Покоренный Кавказ (сборник)

Младший брат был обручен с девушкой из того же аула, но отец ее вдруг взял свое слово обратно и хотел выдать дочь за другого горца. Старший брат, как глава семейства, прискакал к начальнику с просьбой помочь делу и не допускать отца девушки нарушить слово.

– Удержи его, – сказал молодой нукер, – иначе это будет бесчестие для нашего семейства.

– Я не имею права и не хочу вмешиваться в семейные дела, – ответил ему начальник.

Горец, не удовлетворенный ответом, уехал в свой аул. Прошло несколько дней, и нукер, мрачный, как ночь, снова явился к начальнику.

– Все кончено, – сказал он, – невеста моего брата выдана замуж; я пришел спросить у тебя, как у нашего начальника, позволения убить ее мужа.

– Ты знаешь сам, – ответил тот, – что я не могу тебе этого позволить.

– Знаю, – сказал горец, – но я хотел только тебя о том предупредить для успокоения моей совести, потому что, живя при тебе, был тобою доволен и обещал всегда тебя слушаться; итак, я теперь чист перед тобою, предупредил тебя; теперь пойду убью врага, а там за Кубань в абреки.

– И потом придешь воевать против меня с абазехами, – с негодованием заметил начальник, – за мою хлеб-соль! Хороша благодарность! Я уже заметил, что тебя сманил султан их, приезжавший из-за Кубани к нам на воды.

– Нет, никто не мог бы сманить меня, – с жаром ответил юноша, – и я всегда буду тебе верным, но не могу оставаться в ауле: кровь на нашем семействе; каждая девушка нас осмеет, и никто не пойдет ни за меня, ни за брата. Я непременно должен убить недруга.

И, несмотря на увещания, он ушел с твердой мыслью выполнить свой кровавый план.

Но его уже коснулась иная жизнь, ему стали понятны законы любви, милосердия и прощения; в молодой душе началась тяжелая борьба старых и новых принципов: то любовь к начальнику одерживала верх, то вспыхивало сознание долга, наложенного обычаем. Наконец добрые чувства одержали верх, но, измученный, в тоске, мучимый угрызениями совести оттого, что он не выполнил адата, горец не в состоянии был оставаться в ауле и пришел к своему начальнику, где и слег в горячке.

– Вот до чего довела любовь к тебе, – сказал он, лежа в госпитале, – я умираю среди чуждых мне христиан; выведи меня отсюда и дай мне умереть в горах.

Чтобы успокоить больного, его отдали на руки единоверцев, и молодые силы победили его болезнь, но на всю жизнь на лице его запечатлелась глубокая дума, и нога его больше не ступала на почву родного аула. В этом случае мы имеем пример человека, значительно уже отставшего от своего и познакомившегося с иным миром, но в горах заветы старины стоят твердо до сих пор, а каких-нибудь сто лет тому назад горец и помыслить не мог отказаться от дела, раз последнее вызывалось адатом. Отказывались только трусы, малодушные и ничтожные в нравственном отношении людишки, лица же с характером, с понятием о долге выполняли последний с сознанием своего достоинства и, со своей точки зрения, были правы.

Не следует забывать, что обычай кровомщения сложился еще в те времена, когда горские общества не имели никакой организации. Старики ведали лишь дела общины, предоставляя каждому члену ее в частных делах поступать как заблагорассудится; в распри, семейные дела и проч. никто не вмешивался до тех пор, по крайней мере, пока эти частные дела не мешали общественным интересам. При таком порядке вещей, разумеется, должен был воцариться полный произвол: богатый и сильный мог безнаказанно угнетать бедного и слабого, нахальный – скромного и т. д., зная, что никто с ними ничего не поделает; вот тут-то месть за оскорбление или убийство и являлась несколько сдерживающим фактором; это, в сущности говоря, был мир на ножах и постоянно оставаться в таком положении не мог, а потому в народе понемногу выработался своеобразный кодекс с массой параграфов, устанавливавших законность мести в тех или других случаях. Войдя в обычай, этот кодекс сделался непреложным законом и, как это ни странно, явился сдерживающим элементом среди горцев.

