Пока смерть не разлучит...

В какой момент Флессель допустил роковую ошибку? Когда позволил толпе диктовать себе свою волю? Когда опрометчиво что-то ей пообещал? Когда вышел из Ратуши без охраны? Нужно будет обдумать это на досуге, чтобы не повторить её самому.

Байи, Лафайет и Ноайль по очереди подошли к трону и опустились на одно колено перед королем, который милостиво утвердил их в новой должности. Пусть все знают, что Людовик XVI по-прежнему вершит свою волю, а не просто пытается поспевать за событиями. Ну всё, можно возвращаться.

День жаркий, он весь вспотел. И ноги снова отекли, башмаки жмут.

На крыльце Людовик остановился, глядя на людское море перед ним. Гревская площадь притягивает к себе зевак, ведь там всегда есть на что посмотреть: или чествуют кого-нибудь, или казнят.

— Сир!

Голос Байи прозвучал так неожиданно, что король вздрогнул.

— Не откажите принять эту кокарду в знак единства народа и короля!

Байи протянул ему красно-синий кружок. Король снял шляпу, отделил от нее белую кокарду, подумал, соединил оба кружка и прикрепил на место. Над площадью взлетели шапки, народ махал руками и вопил. Людовик XVI шел к своей карете прямо через толпу, перед ним расступались.

— Да здравствует нация!

Это прокричали национальные гвардейцы.

Через час карета выехала из Парижа; король устало откинулся на подушки, скинул башмаки и удовлетворенно закрыл глаза. Бояться нечего. Народ не пойдет против своего короля. Артуа ошибается, побуждая старшего брата к суровым мерам. Карл, наверное, уже уехал из Версаля. Что ж, пусть погостит у своего тестя в Турине. Конде тоже уехал — еще третьего дня, во Фландрию, тайком, из Шантильи. Но Прованс[1] остался! Он тоже верит, что они справятся. Всё образуется.

3

— Пощадите… пощадите…

Разбитые губы старика шевелились беззвучно, из горла вырывался хрип. Его мутило от боли в коленях — сорвавшись с фонаря, он упал на мостовую. Несчастного схватили под мышки, грубо подняли, стали надевать на шею новую петлю.

— Лови! — Мальчишке, сидевшему верхом на фонаре, кинули конец верёвки.

— Раз-два! Взяли!

Перед глазами расплывались красные круги, земля ушла из-под ног, старик дернулся всем телом — и снова упал. Воздух, ворвавшись в раззявленный рот, распорол ему легкие. А множество сильных, безжалостных рук опять поднимали его, тащили, мучили…

— Ага!

На третий раз веревка выдержала. Выждав, пока тело обмякнет, его сняли, содрали одежду, запихнули в рот пучок сена… Здоровяк в рубахе с закатанными рукавами, в длинных полосатых штанах и деревянных башмаках на босу ногу поплевал в ладони, размахнулся топором и отсек голову с клоками седых волос, сплошь покрытую ссадинами. Голову насадили на пику; изуродованное голое тело волокли по земле на веревке.

— Гляньте! Спекулянт!

Пожилой человек в экипаже с сорванной крышей испуганно втянул голову в плечи. Конные национальные гвардейцы сомкнули ряды, чтобы заслонить его собой, но было поздно: толпа узнала его и побежала следом к Гревской площади.

…От воплей, доносившихся снаружи, дрожали стены.

— Господа, никакой суд в таких условиях невозможен; вы же не хотите, чтобы господина Бертье постигла та же участь, что и господина Фулона? — воскликнул Лафайет, обращаясь к Байи и Моро, назначенному судьей.

С ним согласились. Он обернулся к подсудимому.

— Вас перевезут в тюрьму аббатства Сен-Жермен, там вы будете в безопасности.

— Хорошо.

Бертье с трудом удалось выговорить это слово. Однако он старался сохранять спокойствие и ровным шагом вышел в двери вслед за своими конвоирами.

