Ох уж эти Шелли

— Откуда только они бы брали неповрежденные тела? — задумался Нокс.

— Я бы на это дело предложил преступников, о которых известно, что из тюрьмы они никогда не выйдут, или приговоренных на казнь. Представляете, тюрьмы были бы не нужны, зато уважаемые люди — государи, ученые, поэты, полководцы — получали бы возможность продолжать жить в новом теле. — Он замолчал, ища что-то в блокноте. Не знаю, окончил ли Франкенштейн на самом деле университет или нет, но он взял патент и какое-то время врачевал больных. Дела пошли что надо. Сколотил состояние, вернулся в родной замок и оборудовал там себе лабораторию, по последнему слову, так сказать, науки. В общем, после этого трупы везли прямо к нему в замок Франкенштейн, что в горах Оденвальд, к югу от немецкого города Дармштадт. В его смерти тоже не все гладко. — Паоло снова отпил из своей кружки. — По одним сведениям, Франкенштейн был найден мертвым в своей лаборатории. Предположительно умер от отравления, производя очередной опыт. Хотя была и другая версия, согласно которой Франкенштейн пропал без вести. То есть никто не знает, где он на самом деле похоронен и что привело к его гибели. А может, научился переносить свою душу из одного тела в другое, тогда ищи ветра в поле, потому как бесполезно словесный портрет составлять. В общем, темная история.

— И вы доставили эти сведения Шелли. Получается, что он написал "Франкенштейна", основываясь на жизни реального исторического персонажа.

— Нет, "Франкенштейна" написала Мэри. — Паоло отставил кружку. — Перси собирал материал, который она бы не смогла получить в архиве, будучи женщиной. К тому времени у нее было уже порядком написано, что же до меня, после того как Вильсон, тогда он еще не был суперинтендантом, узнал о том, что я выдал Шелли, что умею писать, он орал так, я думал, его кондратий хватит. Но снять меня с наблюдения за Шелли после того, как я стал его доверенным слугой, невозможно. Так что я, конечно, выслушал нотации да и пошел себе с Богом.

— А почему вы не должны были выдавать, что обучены читать и писать? — не понял Нокс.

— Ну ты спросил! Чудак-человек, — рассмеялся Паоло. — Да чтобы Шелли не прятал от меня своих бумаг. Они ведь… — Он почесал затылок. — Когда уверены, что слуги неграмотны, оставляют свои письма на видном месте, а что скрывать, когда никто не прочитает. Но Шелли все равно очень неаккуратен со своими бумагами, и я обычно успеваю их проглядеть. Вот и тебе службу сослужил. Клэр говорила, будто бы они с Мэри впервые услышали о сумасшедшем докторе, режущем в своем замке трупы, во время их с Перси свадебного путешествия. Мол, тогда им преподнесли это как местную легенду[6], они тогда как раз находились где-то в гессенских землях, точнее не скажу. И, как бывает, рассказка быстро забылась, но потом, когда они гостили у Байрона на вилле Диодати и Мэри искала сюжет для своего романа, она вспомнила о Франкенштейне, и после, вернувшись в Лондон, Перси отправился в архив, чтобы отыскать хоть что-то. Ну а дальше ты знаешь.

Глава 7

ФРАНКЕНШТЕЙН — НАЧАЛО

После смерти деда Шелли в 1815 году баронетство перешло к отцу поэта, благодаря чему Перси как наследник теперь получал тысячу фунтов в год. Последнее обеспечило ему и подобающее его происхождению положение в обществе, семья сразу же переехала в двухэтажный деревянный дом, у маленького Уильяма, родители назвали сына в честь мистера Годвина, появилась бонна, на кухне трудилась кухарка, комнаты убирали симпатичные горничные.

Первой жене Шелли, Херриет, сразу же было выделено содержание в двести фунтов. И это было только начало. Перси спешил рассчитаться с долгами и со временем планировал переехать в центр города, где они наконец-то будут жить, как это и подобает сыну баронета и известному поэту. Тогда же Годвин снова написал Шелли, продолжая порицать того за похищение любимой дочери и прося выдать ему весьма значительную сумму на поддержание жизни, издательства и книжного магазина.

"С этого времени наши отношения будут только деловыми, — отвечал Шелли. — Согласно Вашему желанию я займу необходимую Вам сумму под залог моих годовых получений. Я вижу, как велика сейчас Ваша нужда в деньгах, и всеми силами постараюсь помочь Вам".

Бедность отступила, отхлынула, подобно воде во время отлива, тем не менее и три года спустя, вполне освоившись с жизнью в достатке, Мэри не отказывала себе время от времени пройтись по книжным магазинам, выбраться на рынок за клубникой или в пекарню за горячими, славно пахнущими корицей и ванилью булочками.

Вот и в этот день Мэри сама отправилась на базар, прихватив с собой корзину для продуктов, но по какой-то великой странности оказалась в парке с книгой в руках. И когда только умудрилась прихватить ее с собой? Должно быть, взяла только на минуточку с полки, а в результате корзинка осталась в кабинете Шелли, а она вышла из дома, привычно сжимая в руке кожаный переплет и думая бог знает о чем.