Дело в том, что во многих случаях за смерть, увечье, ранение или оскорбление мстителем являлся не только ближайший родственник или, вернее сказать, наследник, так как право или обязанность мести переходила по старшинству, но часто обязанность мести переходила на целый род. Понятно, что родственники всегда старались не доводить двух соперников до серьезной вражды и стычек, так как в случае убийства одного из них на родственников взваливалась куча обязанностей. Это – с одной стороны, с другой – естественное желание возмездия удовлетворялось этим кодексом. Как у нас, так и у горцев оскорбление жены, матери, сестры и дочери не могло кончиться иначе как кровью; только у нас это делается вежливо, в присутствии четырех свидетелей, а в Дагестане оскорбленный выслеживал оскорбителя, как дичь, и по окончании дела во всеуслышание объявлял о нем, и его одноаульцы считали, что он поступил вполне честно – по адату.

Как ни странно, но следует сказать, что кровная месть – вещь далеко не заурядная и не так часто бывала, как это принято думать.

Многие воображают, что горцы только тем и занимались, что резали друг друга по адату, но на самом деле эти случаи бывали сравнительно редко, во-первых, потому, что горцы, зная страшные обязанности и права кровомщения, старались, насколько возможно, избегать поводов к ссорам, а во-вторых, потому, что во многих случаях допускалось примирение настолько полное, о котором мы, христиане, даже не можем помыслить.

Возьмем пример. В какой-нибудь семье убивают сына. Убийца должен сейчас же скрыться во избежание немедленного мщения; его родственники тоже временно скрываются на те несколько дней, которые необходимы для отдачи последнего долга убитому; затем они посылают к родственникам убитого депутацию, состоящую из одного или нескольких духовных лиц, а также именитых жителей с просьбой явиться им с повинной головой.

Н. Семенов так описывает дальнейшую процедуру:

«Депутация, явившись к родственникам убитого, почтительно сообщает им о цели своего прихода, выражая надежду, что те, к кому они пришли, не откажутся поступить со своими обидчиками согласно существующим искони обычаям. Люди неблагоразумные могут отказать депутации в ее просьбе, и тогда ищущие примирения посылают другую депутацию; но люди разумные и справедливые после более или менее продолжительных колебаний изъявляют готовность принять просьбу о прощении, и депутация объявляет об этом родственникам „канлы“. („Канлы“, или по-аварски „кысаз“, буквально значит „кровник“, то есть тот, над которым тяготеет мщение.)

Эти последние, извещенные о снисходительном принятии родственниками убитого их просьбы, спешат явиться к ним в дом в сопровождении значительного числа именитых жителей и, повидавшись с ними, в знак искренней приязни передают им установленные обычаем подарки (алым).

Таким образом, совершается примирение родственников канлы с родственниками убитого. Убийца же с момента убийства до момента примирения с родственниками его жертвы не должен ни брить, ни стричь волос на голове – в знак скорби и раскаяния.

Убийца же через примирившихся родственников своих и почетных и влиятельных жителей ходатайствует у родственников убитого о позволении ему явиться к ним для принесения раскаяния и испрошения прощения. Когда родственниками убитого изъявлено согласие принять от канлы просьбу о прощении, последний отправляется в дом их. Ему предшествуют почетные лица селения, а также именитые люди, приглашенные из других селений, и вместе с ними духовные лица. Сзади других идет убийца; он без папахи и без оружия; его ведет за руку мулла. Рядом с убийцею идут его родственники без оружия и с обнаженными головами.

По вступлении процессии в дом оскорбленных мулла читает молитву, произносит приличную случаю речь и затем подводит убийцу к матери убитого. Стоя на коленях, убийца кланяется матери своей жертвы, моля ее о прощении и о принятии его своим сыном на место скончавшегося. Вслед за убийцею глубокие поклоны матери убитого делаются и всеми родственниками убийцы. После матери та же честь оказывается отцу, братьям и другим ближайшим родственникам убитого.

Затем убийца передает установленные подарки, денежное вознаграждение и устраивает угощение, во время которого кто-нибудь из присутствующих обривает ему часть головы. Этим кончается акт примирения, и кончается навсегда. Между родственниками убитого и убийцею после примирения образуется родство, называемое кровным (канкардат), то есть вытекающий из дела крови. Родство это считается равным ближайшему по отцу».

И это родство не фиктивное: с момента прощения действительно забывается все старое, и убийца фактически становится сыном и вступает в семью.

Описанная процедура имела место у кумыков, но и у других народностей были почти такие же правила.