Толпа, колыхавшаяся у крыльца, ринулась вперёд диким зверем. Охрану разметали в один момент; жертву подхватили на руки и отнесли к фонарю, с которого уже свисала верёвка. Как только Бертье поставили на ноги, чтобы надеть ему на шею петлю, он с мужеством отчаяния вырвал у одного из мучителей ружье и стал отбиваться прикладом. Несколько штыков вонзились в его тело одновременно; грудь поверженного еще вздымалась, её вспороли поварским ножом, чтобы вырвать бьющееся сердце…

Факелы мерцали в темноте подобно глазам стаи хищников, с кровожадным воем бродивших в центре Парижа. В окна Ратуши было видно, как людское чудовище уползло в сторону Пале-Рояля, унося с собой трофеи — две мертвые головы на пиках. Преодолев приступ тошноты, Лафайет отвернулся от окна. Вдоль стены большого зала выстроились гвардейцы; мундиры у многих были изорваны и заляпаны кровью.

— Принимая на себя высокое звание командующего Национальной гвардией, я думал, что пользуюсь уважением народа, которое заслужил своими заботами о его благе, — сказал им маркиз. — Но сегодня я увидел, что моё слово ничего не значит, мои приказы не исполняются. Командир, которому не желают повиноваться, уже не командир. Я слагаю с себя обязанности командующего. Пусть Национальную гвардию возглавит более достойный человек. Благодарю за службу!

Коротко поклонившись, Лафайет быстро вышел.

* * *

— Нет; я не смогу!

— Сможете! Вы просто обязаны!

Жильбер удивленно посмотрел на Адриенну. До сих пор она всегда соглашалась с его выбором в столь важных делах. Кроме того, жена с трудом скрывала радость, когда он возвращался домой, завершив очередное нелегкое дело и вновь превратившись в просто мужа и отца; почему же теперь она заставляет его взвалить на себя неподъемные обязанности?

Командование Национальной гвардией стало подарком судьбы: Лафайет чувствовал себя в своей стихии среди военных, а не политиков. Уезжая из Версаля в Париж, он думал, что быстро наведёт порядок, успокоит обывателей и избавит короля от необходимости прибегать к помощи войск. И чем он занимался всю неделю? Носился по городу, чтобы вырвать из рук взбесившейся черни полковника Безенваля, аббата Кордье, других несчастных, сделанных козлами отпущения. Не каждому почтенному старику хватало духу и мудрости, чтобы найти верные слова, как аббату де Морле. Когда его хотели вздернуть на фонарь, он спросил: "Вам станет от этого светлее?" — и его оставили в покое. Впрочем, случай с Морле можно отнести к разряду чудес, ведь обычно "вершители правосудия" никого не слушали. Жозеф де Фулон, которого король назначил генеральным контролером финансов вместо Жака Неккера, со страху уехал из столицы в поместье своего друга — Антуана де Сартина, бывшего морского министра; крестьяне и слуги схватили его в парке и босиком привели в Париж, обтирая вспотевшее лицо крапивой. Старику было семьдесят пять лет; прошлой зимой он раздал шестьдесят тысяч ливров беднякам из своих имений, чтобы те не умерли с голоду. Но злые языки распускали лживые слухи, будто Фулону поручено снабжение армии, стянутой к столице, будто он спекулировал хлебом, а когда ему жаловались на цены, якобы отвечал: "Если у народа нет хлеба, пусть лопает сено".

Теперь клок сена торчал из его мёртвой головы! Лафайет не смог его уберечь. А Бертье? Он был зятем Фулона и отцом восьмерых детей; благодаря составленной им кадастровой карте Иль-де-Франса земельный налог удалось снизить на целую четверть. И вот какие-то мерзавцы, нацепившие мундиры драгун, пьют кофе в Пале-Рояле, выдавив в чашки кровь из сердца Бертье и распевая веселенький мотивчик: "Пировать, так уж всем сердцем!" Нет, Жильбер не хочет, чтобы такие люди даже произносили его имя, марая его своими нечистыми устами.

— Ваш отец прав, — сказал он Адриенне: — Я не знаю французского народа, никто из нас не знает его. Я нахожусь в плену своих иллюзий, я слепец! А слепец не должен вести за собой людей: он способен завлечь их только в дебри своих заблуждений.

Адриенна покачала головой.

— Вы видите то, чего не видно им! — заговорила она убежденно. — Человек рождается свободным, но за свою жизнь он может забыть, что это такое, его нужно заново учить быть свободным, а разве могут это сделать те, кто не свободны сами?