Миссис Шелли взглянула на книгу. Это был томик Китца, Мэри нравилось иногда перечитывать его. Но отчего же сегодня ее рука потянулась именно к Китцу, если бы хотела почитать на свежем воздухе, вполне подошла бы новая рукопись Перси, вчера во время чтения она уловила какую-то несообразность или сбой ритма, но потом позабыла о ней. Надо вернуться домой и попробовать найти досадную заковыку.

Она открыла томик Китца и прочла:

"О Байрон! Песней сладостной печали Ты к нежности склоняешь все вокруг, Как будто с арфы, потрясенной вдруг Сочувствием, рыданья в прах упали"[7].

Да, Байрон именно такой. По крайней мере, сначала она видела его певцом печали, неким отвергнутым обществом мятежным демоном, а потом. Нет, сравнить Гордона с Прометеем, как подчас делал Шелли, она не могла. Какой он Прометей, всю жизнь живет исключительно ради собственного удовольствия. Мыслями Мэри вернулась в январь 1816 года. Да, все началось именно тогда, два года назад, когда она родила сына Уильяма. Перси признал ребенка, но в то время они еще не были женаты, и малыш все равно оставался незаконнорожденным. Лично ее это обстоятельство не смущало, пусть соседи плюют ей вслед, называя шлюхой, она знала, что любовь не ведает оков, и старалась не думать о своем незавидном положении, о том, что, если с Перси что-то случится, его отец вряд ли станет заботиться о рожденном во грехе внуке и уж точно не пожертвует пенни ради нее. Мэри задумалась, подставляя лицо теплому ласковому ветерку, и незаметно для себя перенеслась в то время, два года назад.

1816 год

Зиму и весну они провели за городом, где Мэри и Клэр могли подолгу гулять с маленьким Уильямом на руках и каждое утро молочница приносила парное молоко, так как доктор рекомендовал Мэри хорошо питаться и больше бывать на воздухе. Если мало есть и мало ходить, и молока будет недостаточно, а значит, малыш будет голодать. В довершение к тяготам Мэри снова понесла, и теперь к постоянно не дающему ей спать малышу добавились тошнота и частые позывы на горшок. Не желая беспокоить ее еще больше, Перси пропадал где-то, неделями не появляясь дома. Его преследовали кредиторы, а все знают, что дом, где человек живет, идеальное место для ареста. Сидеть в долговой яме не хотелось, поэтому будущий баронет метался по всему городу, делая новые долги и тут же погашая старые. Конечно, он зарабатывал своим литературным трудом, и Клэр, будучи, когда ей это надо, весьма напористой, время от времени ходила с Перси по издательствам, выбивая причитающиеся ему гонорары. Время от времени они вдвоем заходили в гости к чете Пикоков, с которыми Шелли был дружен. Мэри была рада, когда сестры не было дома, но прежде к Пикокам Перси брал ее, теперь же неделями ей было не с кем обмолвиться словом.

Ситуация не улучшалась, а день ото дня становилась все тягостнее, теперь к ее страданиям добавилось еще одно. Не желая мешать жене спать, Перси ночевал в соседней комнате на софе, так что Мэри не могла не слышать, как любимый тихо проходит в комнату ее сестры, как скрипит кровать, как предательница Клэр издает протяжный стон, и потом скрипы, хихиканье и стук деревянной спинки кровати о стену.

Первым порывом Мэри было выставить мерзавку на улицу, но куда бы та пошла? В то время отец не желал видеть Клэр в той же мере, в какой не собирался принимать назад Мэри. Сестры сначала были связаны друг с другом общим позором, а теперь еще и страстью к одному мужчине.

О том, что для Перси Крэр не просто временная замена Мэри красноречиво говорило и стихотворение, которое Шелли написал Клэр в ее личный дневник:

В полдень к розе льнет роса От звенящего фонтана. Но бледна среди тумана, Под луной, ее краса. Свет холодный, свет заемный. Светлый — сам, над нею темный. Так и сердце у меня, Хоть не блещет розой алой, Но цветок, цветок завялый, Живший только в свете дня. Луч в него ты заронила, Изменила — затемнила[8].

Конечно, на стихотворении не значилось имя Клэр, но по ряду признаков Мэри догадалась, что Перси таким образом признается в любви к ее сводной сестре.

Мэри сжала кулаки с такой силой, что ногти впились в ладони. Что она могла сделать? Как поступить? Она протянула руку к висящей на стене полке и достала оттуда толстый том "Политической справедливости" и, полистав немного, нашла подходящее изречение: "Брак основан на ложной предпосылке, что склонности и желания двух индивидов должны совпадать в течение долгого времени", а это неизбежно приведет к "противоречиям, ссорам и несчастью". Отец, как всегда, был совершенно прав, у Перси появилась новая склонность, о которой он не мог знать в то время, когда они с Мэри поняли, что любят друг друга. Но если стремления Перси с годами изменились, она, Мэри, продолжает любить его со все возрастающей силой. Кроме того, во всем остальном их идеалы и стремления по-прежнему движутся в одном направление, так следует ли обращать внимание на интрижку, да еще с Клэр?