Относительно увечий и ранений дело обходилось еще проще, тоже, впрочем, с церемониями, и кончалось денежным вознаграждением. Очень редко случалось, чтобы родственники убитого отказывали в прощении, и если убийца успевал скрыться в первые минуты, то мог считать дальнейшее почти обеспеченным.

Случаи продолжительной вражды были очень редки, но, конечно, бывали. Так, пользуется известностью случай, имевший место в ауле Кадар, где дело, начавшись с украденной курицы, обратилось в мщение и тянулось между двумя семьями в течение трехсот лет. Этот рассказ, впрочем, обратился почти в легенду.

Более типичным примером может служить другой, более достоверный, случай, бывший в ауле Чох в Казикумыке.

«Один молодой человек, – рассказывает А. Руновский в книге „Записки о Шамиле“, – желая жениться на любимой им девушке, сделал предложение ее родителям. Не стесняясь полученным отказом, он возобновлял свое предложение еще несколько раз и все с одинаковым успехом. Наконец, раздраженный неудачею, он является к отцу своей любезной и требует объяснения, по какой причине он не хочет отдать за него свою дочь. Отец весьма прямодушно отвечает, что не хочет потому, что не хочет. Тогда влюбленный молодой человек вынимает кинжал и всаживает его в живот старика. Но старик очень хорошо предвидел, с каким намерением задорный горец мог прийти к нему в дом, и в то самое мгновение, как тот брался за кинжал, старик выхватил из-за пояса пистолет и, выстрелив в грудь будущего зятя, упал вместе с ним мертвым. На выстрел и на шум, произведенный домашними старика, сбежались соседи, между которыми были родственники обоих убийц. Без дальнейших околичностей взялись они за кинжалы и тут же отпраздновали тризну по убиенным: произошла резня, в которой 25 человек легли в продолжение самого короткого времени. Не довольствуясь этим, оставшиеся в живых родственники еще долго вели канлы самым ожесточенным образом. Наконец соседям и друзьям их удалось кое-как свести запутавшиеся счеты и склонить врагов на мировую».

Распри, тянувшиеся десятки лет, чаще всего бывали между владетельными домами, где действовали и яд, и кинжал, но кровомщение в этих случаях было часто лишь предлогом, а действительной причиной – честолюбивые планы того или другого бека или князя.

Таким образом, мы видим, что кодекс кровомщения далеко не представлял чего-нибудь особенно дикого, и он был вполне логичен в те времена, когда среди горцев не было никакого суда. В настоящее время, с введением русских законов, этот обычай является, конечно, анахронизмом и держится лишь в глухих уголках, мало-помалу уступая новым воззрениям.

Горные орлы и их гнезда

В целом мире нет страны, которая была бы угрюмее, суровее, мрачнее и в то же время величавее, чем Нагорный Дагестан или гористые местности Дагестана Приморского. Бесплодные, каменистые, заоблачные горы, то окрашенные в бурый с фиолетовыми оттенками цвет, то подернутые сизоватою дымкою мшистые скалы, утесы, нависшие над безднами, шумные каскады, низвергающиеся в пропасти, бешеные потоки и неистово ревущие горные реки поражают своим грозным и пустынным величием. Чем выше подниматься на горы, тем впечатления становятся суровее и могучее. Растительность постепенно беднеет, и наконец только ярко-зеленые и красноватые мхи да ягели оживляют пустынные скалы; воздух редеет, ускоряя дыхание и сжимая сердце.

Если появляются облака и скрывают солнце, то сырость и холод пронизывают насквозь, несмотря ни на какую одежду; разорванными клочьями носятся облака над головою, обращаясь мало-помалу в сплошную черную массу, скрывающую самые близкие предметы, и чувство одиночества овладевает человеком.

Разыгрывается буря. За ослепительным блеском молнии следуют непрерывные удары грома, бурно раскатывающиеся по ущельям бесчисленным эхом; их заглушает рев падения на каменные громады проливного дождя, вдруг сменяющегося то снегом, то градом; внезапно налетевший вихрь срывает снега с горных вершин и производит метель, среди которой непрестанно гремят громы и блистают молнии. И эта грозная и вместе очаровательная картина продолжается до тех пор, пока снова не выглянет солнце и не обольет миллионами искр снеговые вершины…

Так живописует Дагестан В. А. Потто в своей пространной статье, посвященной знаменитой «Стране гор». Действительно, это – самая дикая, труднодоступная часть Кавказского края. Она занимает северо-восток Понто-Каспийского перешейка. Горы, ниспадающие террасами, море на востоке, бьющие ключом реки – вот характер этой местности, населенной и поныне полудикими племенами горцев, в силу своей изолированности сохраняющих во всей своей неприкосновенности свои стародавние обычаи.