Лафайет молча расхаживал по комнате, как всегда в минуты волнения.

— Эти люди, — Адриенна указала рукой себе за спину, — верят вам, Жильбер, они хотят, чтобы вы вели их за собой, и вы не можете, не имеете права им отказать!

Значит, они всё ещё здесь. Делегаты от Национальной гвардии. В самом деле, неудобно будет даже не выйти к ним…

— Вы достаточно хорошо знаете народ, чтобы понимать, — продолжала Адриенна, — ему нужен вождь. Если вы не поведете его за собой, народ последует за другими, и Бог знает, куда эти другие его заведут.

Лафайет остановился. Она права. Конечно, его жена судит о людях, исходя из иных соображений, чем он сам, но она права. Взять хотя бы расправу над Фулоном: это явно козни герцога Орлеанского, никаких сомнений больше нет. Все клеветнические и нелепые слухи рождаются в Пале-Рояле, где находят приют недовольные дворяне, авантюристы, безденежные краснобаи и продажные писаки, готовые вцепиться зубами в кого угодно по приказу Шодерло де Лакло и маркиза де Силлери — верных слуг герцога, который ненавидит своего кузена Людовика XVI и стремится к власти. Великий магистр Великого Востока Франции ведёт себя как подлый интриган, распространяя грязные слухи о королеве и прочую ложь, однако в салоне его бывшей любовницы госпожи де Жанлис собираются молодые депутаты Национального собрания: Ламет, Барер, Барнав, — рискуя пропитаться этой отравой… Конечно, там же крутится Талейран, епископ Отенский, — скользкий, двуличный, циничный… Адриенна его не любит, как не любит она и Габриэля де Мирабо — депутата от третьего сословия, вошедшего в роль народного трибуна, — потому что он непорядочный человек: будучи женат, соблазнил замужнюю женщину, бежал с её помощью из тюрьмы, а потом очернил и позволил запереть с сумасшедшими и проститутками. Но это известно не всем, а Мирабо так хорошо и правильно говорит о свободе, что у него есть множество сторонников! "Скажите вашему господину, что мы здесь по воле народа и нас не выведут отсюда иначе, чем силою штыков!" — этот ответ Мирабо королевскому церемониймейстеру, присланному выпроводить Национальное собрание из Зала для игры в мяч, с восторгом повторяют друг другу как слова истинного революционера. Попробуй кто-нибудь сказать, что Мирабо — позер и хамелеон, так его тотчас назовут предвзятым злопыхателем. Но с другой стороны, разве найдется хоть один человек, про которого нельзя сказать ничего дурного? Бенджамин Франклин даже генерала Вашингтона заподозрил в стремлении к королевской власти и обратился к бойкому перу Мирабо, чтобы написать памфлет против Общества Цинцинната, усмотрев в нём сходство с рыцарским орденом…

Вашингтон! Вот рыцарь без страха и упрёка! Вот истинный Цинциннат, не меняющий своих убеждений! Генерал очень дорожит своей репутацией; потребовалось много уговоров, чтобы он согласился оставить тихую жизнь плантатора и стать президентом Соединенных Штатов Америки… Вашингтон знает, что в политике чистым остаться нельзя, но он не отступил, как никогда не сдавался во время войны. Страшно вспомнить, через что пришлось пройти этому человеку: солдаты не раз показывали врагу спину, среди них были и дезертиры, и мародеры, даже предатели, но генерал не бросил армию! И привел её к победе! А он, Лафайет, его духовный сын? Хвастливо отправил генералу ключ от Бастилии и рисунок её руин, пробыл командующим Национальной гвардией всего неделю и сбежал с поля боя! Какой стыд! Доброе имя, как и свободу, не завоевать раз и навсегда, за них нужно сражаться каждый день…

Жильбер обнял Адриенну за плечи и поцеловал в лоб.

— Вы правы, сердце моё. Надеюсь, они еще не ушли; я сейчас спущусь к ним.

— Я оставила с ними Жоржа, чтобы удержал их.

4

Филипп де Сегюр зажёг свечу и раскрыл свой дневник. Нужно привести мысли в порядок, а лучше всего это делать, водя пером по бумаге.