Все казалось разумным и правильным, она почти что выровняла дыхание, призывая себя к спокойствию и рассудительности, но выходило не очень. С другой стороны, если бы Мэри выгнала из дома Клэр, той бы осталось только идти на панель, потому что с ее репутацией и без рекомендаций дуреха не сможет устроиться ни гувернанткой, ни экономкой. Да и как можно допустить, чтобы девушка, знающая пять языков, прекрасно поющая, декламирующая стихи и уже пробующая писать, вдруг избрала для себя унылую жизнь прислуги? Нет, изведавшая уже немало страданий Мэри не желала подвергать опасности неразумную, ветреную Клэр. Да и могла ли Мэри винить сестру в том, что та увлеклась красавчиком Шелли, если она сама поступила точно так же — полюбила женатого мужчину, который, если бы не она, возможно, вернулся бы к своей законной жене и ребенку? Могла ли она винить сестру за то, что та, подобно ее отцу, Шелли и ей самой, открыто ратует за свободную любовь?

Так вот что значит горький вкус свободы…

В то время произошел один памятный случай, в гости к Шелли приехал его университетский приятель Томас Хогг, который буквально с порога вытаращился на Мэри да так весь вечер и не сводил с нее восхищенного взгляда. В тот день она действительно была на загляденье, с утра Клэр сделала ей красивую прическу и украсила ее нежные золотистые волосы живыми цветами. Животик был еще почти незаметен, а вот грудь сделалась пышнее и соблазнительнее. Когда Клэр повела подругу Хогга на прогулку, а Перси с извинением отбыл в издательство, Хогг подошел к Мэри и, ничего не объясняя, страстно припал к ее губам.

С ужасом и отвращением Мэри оттолкнула приставалу, после чего убежала к себе в спальню и закрылась на ключ. Когда вечером Перси вернулся домой, она честно рассказала ему о поступке Хогга, попросив, чтобы этот человек больше не перешагивал порога их дома.

— С какой стати? — удивленно поднял брови Шелли. — Подумай сама, как было бы здорово, если бы ты полюбила Хогга, как любишь меня! — Его голубые лучистые глаза сияли подлинным восторгом. — Мы с Хоггом друзья, очень близкие друзья, мы привыкли все делить друг с другом. Но если можно делиться с другом деньгами, знаниями, плодами своего вдохновения, отчего не делиться счастьем обладания прекраснейшей и умнейшей из женщин? Знаешь, если бы мне понравилась его женщина, он без колебаний позволил бы мне насладиться ею. Ты разочаровала меня, Мэри, когда мы познакомились, тебе нравился мой "безусловный подход к жизни". Мало того, ты говорила, что всецело разделяешь его. Что же, получается, что все это время ты врала? А ну-ка, Мэри Годвин, отвечай, как перед школьным учителем: что такое "безусловный подход"?

— Безусловный — это значит без каких-либо условий Перси, но… — выдохнула Мэри, чувствуя, как защипало в глазах.

— Вот именно. Я не обещал, что буду принадлежать тебе душой и телом, равно как и ты не принадлежишь мне. Мы не вещи, не рабы, а свободные, современные люди. А это значит, что я не считаю зазорным для себя делить наслаждения с кем мне пожелается, но при этом я не собираюсь сдерживать тебя. Потому что, если бы я гулял и развлекался, а ты сидела дома и все время ждала меня, это было бы нечестно и непорядочно по отношению к тебе. Ты поняла?

Мэри кивнула, изо всех сил сдерживая слезы.

— Задумывалась ли ты когда-нибудь о выражении "брачные узы", фу, какая пошлость, представь себе кандалы, которые жених и невеста добровольно надевают на себя, чтобы носить их, пока смерть не поглотит одного из них. Бред. Как законопослушный человек, я не могу не признать необходимость кандалов в отношении преступников, людей, способных навредить окружающим, безусловно, необходимо сдерживать и ограничивать. В отношении насильников и убийц кандалы — более чем разумная ограничительная мера, но кандалы добровольные, добровольное рабство — абсурд! Любовь — это свобода. Так говорила твоя матушка. Я буду счастлив, если завтра же ты извинишься перед Томасом и ответишь ему взаимностью. Пока живот не сделался большим, ты еще успеешь насладиться любовью с Хоггом. Увидишь, как славно мы тогда заживем: ты, я, Клэр, Томас…

— Ты и Клэр?!

— Мэри, я не узнаю тебя! Неужели беременность может так изменить женщину-философа, сделав из нее алчную, желающую сломить волю любимого человека самку? Подумай сама, Мэри, я свободный человек, который, желая тебе добра и свободы, добровольно и без принуждений уступает тебя другому мужчине. Я даже сам предлагаю тебе новое счастье, новый глоток свежего воздуха, а может быть — вдохновение в творчестве, я предлагаю и настаиваю. Предлагаю и торжественно обещаю, что никогда в жизни не попрекну тебя этим. Моя любовь истинна, потому что безусловна. А что взамен ты даешь мне? Ты не хочешь для меня такой же свободы, какую я предлагаю тебе?

— Но я не люблю Хогга. Я люблю только тебя и никого больше уже не полюблю. — Теперь Мэри не сдерживала слез. — Я хочу, чтобы мы всегда были вместе: только ты и я и наши дети…

Избавиться от визитов Хогга не представлялось возможным, тем более что их поощрял Перси. Так что Мэри пришлось принудить себя сидеть с ним за одним столом, правда, поначалу она почти не поддерживала разговора. Какое ей дело до новостей спорта и устройства общественных школ? Поначалу ей показалось, что адвокат Хогг вообще не имеет отношения к их кругу, но постепенно разговор начал увлекать ее, и в конце концов Мэри уже произносила пламенные речи, удивляя Томаса Хогга своей эрудицией.

