Румынские мифы

Баба села за стол, поела от души, потом суровым взглядом окинула собравшихся и встала.

— Знайте же, люди добрые, что имя мое — Холера. Я пришла в ваше село, чтобы погубить все живое. Вас, раз уж вы пустили меня за стол, я обойду. Спите спокойно, вреда не причиню. И ничего не бойтесь — помните, что страх частенько творит больше зла, чем такие, как я.

Сказав это, она ушла.

Прошло всего несколько дней, и в местной церкви устали отпевать покойников: каждый час приносили шесть-семь новых трупов. Даже тому хозяину, который принял уродину за стол, пришлось заплатить десятину. Примерно через месяц село опустело, и лишь тогда болезнь оттуда ушла.

Холера выходит на жатву, когда Господь хочет наказать мир за творящиеся беззакония. Такое часто происходит после войн, когда на небе возникают знаки, часто сопровождающие великие испытания — затмения солнца и луны, явления хвостатых звезд. В самых разных регионах Румынии поется немало песен о том, как путники встречают по дороге Холеру (или Чуму), которая радостно сообщает им, что идет в такое-то селение и собирается там бесчинствовать:

Мне оружье черти дали: Три косы, от глаз сокрыты, Адским молотом отбиты! Я солдат кошу одной, А детей колю другой; Третья тоже мне нужна — Плачь, невеста, плачь, жена![16]

Для избавления от Холеры существовало народное средство: рубашка из конопляного полотна, которую вывешивали на колу на границе села. Если Холера приходила и обнаруживала подношение, она забирала его и шла другой дорогой. Иногда тем же способом пытались прогнать и Чуму. В некоторых случаях правила создания этой искупительной рубашки более подробные: к примеру, они могут предусматривать, что в процессе должны принять участие все женщины села и что за один день надо успеть спрясть конопляную нить, соткать полотно, скроить и сшить рубаху.

Ткацкий станок

Roberto Sorin / Shutterstock

Были и другие способы борьбы с Холерой и Чумой, по результативности, как легко догадаться, не превосходящие искупительную рубашку, но иной раз требующие значительных усилий и жертв.

Часть 2. Пространство сказки

Глава 4. Пути героев и героинь

ФЭТ-ФРУМОС И ИЛЯНА КОСЫНЗЯНА: СОЛНЦЕ И ЛУНА РУМЫНСКОГО ФОЛЬКЛОРА

Главный мужской архетип: Фэт-Фрумос

Богатырь Фэт-Фрумос, возможно, самый популярный персонаж румынских сказок, и это неудивительно: он настоящий герой, паладин светлых сил, защитник слабых и обездоленных, наделенный сверхъестественной силой, отвагой, самоотверженностью, стойкостью и моральной чистотой. Фэт-Фрумос постоянно сражается с разнообразными чудовищами, будь то змеи, балауры или Мума Пэдурий, а одна из его самых частых миссий — освобождение прекрасной дамы, то бишь Иляны Косынзяны, из плена злых сил. В роли волшебного помощника Фэт-Фрумоса обычно выступает Нэздрэван, говорящий, летающий и весьма мудрый конь, с которым они странствуют по миру людей и потустороннему миру.

Фэт-Фрумос, как пишет исследователь фольклора Марчел Олинеску, воплощает одновременно красоту телесную и душевную, а также безграничную отвагу. Он не просто прекрасен — он безупречен и в силу своей безграничной доброты и чистоты помыслов во время странствий пользуется поддержкой не только вышеупомянутого Нэздрэвана, но и множества представителей волшебного мира (в первую очередь тех, которых в кельтской мифологии назвали бы «благим двором»). Олинеску отмечает, что обстоятельства появления Фэт-Фрумоса на свет необычные: например, он может быть предсказанным ребенком или единственным сыном какого-нибудь властителя, рожденным в пору жизненного заката, когда все надежды на дитя уже растаяли. Впрочем, он вполне может быть ребенком, рожденным в свой черед, без магии или каких-то из ряда вон выходящих особенностей. Фэт-Фрумос зачастую растет не по дням, а по часам, удивляя окружающих недетской мудростью. В финале сказки (за редким исключением) его ждет брак с прекрасной Иляной, а то и вовсе зыной, полцарства в придачу и счастливая, долгая жизнь.