За окном растекалась матовая петербургская ночь, притворяющаяся днем. В этом городе все притворщики. Только Нева никогда не скрывает своего истинного настроения. Сегодня она была благодушна и тихо несла лазоревые воды навстречу закату. Императрица очень редко видит её такой, проводя всё лето в Царском Селе и возвращаясь только осенью, когда Нева становится свинцовой.

Завтра Сегюр поедет в Царское, чтобы официально проститься с её величеством. Он уезжает. России и Австрии придется одним воевать с Турцией: союз с Францией и Испанией, о котором он столько хлопотал, не состоится, король не дал своего согласия. Во Франции неспокойно, казна пуста, народ голодает. Да и печальная участь Иосифа П, чудом не погибшего в Валахии под ногами собственных солдат и подхватившего на войне лихорадку, не побуждает последовать его примеру. Что ж, Сегюр как посланник и так сделал немало, ему совершенно не в чем себя упрекнуть. И он соскучился по родине, хотя Россия оказалась совсем не той дикой страной, какую он представлял себе из Парижа, — путешествие с императрицей в Крым было довольно увлекательным и приятным. Но найдет ли он родину такой, какой её оставил? Судя по письмам из Франции, надежды на это нет.

Отец с бесстрастностью военного перечислил события июля; от некоторых подробностей у Филиппа зашевелились волосы на голове. Легкомысленный брат Жозеф, депутат Генеральных штатов от дворянства, даже в бесчинствах пытался найти забавную сторону: рассказал анекдот о драгуне, прослезившемся при виде Бастилии, которого подхватили на руки и понесли, чествуя как победителя, а он до смерти испугался, что его сейчас повесят. Луи де Ноайль писал о том, что Лафайет теперь командует Национальной гвардией; он пользуется бешеной популярностью и непререкаемым авторитетом; если кто-то и сможет положить конец анархии, то это он.

Виконт де Ноайль и маркиз де Лафайет были друзьями юности графа де Сегюра. Ноайль женился на своей двоюродной племяннице Луизе, Лафайет — на её младшей сестре Адриенне, а затем Сегюр пошёл к алтарю с Антуанеттой д’Агессо, родной тёткой Луизы и Адриенны по матери, и таким образом сделался дядюшкой своим друзьям. Даже если судьба забрасывала их далеко друг от друга, то всё равно потом сводила вместе, потому что, каждый по-своему, они делали общее дело. Двенадцать лет назад Лафайет первым уехал в Америку — воевать за независимость бывших английских колоний, восставших против деспотизма. За шесть лет в Новом Свете побывали все трое, но яркая слава Лафайета затмила скромное сияние его приятелей. Вольтер незадолго до смерти напророчил ему стать освободителем и Старого Света. Когда весной нынешнего, 1789 года король созвал Генеральные штаты, Лафайет был избран депутатом от дворянства Оверни. Он мог бы, конечно, представлять и третье сословие, поскольку отстаивал именно его интересы, но Жильбер хотел распространить либеральные идеи среди равных себе по рождению. Очередная химера? Томас Джефферсон, американский посол в Париже, так ему и сказал: играть на двух досках сразу — значит рисковать дважды оказаться побежденным. Но Лафайет, конечно же, надеется дважды победить! Ведь он не один: Ноайль и его брат князь де Пуа — тоже депутаты от дворянства, как и многие "братья" из масонской ложи, и все они состоят в Обществе друзей Конституции.