"Я искренне рад, что у тебя появился новый друг, это вернуло мне старого — мы оба в выигрыше", — написал Пэрси в ее тетради ночью, когда он вернулся домой, проводив Томаса до его гостиницы.

В последующие дни Хогг бывал у Шелли чуть ли не каждый день, было заметно, что он очарован Мэри, и Мэри не видела ничего неподобающего в том, чтобы очаровывать, если это доставляло радость Пэрси.

За весь этот странный роман Хогг написал Мэри одиннадцать любовных писем, все эти письма она читала вместе с Перси, который продолжал настаивать на своей новой идее — любовь втроем. При этом он ссылался на работы Годвина, которого Мэри чтила, несмотря ни на что. В теории Мэри не могла не согласиться с доводами Перси, всячески отодвигая от себя перспективу воплотить их на практике. Но теперь она прибегала к другой тактике: вместо слез и проклятий Мэри мило улыбалась, кокетничала, признаваясь в своей крепнущей день ото дня любви к Томасу. Когда же тот начинал настаивать, она отговаривалась беременностью и опасностью повредить ребенку, потом ей пришлось отдыхать после родов, потом кормление, головная боль, слабость… словом, уж чего-чего, а поводов чего-то не делать всегда можно найти в изобилии. "Должное придет, когда наступит время, — писала она Хоггу, туманно намекая на любовь втроем. — Вы так добры и бескорыстны, что я люблю Вас все больше".

Мэри улыбнулась своим мыслям, хорошо, что она тогда сумела, не препираясь с мужем и не ругаясь с Хоггом, спокойно пройти испытание. Да и был ли смысл в протестах и слезах, когда на деле все вышло даже лучше, чем можно было ожидать? Хоггу надоело ждать обещанного, и он уехал, а Перси при отсутствии друга, влюбленного в Мэри, больше не настаивал на интиме втроем.

Мэри посмотрела на книгу и снова вернулась мыслями к Байрону. В то время, когда Уильяму было всего пять месяцев, а ее животик еще только-только намечался, в начале лета 1816-го они: Перси, Мэри, Уильям и Клэр — отправились в Швейцарию. Оказывается, Клэр все это время находилась в переписке с Байроном, который, как она сама считала, собирается помочь ей устроиться в труппу Друри-Лейна, с которой он тогда сотрудничал. Она засыпала поэта страстными письмами, и пока он был в Лондоне, при каждом удобном случае старалась оказаться на его пути. В результате тот снизошел до ее домогательств, сделав Клэр своей любовницей, но так и не удосужившись представить новую подругу директору театра.

И вот теперь Клэр открыто жила с лордом Байроном на съемной вилле Диодати рядом с Женевским озером. Для Шелли и его семьи был подобран крохотный домик с садом, но большую часть Времени они проводили на вилле, где их ждали общество и развлечения. Несмотря на то что Мэри все еще не могла смириться со смертью своей первой дочери, продолжая носить по ней траур, все время терзалась из-за постоянно болеющего Уильяма, переживала за малыша, находящегося в ее животе, несмотря на все это, жизнь у Женевского озера можно было назвать спокойной и счастливой.

В самом начале, когда они только прибыли, Клэр представила своих спутников Байрону, и тот приветствовал Шелли, сказав, что читал его "Королеву Мэб" и рад познакомиться теперь с ее автором. Когда сестра представляла Мэри как свою дорогую сестру и спутницу Шелли, Байрон приблизился к новой гостье и, поцеловав ее руку, проникновенно заглянул ей в глаза.

— Как, просто спутница поэта Шелли? Кто-то говорил мне, что вы писательница, интересно было бы посмотреть, что вы написали.

Мэри, которая не привыкла оказываться в центре внимания, как раз вполне бы хватило роли скромной спутницы Шелли, но она знала, что подобная скромность разочарует Перси, который высоко ценил ее, поэтому, вздохнув и мысленно сосчитав до десяти, Мэри ответила: "Нет ничего удивительного в том, что я, дочь родителей, занимающих видное место в литературе, очень рано начала помышлять о сочинительстве. Я марала бумагу еще в детские годы, и любимым моим развлечением было писать разные истории".

Байрон улыбнулся и кивнул.

Гордон, Клэр, Перси, Мэри, а также личный врач Байрона, Джон Уильям Полидори, гуляли, катались на лодках, читали стихи, иногда засиживаясь до утра и слушая пение соловья. На вилле было полно слуг, и Мэри могла оставлять Уильяма на их попечение, подолгу гуляя или плавая на лодке.

Это было непривычно холодное и мрачное лето, чуть ли не с утра приходилось зажигать свечи, иначе в доме было так мрачно и неприятно, что Перси мог в любой момент впасть в меланхолию.