По характеру местности Дагестан можно разделить на Нагорный и Прикаспийский, а последний, имеющий более равнинный характер, некоторыми делится еще на Северный, Средний и Южный. Северный Дагестан составляли шамхальство и мехтула, Средний – бывшие Даргинский союз, ханство Казикумыкское, уцмийство Каракайтагское, мейсумство[4] Табасаранское. Под наименованием Южного Дагестана были известны бывшие ханство Кюринское и провинция Кубинская. Ныне весь Дагестан в административном отношении делится на округа: Темир-Хан-Шуринский, Аварский, Андийский, Гунибский, Даргинский, Казикумыкский, Кайтаго-Табасаранский, Кюринский и Самурский.

Читатели, может быть, помнят, что в первом очерке, посвященном описанию Главного Кавказского хребта, поминалась одна из его высочайших гор – Барбало, завершающая Терский Кавказ и начинающая собою Кавказ Дагестанский. Как раз от Барбало Кавказский хребет отбрасывает на север от себя Андийский хребет, вершины которого ниже вершин Главного хребта, но носят столь же дикий характер, как Терский и Дагестанский Кавказ; Андийский хребет является водоразделом для Терека с Сунжей и Сулака и носит также наименование Терско-Сулакского водораздела. Местные его наименования Бочху, Хиндойлам, Цобамеер, Суяби, а на западе он заканчивается хребтом Салатавским. Таким образом, естественными границами Дагестана являются Андийский хребет с реками Сулаком и Тереком, Каспийское море от Аграханского залива до устья реки Самура и Большой Кавказ до горы Барбало, образующие все вместе почти что прямоугольный треугольник.

Русские издавна привыкли называть обитателей горного Даге стана лезгинами – словом, заимствованным у грузин, причем дагестанцы, жившие на севере, назывались также тавлинцами. На самом деле лезгины – это только общее наименование многочисленных, но мелких дагестанских племен, называвших сами себя общим наименованием «маарулал». Все эти племена, из которых некоторые представляли собой ничтожные общины, резко отличались одно от другого обычаями, нравами и даже языком. Лишь изредка, ввиду предстоящей грозной опасности, они составляли федерации и примыкали к сильнейшему даже не в далекие сравнительно времена Аварскому ханству, занимавшему центр Нагорного Дагестана. Аварию окружали на севере Салатавия, Гумбет, Андия, из которых первая знаменита своими лесами, а последняя – богатством. На юге общества Гидатль, Кель, Тилитли, Куяда, Андалял с знаменитою горою Гуниб-Даг и неприступным аулом Чох, Дидойский и Анкратльский союз, граничившие с Грузией и землями лезгин-джаробелоканцев.

Здесь, однако, следует непременно оговорить то обстоятельство, что некоторые географы и этнографы отличают Дагестан от Лезгистана, определяя последний, в пределах между горами Кохмадаг, отделяющими их от Дагестана, Дербентским округом, Самуром и Кубинской провинцией на северо-востоке, Шекинской провинцией на юге и востоке, Кахетией по реке Алазани на северо-западе, невысокими горами на западе, отделяющими их от Пшавохевсурии, и там же рекою Аксаем, отделяющим Лезгистан от Чечни. На севере границею Лезгистана является Качкалыковский горный хребет.