Фракийский всадник. Античный барельеф

Vmenkov / Wikimedia Commons / CC BY-SA 3.0

Фэт-Фрумос — архетипический герой геркулесовского типа, как отмечает Виктор Кернбах в «Словаре общей мифологии». Он же считает, что одна из важнейших функций Фэт-Фрумоса — выбор одного из двух путей, которые в истолковании сказочного же оракула (например, святой Пятницы) выглядят одинаково непривлекательными: «Направо пойдешь — пропадешь, налево пойдешь — тоже пропадешь». Кернбах считает выбор героя онтологическим и проецирует его на судьбу народа как такового, в историческом смысле вынужденного постоянно сталкиваться с захватчиками и решать жизненно важную задачу: покориться им или восстать, рискуя полным уничтожением? Ценность Фэт-Фрумоса как мифического героя, говорит Кернбах, заключается именно в том, что он всегда оказывается победителем и находит достойный выход из де-факто безвыходной ситуации[17].

Пастух со свирелью. Фотография Эмиля Фишера

http://clasate.cimec.ro / CC BY-SA 4.0

Но есть и другие мнения. Этнолог Ромулус Вулкэнеску подводит читателя к выводу, что Фэт-Фрумос — антропоморфная ипостась солнца, а потому вполне допустимо предположить, что на становление этого образа повлиял митраизм, завезенный в Дакию легионерами в ходе ее покорения и присоединения к Римской империи (на территории современной Румынии сохранилось некоторое количество древних святилищ Митры). В качестве прообразов и эталонов, повлиявших на нашего героя, упоминаются также культы Фракийского всадника и святого Георгия (поражающего, как мы помним, змея — в румынской сказочной интерпретации балаура). Солнечная природа Фэт-Фрумоса проявляется даже в описании облика: нередко на груди воителя сияет солнечный диск, а на плечах — звезды; да и кудри у него, если следовать канону, золотые. Один из вариантов истолкования термина făt-frumos предполагает, что в его основе лежит имя Фаэтон — а так звали, как мы помним, сына древнегреческого бога солнца Гелиоса[18]. Впрочем, у этой версии мало сторонников; большинство скорее согласится с тем, что «фэт» (от латинского foetus — «эмбрион, нерожденное дитя») — так называемый апеллятив, подчеркивающий необыкновенные качества ребенка и его героическую участь, или же с тем, что на самом деле «фэт-фрумос» — имя нарицательное, которое по-русски точнее всего передать как «добрый молодец».

Румынская почтовая марка с изображением Фэт-Фрумоса

Wikimedia Commons

Интересно, что среди атрибутов Фэт-Фрумоса — в целом довольно типичных, включающих блистающий меч, волшебного коня и сокола-посланника, — есть один не очень-то распространенный в стане героев-воителей: волшебный флуер, то есть пастушеская дудочка. Герой, играющий на флуере, вынуждает вновь вспомнить о древнегреческих мифах, где было немало прекрасных музыкантов и просто ценителей музыки: Аполлон, Дионис, Орфей, Пан… Последний, кстати, своей игрой зачаровывал дриад, нимф и менад, а Фэт-Фрумос так же поступает с иеле, их дальними родственницами. Таким образом, его доблесть не ограничивается воинскими подвигами.

Главный женский архетип: Иляна Косынзяна

Иляна Косынзяна — еще один широко известный персонаж румынских сказок, который, как и Фэт-Фрумос, может показаться простым, но таит в себе немало секретов и загадок, в том числе неразгаданных. Она зына (даже если об этом не говорится напрямую), волшебница и вещунья поразительной красоты: «очи ее сияют, тело ее из моря, одежды — из цветов». «Тело из моря» трудно истолковать как-то иначе, нежели с отсылкой к Афродите Пенорожденной; устойчивая связь Иляны с цветами (помимо одежд есть еще цветы, вплетенные в косы, а также распускающиеся там, где она прошла, — но последнее свойственно, как мы теперь знаем, очень многим зынам) наводит на мысли о Флоре, а тот факт, что живет она со своими сестрами или подругами, без мужчин, отчетливо напоминает царство амазонок. Как уже было сказано в первой главе, корни румынской мифологии уходят отчасти в греко-римский субстрат, поэтому таким совпадениям вряд ли стоит удивляться.