Год без лета — потом ученые установили, что причиной подобной климатической аномалии стало извержение вулкана Тамбора, находящегося в Южном полушарии, на индонезийском острове Сумбава. Этот далекий вулкан вдруг выбросил из своих недр столько пыли, что та поднялась в небо и зависла над землей черными тучами, не позволяя солнечным лучам пробиться сквозь их сплошной покров. Само извержение произошло в апреле 1815 года, в год, когда умер дед Перси, пыльное облако постепенно занимало небосвод, пока не закрыло, подобно грязному серому одеялу, Европу. В результате лето 1816 года превратилось в самую настоящую зиму, и еще несколько лет после извержения погода не могла наладиться.

В своем дневнике той поры Мэри написала: "Лето было сырым и холодным, беспрестанный дождь целыми днями не выпускал нас из дому".

Собравшись все вместе в большой гостиной виллы Диодати у огромного камина, окруженные величественными портретами предков хозяина дома, они читали по очереди только что полученную Байроном с нарочным книгу "Фантасмагорина, или Собрание историй о привидениях, духах, фантомах и прочее".

Помимо многочисленных тем для разговоров, речь зашла об экспериментах философа и поэта прошлого века Эразма Дарвина[9]. Считалось, что он занимался вопросами гальванизации (в то время термин "гальванизация" означал не создание металлических покрытий электрогальваническим способом, а процесс воздействия электрического тока по методу Луиджи Гальвани). Воздействие на мёртвый организм, которое вызывало сокращение мышц и видимость оживления, давало повод задуматься об осуществимости возвращения мёртвого тела или разрозненных останков обратно к жизни. Ходили слухи, что мистер Дарвин сумел оживить мёртвую материю и время от времени повторял этот эксперимент, делая, однако, все возможное, чтобы результаты его ученых опытов не просочились в прессу и не вызвали нареканий со стороны церкви.

Идея оживить мертвеца показалась захватывающей. Мужчины тут же пустились в различные предположения, кого из исторических личностей можно было бы оживить, в то время как Мэри думала о своей маме, которую ей не удалось узнать. О своей крохотной доченьке. Вот если бы в то злополучное утро, когда, проснувшись, они с Перси обнаружили малышку окоченевшей, вот если бы в этот момент в окно влетела шаровая молния или поблизости оказался Луиджи Гальвани или мистер Дарвин. Один из них или даже оба сразу, несомненно, воспользовались бы своими ручными молниями, пустив заряд электричества прямо в сердце малышки, и то забилось бы с новой силой.

Ее размышления прервал Байрон, предложивший любопытный эксперимент. Каждый из них напишет "сверхъестественную" историю. Почему бы и нет? Вызов приняли все, кроме Клэр и малыша Уильяма.

Теперь Мэри не могла думать ни о чем другом, как только о своей истории, целыми днями она слонялась по берегу, рассказ или, возможно, все-таки повесть, она еще не решила, уже зрел в ее разгоряченном воображении, как зреет плод в утробе матери, ей было знакомо это ощущение, но Мэри никак не могла ухватить суть, о чем или о ком будет ее произведение. Ее "черный роман", как называли этот жанр книготорговцы.

Дома в книжной лавке Мэри перечитала великое множество подобных книг. "Замок Отранто", написанный счастливой рукой основоположника жанра готического романа Хораса Уолпола, "Защитник добродетели" Клары Рив (во второй редакции книга получила название "Старый английский барон. Готическая история"), "Сэр Бертранд" Анны Летиции Барбальд — правда, последний был рассказом, а не романом. Таинственные приключения, семейные проклятия и привидения, мистика, ужасы — и все это происходит в каком-нибудь средневековом готическом замке, собственно, отсюда и название "готический роман". Мрачная архитектура, лучше с элементами разрушения и тлена, точно гниющий разлагающийся труп. Герой или героиня будут погружаться в эту стихию распада, смакуя какое-нибудь родовое проклятие, роковую предопределенность, с которыми невозможно справиться, а только терпеть и плыть то по течению, то против оного. Роман должен напоминать традиционные рыцарские романы, но быть более безысходным и зловещим, как страшный сон, из которого невозможно по собственному желанию проснуться, как ночной кошмар…

И да, это будет роман. Для полного успеха ей необходима именно эта форма.

"Готический роман" — это же ее самый любимый жанр! Мэри запойно читает готику и прилично в ней разбирается. Как бы ей хотелось встретиться с ныне здравствующей и живущей где-то под Лондоном Анной Радклиф! Мэри обожала "Сицилийский роман", "Роман в лесу", "Удольфские тайны"… чего она только ни вынесла от мачехи, не понимающей, что все эти приготовленные на продажу или ожидающие отправки к заказчикам романы жизненно необходимы ее падчерице, у которой от них вскипает кровь в жилах и учащается сердцебиение.

О ком же ей писать: о рыцарях и их дамах или о современных ей людях? С одной стороны, о рыцарях она много читала, но читатель не останется равнодушным, когда узнает, что история произошла буквально по соседству, скажем, в той же гостинице, где он останавливался на неделю прошлым летом с семьей. О бедные детки. При одной мысли, что они могли там встретиться с ужасом… — хороший вариант.

Но гостиница определенно не подходит, слишком много народа придется описывать, что отведет читателя в сторону, помешает ему сосредоточиться на главном. И еще вопрос, кто он — главный герой? Писатель, книготорговец, журналист, врач?..