Накануне штурма Бастилии Лафайет представил в Национальном собрании свой проект "Декларации прав человека и гражданина". (Он сам признался Сегюру, что прежде дал прочитать его Джефферсону — автору американской Декларации независимости.) Теперь другие депутаты выносят на обсуждение свои проекты, но всё это лишь вариации на текст Жильбера. "Декларация прав человека" — первая часть будущей Конституции, за ней должны последовать Декларация принципов монархического правления, Декларация прав французской нации и короля, статьи о способе представительства и правах представителей народа, о принципах принятия и исполнения законов, об организации провинциальных и городских ассамблей, о судебной власти, её обязанностях и границах её полномочий, уложения об армии и полиции для исполнения законов и защиты королевства… В общем, работы непочатый край. Жозеф потешается над доморощенными Демосфенами и Цицеронами, способными витийствовать часами, упиваясь собственным красноречием, однако на самом деле смешного мало. Требование Конституции присутствует во всех наказах избирателей депутатам от третьего сословия, но вряд ли они хотя бы приблизительно знают разницу между, допустим, шведской Конституцией 1772 года и американской 1787-го. Для них Конституция — просто символ порядка, некий главный Закон, единый для всех, которого во Франции, увы, пока не существует. В Нормандии можно изготовлять водку из сидра, а в Пикардии нельзя; в одной провинции крестьяне могут жать хлеб чем хотят, а в другой им запрещают использовать косу; чтобы перевезти товар на продажу из Гиени в Прованс, придётся семь раз уплатить пошлину; Эльзас и Лотарингия свободно торгуют с кем хотят, но только не с Франш-Конте, хотя и входят с ним в одно королевство; в Нантере запрещено иметь рынок, даже бродячим торговцам велят, не задерживаясь, отправляться в Париж, а как прикажете жить в маленьком городке? Убрать несуразности, осложняющие жизнь, — вот и всё равенство, о каком мечтает народ!

Четвёртого августа Национальное собрание хотело принять закон об укреплении государственной власти и создании городских дружин, которые следили бы за порядком, подавляя бунты и предотвращая стихийные казни. Но тут слова попросил Луи де Ноайль. "Как можно надеяться утихомирить брожение в провинциях, обеспечить всеобщую свободу и подтвердить права собственников, не зная, какова причина восстания в королевстве? И как помочь делу, не найдя лекарство от болезни?" — начал он. Депутатам кажется, что они здесь занимаются государственными делами — готовят Конституцию, но в глазах общества они лишь сотрясают воздух, а дело стоит. Почувствовав себя брошенными на произвол судьбы, парижане вооружились, самоуправство же внушило им чувство безнаказанности. Королевству пора сделать выбор между разложением общества и правлением, которым будет восхищаться вся Европа. Но как ввести такое правление? Успокоив народ. А как его успокоить? Показать ему, что у него не отбирают то, что ему дорого. Поэтому, прежде чем призвать его к порядку, следует заявить, что налоги станут платить все поголовно, пропорционально доходам, и государственные повинности в будущем станут нести все; крестьянские общины смогут выкупить феодальные права, а закладные и прочие формы личной зависимости будут отменены без выкупа. Чудовище феодализма пора добить! Ноайля поддержал герцог д’Эгильон и другие депутаты. Словно одержимые, они старались перещеголять друг друга в самопожертвовании: заменить все поборы натурой денежным оброком! Отменить господский суд и право охоты! Сделать суды бесплатными! Отказаться от привилегий! Разрушить голубятни и кроличьи садки! Посреди этого буйства щедрости кто-то вспомнил о короле, которому они всем обязаны; Людовика XVI провозгласили восстановителем французской свободы. Заседание завершилось в два часа ночи.

Занятно: когда лет десять назад король поддержал идею Тюрго, отменив королевскую повинность и обложив налогом дворян, те возмутились и правительство пало, а теперь дворяне предлагают ту же самую реформу, видя в ней спасение отечества! А если бы они не противились ей тогда? Возможно, отечество не пришлось бы спасать. Хотя жизнь — не математика, погрешности делают любой результат непредсказуемым. Иосиф II сумел провести эту реформу в Австрии, и что же? Никакого процветания она не вызвала, одно недовольство; похоже, её собираются отменить. Несчастный император, поборник равенства (он говорил, что делит своих подданных лишь на две категории: мужчин и женщин), прикован болезнью к постели, не встречая сочувствия ни в ком: по иронии судьбы, этот прекрасный чуткий человек считается на родине бездушным деспотом. Всё потому, что люди привыкли судить о других по себе и приписывать свои рассуждения тем, кому они чужды.

Лафайет прислал Сегюру трёхцветную кокарду — синюю в центре, красную по краю, белую посередине, — которую теперь носит Национальная гвардия — "гражданское и военное учреждение, призванное сокрушить старую тактику Европы и поставить самодержавные правительства перед выбором: быть разбитыми или свергнутыми".