Формально Иляна представляет собой любовный интерес Фэт-Фрумоса, она его похищенная невеста или волшебная помощница, которую он встречает в потустороннем мире. Ее функция в сюжете — в лучшем случае вспомогательная, нередко она совершенно пассивный персонаж. Однако это не значит, что образ Иляны лишен любопытных нюансов.

Прежде всего, возлюбленную героя могут звать по-разному: иногда она не Иляна Косынзяна, а Яна Сынзяна, Иляна Сымзяна, Кира Киралина, Иния Диния и т. д. Влияет ли имя на ее роль в повествовании? В сюжетном смысле нет, однако некоторые авторы предпочитают копнуть поглубже.

Так, например, в сказке «Дитя судьбы и Иния Диния» эквивалент Иляны Косынзяны живет в монастыре Калу-Гастру (возможно, сильно искаженное греческое καλό καστρο — «красивая крепость») вместе с двенадцатью девушками, которые весьма напоминают весталок. Она умеет летать и в целом похожа как минимум на волшебницу Цирцею или средневековых фей вроде Морганы или Мелюзины, а как максимум — на богиню, уже упомянутую Диану и слившуюся с ней Бендиду или Афродиту, Флору, Цереру, Селену…

Виктор Кернбах делит главный женский архетип румынских мифов и сказок надвое: он различает Иляну Косынзяну, условную богиню цветов, хтоническую могущественную волшебницу, и Яну Сымзяну, столь же условную богиню луны. Последнюю он «поселяет» в Черном море, на острове Левка (Змеиный), где, по преданию, для нее был построен храм[19]. Да, действительно: у героини сказок, как правило, устойчивые связи с растительным миром, а у героини баллад, песен и колядок — с луной, однако их имена могут и совпадать. Как бы то ни было, Кернбах называет образ Иляны-Яны «мифическим реликтом времен Римской Дакии»[20], и с этим трудно спорить. Возможно, реликт еще старше, хотя бы в некоторых своих аспектах.

Неужели в румынских сказках совсем нет деятельных главных героинь? Конечно, есть, но парадоксальным образом это обычно не могущественные зыны и даже не царевны, а простые крестьянские девушки, которым приходится столкнуться с коварством волшебных существ и одолеть их лишь благодаря отваге, уму и сообразительности. В этом ряду особняком стоит сказка «Иляна Сымзяна» из сборника, составленного фольклористом Петре Испиреску. Ее героиня, с первого взгляда очень похожая на китайскую Мулан и итальянскую Фантагиро (а на самом деле на Арегназан из одноименной армянской сказки), ничего не боится, воюет с монстрами, посрамляет принцев, царей и колдунов… но финал переворачивает историю вверх дном, заодно делая ее необычайно современной: когда героиня выполняет очередное поручение царя, ее проклинают, и в результате она становится мужчиной. Мера, задуманная как жуткое наказание, оказывает прямо противоположный эффект: герою, которого лишь теперь повествователь называет Фэт-Фрумосом, в новом облике весьма комфортно, и еще ему становится доступной главная награда — та самая зына Иляна Сымзяна! Одним словом, эту историю вполне можно назвать «сказкой о трансгендерном переходе».

Вспомним еще раз об ослепительной красоте Иляны Косынзяны, поскольку с этой красотой не все так просто: у нее золотые кудри, заплетенные в косу; там, где она ступает, «зеленеют поля и расцветают цветы» — эта деталь на самом деле не элемент сказочного украшательства, а нечто более глубокое. Дело в том, что с этимологической точки зрения эпитет «косынзяна» (да, это вновь имя нарицательное, а не собственное, как и «фэт-фрумос») — слившееся в одно слово «зына Иляна с [золотой] косой» (zâna Ileana cea cu cosița [de aur]; слово «коса» слышится неспроста — славянских заимствований в румынском языке и впрямь немало). А при чем тут коса и почему золотая? Дело в том, что девушка с золотой косой — точнее, с косой, в которую вплетены золотые пшеничные колосья! — это Дрэгайка, самая красивая из сельских девушек, которую на один день, в честь одноименного праздника, который также именуют Сынзене (24 июня — да, да, на Ивана Купалу), выбирают олицетворением богини плодородия. Другие девушки украшают себя цветами подмаренника (по-румынски это растение называется «сынзянэ»), мифологически тесно связанного со скандинавской Фригг и христианской Девой Марией. Где-то здесь и прячется истинная этимология слова «сынзяна»: по одной из версий, Sînz («святой») + Ion («Иоанн») = праздник Ивана Купалы[21]; по другой, как уже было сказано, — San(cta) Diana, совмещающая римскую Диану и фракийскую Бендиду[22]. Но если уж говорить о произрастании и созревании даров природы, а также о плодородии в более широком смысле, то стоит еще упомянуть другую древнеримскую богиню — Цереру.