Мэри терялась в догадках, пока однажды сюжет не приснился ей. "Мне привиделся бледный ученый, последователь оккультных наук, склонившийся над существом, которое он собирал воедино. Я увидела омерзительного фантома в человеческом обличии, а потом, после включения некоего мощного двигателя, в нём проявились признаки жизни, его движения были скованы и лишены силы. Это было ужасающее зрелище; и в высшей степени ужасающими будут последствия любых попыток человека обмануть совершенный механизм Творца", — напишет она после. Но в тот момент, еще не успев как следует отринуть сон, она уже осознала, что начало ее черного романа было положено, роман, а это оказался именно готический роман, вдруг начал развиваться в воображении юной писательницы.

Когда компания собралась через неделю, чтобы обсудить, кто и что придумал за это время, Полидори первый взялся читать жуткую историю о даме с черепом вместо головы, который она приобрела как наказание за то, что подглядывала в замочные скважины. Впрочем, дальше выбора героини доктор не пошел и понятия не имел, что дальше должно приключиться с уже наскучившей ему уродкой, в результате отправив ее догнивать свои последние дни в семейный склеп Капулетти. Вторым выступал Байрон, с гордостью продемонстрировав фрагмент своей версии черной притчи с главным героем по имени Август Дарвелл. Это была история вампира, услышав которую, доктор Полидори, сказал, что тоже, пожалуй, будет писать о вампире, при этом он шепнул Мэри, что намерен вывести там самого Байрона, так как знает о нем много такого… дальше Клэр громко захлопала в ладоши, требуя немедленно выпить за вампиров. Все выпили, и Мэри прочла начало своей книги, которое сразу же сделало ее кандидатом на первое место.

В то время Мэри ждала третьего ребенка от Перси, а Клэр, по ее словам, была беременна от Байрона. Но, если Перси обожал Мэри и был счастлив, узнав, что скоро снова станет отцом, Гордон вместо того, чтобы радоваться зарождению новой жизни, казался смущенным и лишенным последних сил. Едва узнав о ребенке, он собрал личные вещи и поспешил покинуть оплаченную на несколько недель вперед виллу, пообещав выдавать деньги на содержание ребенка, но не собираясь ни видеться с ним, ни заботиться о его матери. Через пару недель после отъезда Байрона его люди вывезли на крытых телегах мебель и картины своего хозяина.

Несчастная Клэр в одночасье утратила знаменитого любовника и перспективу устроиться на сцену театра Друри-Лейн, с которым тесно сотрудничал Байрон, а может, и самую надежду рано или поздно стать леди Байрон, кто ее знает, какие планы на самом деле крутились в этой взбалмошной головке. Теперь она должна была навсегда испортить свою репутацию, превратившись в презренную мать-одиночку без денег и без покровителя.

Пораженные поведением знаменитого поэта, Перси и Мэри объявили Клэр, что возьмут на себя воспитание их с Байроном ребенка и, если получится, выдадут его за собственного. В конце концов, одним ребенком больше, одним меньше, делая вид, что ему безразлично, говорил Шелли. Он казался рассеянным, с одной стороны, он состоял в любовной связи с Клэр, с другой, она узнала о своей беременности только теперь, так не может ли дитя действительно оказаться ребенком Байрона?

Когда беременность Клэр было уже невозможно скрыть, семье Шелли пришлось перебраться в Бат, где их никто не знал. Это было очень неудобно для Перси уже потому, что как раз в то время он познакомился с издателем "Экзаминера" Ли Хентом, который загорелся идеей немедленно издавать и переиздавать Шелли, а значит, поэт был просто обязан находиться в Лондоне, где готовились к изданию его книги, поэтому он был вынужден метаться между Батом и Лондоном.

Потом Мэри найдет черновик письма Перси, в котором поэт описывает приятелю маленькую дочку Клэр:

Игрушка, милее которой Благозвучная Природа не сотворила. Серьезное, нежное, буйное, но доброе создание…

Аллегра Байрон — еще одно отверженное ее создателем дитя. Байрон отказался от своего чада, даже не дождавшись, когда малышка появится на свет.

Глава 8

ДОЧЬ СВОИХ РОДИТЕЛЕЙ

Тайный агент Нокс провел хорошую работу, во всяком случае, он так думал, собирая сведения о родителях Мэри Шелли и пытаясь доказать, что Мэри со всей определенностью является автором "Франкенштейна". Собственно, тут было над чем поработать. Во-первых, ее мама Мэри Уолстонкрафт оказалась не просто известной писательницей, но и женщиной-философом. Последнее его немного озадачило. Нокс, конечно, помнил поговорку: "яблочко от яблоньки недалеко откатывается", сам много читал и знал, что на свете имеются дамы, умеющие водить пером по бумаге, но тут поражала даже не профессия мадам, захватывал сам масштаб личности. Нокс не любил подобного рода литературу, предпочитая развлекательное чтиво, но заглянул в эссе "В защиту прав женщин" (1792), в котором Уолстонкрафт, в частности, утверждала, что женщины не являются существами, стоящими на более низкой ступени развития по отношению к мужчинам, но только кажутся такими из-за недостаточного образования. Нокс задумался. С данным утверждением трудно спорить, агент отлично знал, чего стоят пансионы для девочек и какую дурь вбивают там в их юные головки. За примером далеко ходить не нужно, его собственная сестра уходила в пансион отличной девчонкой, с которой можно было и сходить на рыбалку и подраться, а вернулась манерной куклой без мозгов, но с капризами и глупым жеманством. Госпожа Уолстонкрафт предлагала создать новый общественный строй, основанный на разуме. Что это значит? А элементарно, нужно разобрать все законы и правила жизни до последнего и отобрать из них то, что действительно работает и приносит пользу, устранив все устаревшее и надуманное. К примеру, время от времени правительство на уровне закона регламентировало фасоны шляп, штанов, платьев или туфель. Вплоть до того, что ослушников штрафовали, а если те не могли заплатить полицейскому из рук в руки, их отправляли в участок и могли посадить в долговую яму как обычных должников. Спрашивается, какое кому дело, какая на человеке шляпа и квадратная или круглая пряжка на туфле? Почему полиция вместо того, чтобы ловить воров и убийц, должна доглядывать за отворотами куртки или носами туфель. Другое дело, если кто-то вдруг пожелает ходить по улицам города в одном белье.