По многим предположениям, лезгины суть потомки древнейших аланов, обитавших здесь в первые века христианской эры. Во времена борьбы Руси за Кавказ это было одно из сильнейших кавказских племен, оказавшее наиболее упорное сопротивление завоевателям севера. Образовалась эта федерация мелких племен за счет раздробленных персами и турками Армении и Грузии, что до некоторой степени доказывается тем, что первоначально лезгины были христианами и лишь впоследствии приняли под влиянием вооруженного давления магометанство. Лезгины перед началом борьбы разделялись на пять крупных обществ: Чапорское, Чебелинское, Аппианское, Кухлисское и Чанчилисское. Первоначально у них была всего только одна крепость Джары, но впоследствии, когда Лезгистан наводнился выходцами из ханства и других областей, у них явились еще крепости Белоканы, Закатала, Катехи. Однако, несмотря на некоторое свое могущество, лезгины все-таки находились в зависимости от аварского хана и лишь после долгих усилий соединились в три союза: Джаро-Белоканский – на севере, Дженихский – в центре и владения Елисуйского султана – на востоке. Много лет спустя, под тяжелейшим давлением из Чечни, часть лезгин выселилась на Кумыкскую низменность и, смешавшись с кумыками, образовала народец казикумыков, имевших некоторое время своего собственного хана, то есть сохранявших кое-какую независимость.

Пограничные с Грузией джаробелоканцы сперва были покорны грузинским царям, но по мере того, как Грузия слабела, их дерзость стала возрастать все более и более. Джаробелоканцы то врывались в Кахетию через горные ущелья, перейдя Алазань у Сичкохи, то, пройдя через Эриванское и Ганжинское ханства, грабили Карталинию и Самхетию, и даже ахалцихские паши не всегда могли остановить этих сорванцов, не признававших над собою ничьей власти, кроме власти своих ханов.

Авария, собственно говоря, принадлежит, по вышеуказанному определению, также к Лезгистану, но мы все-таки будем придерживаться ввиду сбивчивости в показании границ того определения, что в сущности своей Лезгистан есть не что иное, как Нагорный Дагестан.

Отметим здесь, что столицею Аварии был в свое время знаменитый аул Хунзах. Кроме Хунзаха, в Аварии особенно замечательны были по своему многолюдству аулы Иргеней, Гимры, Чиркей.

Владения султана Елисуйского, граничившие на северо-западе с джаробелоканцами, отделялись от ханства Шекинского отрогами Салатавских гор, от Кахетии и Ганжинского ханства – реками Алазанью и Курою, на северо-востоке с султанством граничили вольные общества Сутуль, Ахты, Серчинское и Дарчинское. Вся западная часть султанства покрыта южными отрогами Кавказа. Важнейшая река здесь Капчай. Земли вольных обществ наполнены Салатавским хребтом и орошаются рекою Самур. Дженихский союз лезгин исчез с течением времени, и следы его остались лишь в виде аула Джених на дороге из Ширвана в Джаробелоканскую область. Вольные общества на своем севере ограничиваются Алагиндагским горным хребтом.

Некоторые географы Кавказа ставят в территориальную зависимость с Нагорным Дагестаном и ханство Кюринское.

Кюринское ханство соприкасается на севере с мейсумством Табасаранским, на западе – с ханством Казикумыкским, на юге – с вольными обществами и на востоке – с Дербентской областью. Местность покрыта отрогами Салатавского хребта, значительно понижающегося к востоку. Гористость и малоорошаемость сделали почву здесь почти непригодною для земледелия, и лишь на востоке почва плодоносна и жители зажиточны. Столицею кюринцев считается аул Курах на речке Курачае.

На восток от Аварии жили койсубулинцы, занимавшие голые утесы и скалы, а на западе, в самой дикой, наиболее гористой части Дагестана, по обоим берегам реки Аварское Койсу, жили общества: Буни, Тлох, Технуцал, Карата, Ункрати.

Нагорный Дагестан, благодаря тому что всю его площадь покрывают громоздящиеся друг на друга скалы, утесы, горы, страна беднейшая по растительности и плодородию почвы. Горы не пропускают влажности с Каспия; речных же систем здесь только две: Сулакская (Андийское, Аварское, Казикумыкское и Кара-Койсу, соединяющиеся все вместе в Сулак) и Самурская. Горных речек много, но они незначительны и, срываясь с гор, бегут непосредственно в Каспий, то есть орошают уже не Нагорный, а Прикаспийский Дагестан. Наиболее влажным климатом пользуются котловины: Тушинская, Дидойская, Анкратльская и в некоторых частях Самурская, где местами есть сосновые леса.

Дикая природа и отсутствие хозяйственных интересов выработали из нагорных дагестанцев природных воителей. Никакие интересы, кроме привычки, не связывали их с домом. Ради приобретения часто самого необходимого им приходилось прибегать к насилию. Каждое племя видело в соседях врагов, всегда готовых к нападению и грабежу. Уже по одному этому мало кто из горцев Дагестана заботился о накоплении имущества, богатств, даже о своей внешности. Было бы только оружие – все остальное с помощью его приобрести всегда можно.