День Ивана Купалы. Рисунок Кароля де Сатмари (середина XVIII века)

Wikimedia Commons

Румынская почтовая марка с изображением Фэт-Фрумоса и Иляны Косынзяны

Wikimedia Commons

Иными словами, [Иляна] Косынзяна — самая красивая из девушек в венках из подмаренника, аватар богини плодородия (как ее ни называй), то есть магическое существо, а не просто красавица и даже умница. Сказочное путешествие Фэт-Фрумоса в таком контексте приобретает явные отголоски какого-то очень древнего ритуала, осененного золотой ветвью.

ВТОРОСТЕПЕННЫЕ ПЕРСОНАЖИ ВОЛШЕБНЫХ СКАЗОК

Нэздрэван, вещий конь

Вещий конь Нэздрэван — самый верный соратник Фэт-Фрумоса, без которого герой не смог бы совершать свои знаменитые подвиги. Обычно Нэздрэван скрывается в царской конюшне под видом самой исхудалой и ободранной клячи, и Фэт-Фрумос обнаруживает его либо благодаря интуиции, либо из-за подсказки какой-нибудь зыны. Чтобы конь приобрел истинный облик, за ним нужно много дней ухаживать собственноручно, не жалея сил, кормить отборным зерном, мыть и причесывать — зачастую это становится первым испытанием для царского сына, привыкшего к помощи слуг.

Когда Нэздрэван сбрасывает маскировку, выясняется, что он крылат — причем в некоторых сказках у него не два крыла, а четыре, семь или двенадцать, — питается углями, летает со скоростью ветра или мысли и может предсказывать будущее. Из одной ноздри выдувает холодный ветер, из другой — горячий. И разумеется, умеет говорить и давать мудрые советы, которые иной раз намного важнее прочих волшебных особенностей. Нэздрэван — умелый боец (недаром его опыт битв со змеями и прочими монстрами зачастую превосходит опыт Фэт-Фрумоса) и вполне способен сражаться самостоятельно, если хозяин ранен или убит.

Năzdrăvan в буквальном смысле означает ne zdravăn, «ненормальный», «не такой, как все». Фактически всех волшебных помощников героя любой румынской сказки можно назвать «нэздрэванами», пусть они и не слишком похожи друг на друга.

Крылатые кони. Этрусская терракотовая скульптура

Ulrich Mayring / Wikimedia Commons / CC BY-SA 3.0 Unported

В целом образ коня в румынских сказках, преданиях, песнях и так далее встречается очень часто. В мифологическом смысле у этого животного противоречивый статус. С одной стороны, конь считался проклятым (обреченным вечно испытывать голод), и версий проклятия было несколько: то ли в ту ночь, когда Богоматерь рожала младенца Христа, конь непочтительным образом продолжал поедать овес; то ли первым, кто его оседлал и тем самым лишил чистоты, была Ева; то ли дьявол вылепил его из земли, которую добыл со дна мира (и потому, если идет речь о том, что дьявол вселился в какое-нибудь домашнее животное, конь окажется первым в списке подозреваемых). С другой стороны, в румынском фольклоре лошади занимают очень важное и во многом почтительное место: они прислуживают святым, им посвящены песни, баллады, колядки, и мало какая сказка про Фэт-Фрумоса обойдется без верного говорящего скакуна. Возможно, почтение к лошадям уходит корнями в давние времена, предшествующие римскому завоеванию, и связано с уже упоминавшимся культом Фракийского всадника.