Или, скажем, известно, что за одну и ту же работу женщине платят меньше, чем мужчине. Например, нанять стряпуху выходит дешевле, нежели мужчину-повара. Но если разницы в качестве не видно, то откуда разница в оплате?

Уолстонкрафт была готова переделать общество, начиная от семьи и воспитания детей, и доходила в своих суждениях до управления государства в целом.

Появившаяся на свет в семье пропойцы, что ни день избивавшего свою законную жену и отобравшего у родной дочери часть ее состояния, Мэри Уолстонкрафт изучала этот мир не из окна роскошной кареты с ливрейными лакеями, она знала его изнутри и давно горела желанием все переделать и преобразовать.

Неудивительно, что лидер движения за права женщин должна была вырасти в совершенно нечеловеческих условиях, которые способствовали стремлению девочки не просто вырваться оттуда, но и по возможности помочь осознать необходимость перемен окружающим. Во всяком случае, знакомые семьи утверждали, что юная Мэри Уолстонкрафт спала на полу у дверей в комнату своей матери, чтобы защитить ту от побоев пьяного отца. Кроме того, соседи уверяли, будто бы Мэри Уолстонкрафт имела такое сильное влияние на своих младших сестер, что умудрилась убедить сестру Элизу, страдавшую от послеродовой депрессии, оставить мужа и младенца и начать жизнь с чистой страницы. После чего сестра уже не моша повторно выйти замуж, ведь по закону она оставалась замужем, а так как покинутый супруг наотрез отказался возвращать приданое, Эльза осталась без гроша в кармане и всю жизнь была вынуждена мыть чужие полы и выносить ночные горшки.

Сама же Мэри Уолстонкрафт долгое время служила гувернанткой для дочерей семьи Кингсборо в Ирландии. Девочек она воспитывала по собственной оригинальной методе, которая избавляла их от каких-либо предрассудков. После она изложила эти методы в своей единственной детской книге: "Оригинальные рассказы из действительности", после чего Мэри Уолстонкрафт решила больше не связываться с работой в семьях и целиком и полностью посвятила себя литературе.

Это был смелый шаг, так как в то время женщине сложно было заработать на жизнь писательским трудом. Должно быть, стоптав не одну пару туфель, она наконец отыскала либерального издателя Джозефа Джонсона, который дал ей работу и предоставил жилье. Под руководством Джонсона Мэри Уолстонкрафт выучила французский и немецкий языки, после чего занялась переводами, среди которых наиболее известны: "О важности религиозных мнений" Жака Неккера и "Элементы этики для использования детьми" Христиана Готтхильфа Зальцмана. Кроме того, она писала рецензии — в основном на романы для периодического издания Джонсона "Аналитический обзор".

Время от времени Джонсон устраивал у себя дома званые обеды, на которых однажды Мэри Уолстонкрафт познакомилась с художником Генри Фюсли и… влюбилась. Он тоже расточал нежные комплименты Мэри, но, к сожалению обоих, уже был связан узами брака.

Поняв, что они попали в патовую ситуацию, Уолстонкрафт явилась домой к своему любовнику и открыто, пред-дожила ему и его жене жить втроем. Жена была шокирована настолько, что, немного оправившись от потрясения, побежала в городскую управу и подала жалобу, а потом обратилась к нескольким передовым газетам, в которых рассказывала о вторжении в их приличный респектабельный дом воинствующей блудницы. Благодаря чему этот эпизод стал известен широкой публике.

Супруге Фюсли и так жилось не особенно сладко с гением и, по определению, безумцем, ей давно надоели его пьяные друзья с их докучливыми визитами и кутежами, поэтому оскорбленная женщина потребовала ареста Уолстонкрафт за вторжение в их с мужем дом и аморальное поведение, противоречащее человеческим и церковным законам.

Ожидая ареста за безнравственное поведение, Мэри Уолстонкрафт сделала попытку отравиться лауданумом, но не преуспела в этом.

Лауданум, или, по-другому, "Успокаивающий сироп Миссис Уинслоу", еще недавно был буквально в каждом доме. Аптекари рекомендовали его молодым матерям. И в аптечке сестры Нокса на долгие годы утвердилось это чудо-лекарство, сделанное на основе молочка мака, точнее сказать опия.

