

Прыщавый ученик Барнабаса со злорадным удовлетворением смотрел на побледневшего Бренна. Тетка Улла охнула, всплеснув руками.

— Но во мне нет искры, господин, — я вовсе ничего такого не умею, — попытался оправдаться Бренн, чувствуя, что его начинает потряхивать от страха и дурноты.

— Достаточно того, что ты пытался использовать яджу! И я это наблюдал самолично! И мой ученик подтвердит… — с негодованием заявил лекарь, распаляя самого себя и упиваясь своей властью. Прыщавый энергично закивал, подтверждая слова наставника.

— Что вы, что вы, господин Барнабас, — запричитала Улла, — какая такая гниль, — мальчик-то сиротка, его тут все с малолетства знают… никакой скверны в нем нет и быть не может…