Овидиу Бырля делит остальных второстепенных персонажей на две группы, выделяя категорию «Необычные товарищи» (tovarășii năzdrăvani), в которой у каждого героя какое-то определенное качество усилено до нечеловеческих масштабов[23].

Флэмынзилэ, воплощение голода

Это существо великанского роста, иссохшее, словно копченая рыба, — кожа да кости. Глаза у него запавшие и сияют, как светлячки во тьме. Флэмынзилэ постоянно в поисках еды, он пожирает все, что увидит, — даже землю — и все равно стонет, дескать, умираю от голода. Он такой худющий, что всякая одежда с него падает, ребра можно без труда пересчитать, а желудок кажется прилипшим к хребту. Там, где прошел Флэмынзилэ, начинается голод.

В фантастической поэме Емилиана Букова «Андриеш» образ Флэмынзилэ совмещен с другим персонажем — слепым Окилэ, о котором расскажем чуть дальше, — но неимоверный голод великана передан безупречно.

— Ай-ай-ай! Сотню лет Я не ел… Где обед? — Нет как нет! Ай-ай-ай! Что ни дай — Проглочу! Есть хочу! Ох, есть хочу С каждым годом все сильней! Жду и жду, Где найду Я еду Повкусней, Да, да, да! Пожирней! Съел я скалы давно, И коров, и коней, И леса заодно, От ветвей до корней, — Обглодал целый край. Ай-ай-ай! Есть давай! Нынче пусто везде, Я томлюсь по еде, Лишь еда на уме, Сало, мясо и хлеб!.. И к тому ж я ослеп, Прозябаю во тьме! Кэпкэун-людомор Затуманил мой взор, Погасил мне глаза. А за что? Почему? Не пойму ни аза! Я быков его съел И коров проглотил, И колдун Кэпкэун Мне стократ отплатил! Кто тут есть? Что бы съесть? Я тотчас ухвачу, Прямо в пасть потащу, Разжую, проглочу!.. Есть хочу! Ох, есть хочу-у-у!..[24]

Сетилэ, воплощение засухи

По сути, похож на предыдущее существо — они в каком-то смысле братья, — но выглядит иначе. Сетилэ — коротышка, похожий на бочонок, а живот у него словно бурдюк. Губы постоянно потрескавшиеся от жажды, язык вывален, словно у пса в разгар летней жары. Где увидит реку — выпивает, оставляя пересохшее русло с прыгающими рыбами. Он способен выпить море и, согласно одному из преданий, именно это и делает раз в семь лет (поскольку надо долго ждать, чтобы снова собралась вода).

Сетилэ и Флэмынзилэ — гроза любого края, ибо там, где эта пара побывает, остается лишь пустошь, и все живое стремится покинуть ее как можно скорее.

Емилиан Буков в «Андриеше» написал и про Сетилэ, только вот совместил его образ с сорбулом — уже упоминавшимся водяным из совсем других преданий. Получилось тем не менее зрелищно:

…Поперек речного ложа, Заграждая путь волне, Разлеглась такая рожа, Что не встретишь и во сне! Горб огромный на спине, Чешуей покрыта кожа, Камыши торчат в ушах, Вдоль хвоста растет высоко Исполинская осока, А в траве и в камышах Копошится тьма болотных Отвратительных животных, И столбом стоит с утра Комарье да мошкара.

Джерилэ, повелитель зимних ветров и морозов

Постоянно сидит у большого костра, не переставая кричать о том, как же ему холодно. Выглядит как человек, но очень уродливый: у него большие уши и огромные вислые губы. Когда он с силой выдыхает, верхняя заворачивается до самой макушки, а нижняя удлиняется до живота. Когда он перестает дышать, все вокруг покрывается слоем инея толщиной с ладонь. К нему даже подойти трудно, потому что он все время дрожит, словно его черти трясут, и все живое и неживое вокруг от его присутствия страдает: ветер воет как безумный; деревья в лесу стонут; камни кричат; даже поленья в костре трещат от мороза. Существа, которым не повезло оказаться вблизи от места, где он окопался, проклинают час, когда появились на свет.