Явившись в дом к ревущей белугой над умершей во сне дочерью сестре, Нокс автоматически вертел в руках аптечный пузырек, на этикетке которого красовалась аккуратная девушка в белом чепце и голубом изящном платье. Прежде чем до него по-настоящему дошло, что произошло с его племянницей, он несколько раз прочитал этикетку и в результате запомнил ее навсегда: "Совет матерям! Вы совсем обессилели в уходе за больным ребенком? Скорее спешите к аптекарю, чтобы приобрести бутылочку успокаивающего сиропа Миссис Уинслоу. Это лекарство совершенно безвредное и приятное на вкус, вызывает естественный спокойный сон, так что ваш маленький херувим засыпает и пробуждается как по щелчку пальцев. Сироп успокаивает ребенка, смягчает десны, снимает боль, нормализует работу кишечника и является лучшим известным средством от дизентерии и диареи. Успокаивающий сироп Миссис Уинслоу продается во всех аптеках".

В злополучный день деточка, у которой резались зубки, была особенно беспокойной, так что мама дала ей побольше сладкого сиропа, а когда крошка заснула, выпила пару ложечек и сама. Девочка скончалась во сне.

Потом Нокс узнал, что в опиумных притонах китайцы отзываются о препаратах, сделанных на основе опиума, как о средстве, позволяющем узреть и поймать летящего дракона.

После смерти малышки его сестра продолжала употреблять волшебный сироп, без которого уже не могла уснуть, и в результате за самый короткий срок из цветущей дамы превратилась в бледное тщедушное создание, которое передвигалось по дому исключительно на стуле с колесиками или при помощи двух горничных, которые поддерживали ее под руки.

Странно, впервые полицейская работа начала нравиться Ноксу, тяжелые воспоминания о страдающей от опиумного пристрастия и уже стоящей одной ногой в могиле сестре привели его к знаменитому сиропу для детей Миссис Уинслоу, который, несмотря на огромное количество жертв, до сих пор можно было найти чуть ли не в любой аптеке.

Потом на память ему пришла поэма "Базар гоблинов", написанная в 1862 году сестрой живописца Данте Россетти, Кристиной Россетти.

Нокс заскочил в общественную библиотеку, где у него был оплаченный абонемент на месяц, и без труда отыскал нужную книгу. В поэме говорилось о двух сестрах, Лоре и Лизе, которые, на свою беду, повстречались с коварными гоблинами, торгующими восхитительными, но запретными фруктами. Фрукты эти сладки, но единожды отведавший их жаждет еще и начинает медленно угасать.

"Как ты, Лора? Заждалась? Расцелуй меня тотчас! Не гляди на синяки, Это, право, пустяки. Я — как яблочный пирог: Мякоть сладкая и сок С шеи капают, со щек! Это все от гоблинов, Хоть и не по-доброму. Ну, целуй скорей меня, Ешь меня и пей меня!" Лора с кресла прыг — За голову, в крик: "Лиза, милая сестра, Ты отведала плодов Из запретных тех садов, Ты зачахнешь, словно я, Жизнь померкнет, как моя, Будут гоблины являться И манить в свои края.."[10]

Читая поэму, Нокс мгновенно смекнул, что речь здесь идет о наркотиках, и, покопавшись немного, выяснил, что у художника Данте Габриеля Россетти была рыжеволосая жена — поэтесса и натурщица Элизабет (Лиззи) Сиддал, которую он часто рисовал. Они прожили вместе десять лет. Но после рождения мёртвого ребёнка здоровье Лиззи резко пошатнулось, она не могла спать, и врачи прописали бедняжке лауданум, который женщина принимала в больших количествах. Собственно, она и умерла от того, что выпила слишком много любимой настойки.

Но думать о сестре и вообще о людях, зависимых от опия, было слишком тяжело, да Нокс и не был уверен, что мать Мэри Шелли, Мэри Уолстонкрафт, также являлась опиуман-кой. Поэтому агент вернулся к документам последней.

Итак, не сумев толком отравиться и проснувшись на следующий день в тревожных чувствах, Уолстонкрафт была вынуждена собрать свои скромные пожитки и, не дожидаясь ареста, уехать в охваченную революционным подъемом Францию.

Французский она знала хорошо, настроена была решительно, так отчего же не поучаствовать в революционных событиях? Незадолго до истории с Фюсли она написала и издала "Защиту прав человека" (1790).

Уолстонкрафт оказалась в Париже в декабре 1792 года. Монархия во Франции была упразднена, вовсю шел судебный процесс над Людовиком XVI, королю зачитают приговор 21 января 1793 года, после чего бывший монарх взойдет на эшафот. Но уже сейчас в стране вовсю разворачивался самый настоящий революционный террор.

В охваченном беспорядками Париже Мэри Уолстонкрафт писала книгу "Защита прав женщины", в то же время она познакомилась с американским авантюристом Гильбертом Имлеем и родила от него дочь Фэнни. Малышка появится на свет вне брака и на момент расследования, проводимого Ноксом, жила в семье Уильяма Годвина.

Находясь в Гавре, Уолстонкрафт описала историю ранней революции в книге "Исторический и моральный взгляд на Французскую революцию".