Зачем всё свергать и крушить? Чтобы остаться на развалинах? Упасть в выкопанную другому яму? Здесь, в России, Сегюр точно прозрел.

Народ вовсе не против того, чтобы влачить бремя, возложенное на его плечи много веков назад, лишь бы оно не становилось неподъемным. Ему приятно любоваться блеском своего монарха, мысль о сословном равенстве никогда не придет ему в голову; напротив, если дать ему волю, он эту голову совершенно потеряет, не имея привычки принимать решения и думать о последствиях.

Французский народ разрушил Бастилию, где томились за решеткой жертвы интриг и произвола. Но этими жертвами чаще всего были дворяне — от маршала де Бассомпьера до Мирабо, включая покойного герцога де Ришелье. Слуги же разделяли с ними заключение добровольно. Превратившись в узника, их господин не переставал быть для них господином.

Сегюр подумал о том, что все их юношеские разговоры о свободе и равенстве были обычным развлечением праздной молодежи, которая насмехалась над "предрассудками", пользуясь при этом всеми выгодами от них. Разве не стал он полковником в двадцать три года, а Жильбер — капитаном в шестнадцать, даже не понюхав пороху, тогда как покрытые ранами ветераны и кавалеры, неродовитые и без связей при дворе, годами служили в унтер-офицерах и не поднимались выше лейтенанта? "Свобода нравилась нам своей смелостью, равенство — удобством, — записывал Филипп свои мысли. — Приятно бывает сойти вниз, если думаешь, что сможешь подняться обратно, когда пожелаешь…" Но что, если не сможешь?

Жозеф пишет, что барону де Безенвалю чудом удалось уцелеть: мятежники жаждали его крови. Брат еще не знает, что полковник, лучший друг маркиза де Сегюра, — его настоящий отец; матушка призналась в этом Филиппу перед смертью. Ещё недавно в этой истории можно было увидеть сюжет для фривольной пьески, старики выглядели бы комично, но разве всё это не трогательно? Маркиз де Сегюр был ранен в грудь во время сражения при Руку, полгода спустя потерял руку в битве при Лауфельде и только через два года после этого женился на юной креолке с Сан-Доминго. Красавец Безенваль в семнадцать лет стал капитаном швейцарских гвардейцев; он не мог отдать предпочтение ни одной из множества своих любовниц и так и не женился. Потом была Семилетняя война; Сегюр сражался при Крефельде и Миндене, а при Клостеркампе попал в плен. Безенваль, храбро бившийся при Клостеркампе, посылал другу эротические пьесы с собственными иллюстрациями, стараясь развеселить его в заточении. Когда маркиза освободили, Филиппу было десять лет, а Жозефу семь. Безенваля назначили генеральным инспектором швейцарских полков, ослабленных двумя долгими войнами; с его легкой руки эти полки стали нести службу при французском дворе, сменяя друг друга. Военные реформы и обучение войск не мешали полковнику писать романы и пьесы в стихах, а также стать почетным членом Академии живописи. Даже разменяв шестой десяток, он сохранил приятную внешность, острый ум и способность к обольщению, благодаря чему вошел в ближний круг королевы Марии-Антуанетты. А его друг Сегюр в трудное время войны с Англией получил пост военного министра и с упорством старого воина проводил непростые реформы, ставя заслуги выше рождения. Именно благодаря ему солдаты в казармах стали спать не по три в кровати, а по два, количество госпиталей увеличилось, а расходы на них уменьшились, поскольку новый министр железной рукой пресекал злоупотребления… Вот люди иного века, "дряхлые обломки старого режима", над которыми Филипп и его друзья потешались в юности, бунтуя против их нравов, но даже не думая оспаривать у них бремя дел… Теперь же действовать предстоит им самим. Достанет ли им мужества, твёрдости и прозорливости?

"Мы весело шли по цветочному ковру, расстеленному над пропастью"…

5

Сир, господин де Сен-При нижайше просит вас соблаговолить вернуться в замок. — Посланец прижимал шляпу к груди, чтобы оттуда не выпрыгнуло сердце. — Женщины из Парижа идут в Версаль.

— Женщины? Разве сегодня праздник?