Окилэ, всевидящий циклоп

Его еще называют Уйтэ-н-луме — «Смотрящий в мир». С виду похож на старика с лицом морщинистым, безбородым и похожим на непропеченное тесто. По одной версии, у него один глаз размером с луну, второй — нормальный; по другой — глаз всего один, огромный и посреди лба; по третьей — у Окилэ три глаза, причем третий на затылке. Когда волшебный глаз открыт, Окилэ ничего не видит — слеп как крот. А вот если глаз закрыт, то нет для этого волшебного существа никаких секретов ни на земле, ни под землей, ни в воздухе. Все он видит, будто смотрит в прозрачный ручей, и ему открывается даже то, что простому смертному недоступно. Он видит, как растет трава и как солнце движется по ту сторону горизонта, как луна и звезды погружаются в море. Он даже видит, как вверх тормашками растут деревья по другую сторону земли!

Пэсэрилэ-лаць-Лунджилэ, непревзойденный стрелок

С виду Пэсэрилэ (от слова pasăre — «птица») выглядит обычным человеком, который вооружен луком и стрелами и занят тем, что охотится на птиц. Но если случится так, что какая-нибудь добыча ускользнет от его стрелы или взлетит слишком высоко, то начнутся чудеса… Этот сверхъестественный лучник может вырастать до самого неба: руками трогает звезды, локтем задевает луну, а затылком — солнце. Еще он столь же легко способен увеличиваться в ширину — точнее, раскидывать руки так, что мог бы и всю землю обнять (второе и третье имена персонажа происходят от слов lat — «широкий» и lung — «длинный»). Словом, бедные те птицы, которые попались ему на глаза! Если ускользнут от стрелы, то от загребущих рук — вряд ли. Ко всему прочему, этот охотник настолько голоден, что добычу поедает сразу же, в сыром виде и вместе с перьями.

* * *

Овиду Бырля упоминает и других персонажей — например, другого Пэсэрилэ, который взмахивал посохом, и на свет появлялись сотни птиц, а также Драгостилэ, который в более приличной версии летал вместе с ветром и все спрашивал, кого бы полюбить (его имя происходит от слова dragoste — «любовь»), а в неприличной — дырявил землю детородным органом невообразимых размеров.

Далее следуют персонажи, у которых нет гипертрофированных качеств.

Вредный карлик Стату-Палмэ-Барбэ-Кот (Тартакот)

В буквальном смысле полное имя этого персонажа переводится как «ростом с ладонь, борода с локоть» — или, как привычнее его называть, опираясь на русские сказки, «мужичок с ноготок, борода с локоток». Тартакот — довольно частый гость в волшебных историях; он предводитель племени карликов, обитающий в недрах земли, где под его руководством собраны сокровища, находящиеся под неусыпной охраной. Иногда он ростом с ребенка лет пяти-шести, иногда — в буквальном смысле с ладонь, с головой размером с орех, глазами размером с крупную серебряную монету (в некоторых сказках напрямую говорится, что это талер). Тартакот всегда готов устроить козни и чаще творит зло, чем добро. Он разъезжает верхом на хромом зайце или летает на взнузданном бочонке, который повинуется мысленным приказам.

У Емилиана Букова «злой сморчок длиннобородый» ездит верхом на волке и является одним из злодеев, противостоящих герою поэмы.

Стрымбэ-Лемне, гроза деревьев

Это еще один великан, к тому же наделенный колоссальной силой, но, в отличие от Флэмынзилэ и Сетилэ, добрый — он нередко помогает Фэт-Фрумосу преодолеть какие-нибудь испытания. Вредит Стрымбэ-Лемне только лесам, потому что в свободное от участия в подвигах время занимается тем, что голыми руками сгибает деревья, словно прутики. Такое уж у него хобби…

И вновь обратимся к поэме Букова:

Там стоял под старым дубом Великан в кожоке грубом И суки вязал в узлы. Лупоглазый, глуповатый, С шевелюрою лохматой, Он железною рукой Изгибал стволы дугой И вязал из них канаты.

Сфармэ-Пятрэ, гроза камней

Этот колосс тоже на стороне добра, но у него иной род занятий: он без особого труда крушит скалы, валуны и прочие камни, швыряя осколки в какой-нибудь водоем и заставляя его поверхность волноваться. Так он коротает время от героя до героя, внося радикальные изменения в пейзаж.