— Я полагаю, сир… Если позволите… Возможно, они хотят попросить вас о какой-нибудь милости… Но их много, и у них есть пушка.

— Вот как? Это прелестно! Просить о милости, зарядив пушку, — вполне в духе времени.

Король пытался шутить, но в животе уже возникло знакомое ощущение сосущей пустоты; вот сейчас она доберётся по шее до затылка и стянет кожу на голове… Пустота. Не на что опереться, не за что уцепиться. Наверное, так чувствуют себя аэронавты в корзине воздушного шара, который ветер увлекает неведомо куда, сделав своей игрушкой…

Что ж, охота сегодня всё равно не задалась, возвращаться не жалко. Верховые псари трубили в рог, пешие бежали за сворами борзых, держа в руках веером расходящиеся поводки. Людовик сел в карету; слуга поднял подножку и захлопнул дверцу.

…Никогда еще путь от Трианона до дворца не казался Марии-Антуанетте таким длинным. Она едва удерживалась, чтобы не побежать. "Сын! Они хотят отнять у меня сына!" — эта мысль полоснула её, точно бритвой, и сердце всё еще кровоточило, хотя разум и убеждал его, что всё совсем не так. Шорох гравия под торопливыми шагами, шум платьев и неровное дыхание фрейлин, с трудом поспевавших за королевой… Вот наконец и фонтан Латоны. Он выключен; поверхность воды разрисована кругами от мелких капель дождя. Латона нежно обнимает своих детей. Ах, если бы Мария-Антуанетта тоже могла превратить в лягушек дерзких крестьян, позабывших своё место![2]

Все министры стояли на крыльце. Королева умерила шаг, несколько раз глубоко вдохнула и медленно выдохнула. Они в Версале, никакой опасности нет. В конце концов, их охраняет целый полк, готовый умереть за своих монархов.

У господина де Сен-При, недавно назначенного министром двора, непроницаемое лицо опытного дипломата.

Здесь герцог де Фронсак, он только что из Парижа, у него важные новости. Государыне угодно выслушать его сейчас или подождать до приезда короля, за которым уже послали?.. Цокот копыт и стук колёс в Мраморном дворе избавили Марию-Антуанетту от необходимости принимать решение.

Совещание проводили в апартаментах королевы. Сидя в кресле, Мария-Антуанетта украдкой разглядывала Фрон-сака — внука маршала де Ришелье. Маршал как-то сказал, что все его недостатки перешли к сыну, а все достоинства — к внуку. Он красив! Молодой, лет двадцати с небольшим. И румянец ему идёт. Тонкий профиль, большие глаза… Боже мой, он весь промок!

— Женщины будут здесь через час, — говорил герцог. — Я обогнал их у Севрских ворот. Толпа разрастается по дороге, их несколько тысяч, и хотя некоторые идут с детьми, в толпу замешалось много мужчин — это дурной знак. Они вооружены пиками и тащат на себе две или три пушки; мне кажется, что рыночные торговки и дети — только прикрытие.

Король выслушал его спокойно. Помолчал, постукивая подушечками пальцев друг о друга.

— Что вы предлагаете?

Фронсак и Сен-При заговорили одновременно, да и план у них был один: королеве с детьми надо уехать в Рамбуйе, а королю выступить с полком навстречу толпе, чтобы приказать ей вернуться в Париж — или заставить это сделать силой оружия.

— Что?! — в один голос воскликнули Мария-Антуанетта и Неккер, недавно водворенный в правительство.

— Вы хотите, чтобы я покинула короля? Этому не бывать. Тем более в такую минуту.

Людовик посмотрел на жену и слегка улыбнулся. Лицо Антуанетты виделось ему неясно, но он физически ощущал исходившую от неё уверенность, которой так не хватало ему самому. Право, эти господа преувеличивают опасность.

— Сир, — продолжил Неккер, — дать бой — значит, начать гражданскую войну, а на войну денег нет.

Войну? Ну уж нет, он не собирается воевать со своим народом. Этот народ возводил ему статуи и кричал: "Да здравствует король!" В Париже перебои с продовольствием, люди идут к нему за защитой. Похоже, новые городские власти не слишком-то справляются… Он, христианнейший король Людовик XVI, не применит оружия против народа.

— Давайте посмотрим, как женщины будут стрелять из пушки. Это даже интересно.

* * *

Жанна Крало никогда не была в Версале. От Парижа до него двадцать пять верст, не так уж и далеко, но ей еще ни разу не довелось там побывать. Версаль! Само слово звучало как музыка. В мечтах Жанне представлялся дворец из сказок, сияющий золотом и драгоценными камнями. И ходят там все в богатых одеждах — придворные дамы с высокими прическами, красивые кавалеры со шпагами… Короля и королеву Жанна однажды видала — на балконе Ратуши, в Иванов день, — но издалека, так что и лиц нельзя было разглядеть, не то что украшений. А Мадлен Гаргуй уверяла, что "видела короля, вот как тебя сейчас, лопни мои глаза!" Жанна ей страшно завидовала. Потому-то, когда кругом закричали: "В Версаль! К королю!" — у неё аж дух занялся от радости.

На Гревской площади она оказалась случайно. Обычно, заслышав набат, она со всех ног бежала домой, но этим утром толпа увлекла её за собой, точно весенний ручей сосновую щепку. Сначала Жанна страшно испугалась: кругом кричали, впереди били в барабаны, тревожный колокол всё не унимался, но потом все глотки подхватили клич: "В Версаль! К королю!"

Берегом реки шли женщины в белых чепцах с красными лентами и задорно кричали, призывно махая рукой: "А ну, кто с нами?" Жанна радостно примкнула к ним, похвалив себя за то, что надела чистый передник. Некоторых она узнавала в лицо: это были торговки с Рынка Невинных, недавно открытого на месте старого кладбища; Жанна покупала у них овощи. Она повеселела: эти женщины умеют за себя постоять, с ними не пропадешь! Матери она потом всё объяснит; ничего, один день обойдутся без неё.

Над Парижем нависли грязные войлочные тучи, дождь то переставал, то снова сыпался, пропитывая одежду холодной влагой. У площади Людовика XV свернули на Елисейские Поля, и Жаннины башмаки скоро облепило грязью. Уже октябрь! Еще вчера было лето, и вот зима дохнула в первый раз, возвещая свой приход. Ох, хоть бы не такая суровая, как прошлая!

Шли долго, миновали Отёй. Жанна устала; больше всего она боялась поскользнуться, упасть и испачкать платье. В Севре ворота оказались закрыты. Пока женщины громко бранились с национальными гвардейцами, Жанна присела на краешек фонтана, вытянув ноги. Господи, как же нас много! И всё идут и идут, конца-краю нет! Неужели всех пустят в Версаль?

Только сейчас Жанна заметила, что многие женщины шли с пиками, даже с саблями, точно солдаты, а две крепкие, жилистые бабы тащили за веревки пушку на лафете! Это еще зачем? Не к добру! Может, не ходить с ними дальше? И что, одной возвращаться назад? Ну уж нет!

Было уже часа три пополудни, а может, и больше — солнце едва пробивалось сквозь тучи, но явно клонилось к закату. Вышли они в десять утра — тогда еще звонили часы на башенке, — и Жанна сильно проголодалась. Видать, и другие хотели подкрепиться: женщины упорно торговались с разносчиками; некоторые кричали, что идут к королю и их должны накормить бесплатно, им отвечали бранью. У Жанны не было денег, поэтому она лишь провожала разносчиков голодными глазами. Мамаша Фора отщипнула ей корочку от своей краюшки, девушка запила её водой из фонтана, но от этого еще больше захотелось есть. Зря она с ними пошла! О, ворота открыли… Теперь недалеко.

* * *

Сколько он уже торчит в приемной? Целый час?

Маркиз де Фавра меряет паркет нетерпеливыми шагами. Надо действовать, а мы теряем время!

Двери раскрылись; отпихнув лакея, маркиз ворвался в кабинет Сен-При.

— Господин граф, — заговорил он с порога, — от имени двухсот дворян, собравшихся в зале Ой-де-Бёф, и от себя лично, я прошу о разрешении воспользоваться в течение часа королевскими лошадьми. Верхом мы сможем, если угодно, разметать движущуюся сюда орду и отбить у нее пушки.