Дагестанский горец всегда оборван, чуть не в лохмотьях, женщины горцев никогда не щеголяли нарядами, зато мужчины обвешаны дорогим оружием, блистающим серебряными украшениями, «тавлинский» кинжал всегда отточен, винтовка с роскошно отделанным прикладом, конь – что «невеста, убранная на свадьбу». Всегда горец был готов к борьбе – все равно к какой: к нападению или отражению нападения. Селения горцев – аулы – лепились, как гнезда, по уступам гор, и каждая сакля в них представлялась способною к отчаянному сопротивлению крепостцою. Жизнь и своя, и чужая не считалась ни во что. О разбойничьих набегах на Кахетию, Персию, в занятое русскими Предкавказье и говорить нечего: грабеж здесь был почетной работой, прибыльным ремеслом, и наиболее отчаянный разбойник являлся наиболее уважаемым человеком…

Где ногой ступили мы,Плачут матери и жены,Слышны вопли, слышны стоны,И среди вечерней тьмы,Там, где реет наше знамя,Разлилось рекою пламя —

так воспевают свои подвиги сами дагестанские горцы. Приморский Дагестан – полный контраст с Нагорным.

Спускаясь к Каспию, горы, получающие с него необходимую влажность, роскошно оделись растительностью; здесь много возделанных полей, здесь пастбища, леса чинары и орешника. Чем ближе к Каспию, тем все более местность принимает равнинный характер. Воды уже много: многоводный Сулак на севере, могучий Самур на юге, не считая многих мелких речек, орошают все Приморье. Тут же и население другое. На севере живут кумыки, в центре – казикумыки, или лаки, а на юге – татары; среди всех этих племен рассеялось и слилось с ними еще в давным-давно миновавшие времена множество евреев, проникших даже в горы и там преобразовавшихся в заправских горцев.

Наконец, Приморский Дагестан был всегда путем, по которому ходили в Европу и из Европы завоеватели. Здесь проходили в своем походе на Индию Александр Македонский, тут побывали орды Чингисхана, Тимура; наконец, русское движение с севера в Закавказье свершалось этим же путем, и в предыдущем очерке мы видели уже, что Приморский Дагестан в первой четверти XVIII века уже составлял собственность России, присоединенный к ней могучею волею великого Петра.

Приморский Дагестан отделен от Нагорного Дагестана, или Лезгистана, горными кряжами и разделялся, как сказано выше, на шамхальство Тарковское, общества Акушинское и Дженгутаевское, уцмийство Каракайдагское, мейсумство Табасаранское. Здесь нелишним будет сказать, что такие наименования, как шамхальство, уцмийство, мейсумство и прочие, суть наследие того отдаленнейшего времени, когда в Приморском Дагестане хозяевами были пришельцы-арабы, установившие здесь образ правления и разделение на административные округа. По вероисповеданию жители Приморского Дагестана в огромном своем большинстве – магометане-сунниты; по своей внешности и характеру они имеют много сходства с лезгинами. Точно так же, как и эти последние, дагестанцы склонны к разбою, ко всякому насилию и вообще своеволию, ленивы, жадны, и среди всех их особенною склонностью ко всяким мятежам и возмущениям отличались акушинцы со своими соседями, дженгутаевцами; за этим народцем, по степени своей беспокойности, следуют каракайдаки, особенно прославившиеся своими разбоями на Каспии. Наиболее мирными были здесь обитатели шамхальства, короче других знакомые с русскими и находившиеся в русском подданстве еще со времен Петра Великого. Но и тарковцы не прочь были пограбить и вообще поразбойничать, раз это могло им безнаказанно сойти с рук. Тарковцы жили между Сулаком и Большим Кавказом, Каспийским морем и Аварией. Главный город их был Тарки – тот самый, который поэт Полежаев, побывав в нем, описывает так:

Я был в горах —Какая радость!Я был в Тарках —Какая гадость!Скажу не в смех:Аул шамхалаПохож немалоНа русский хлев…Большой и длинный,Обмазан глиной,Нечист внутри,Нечист снаружи.Мечети с три,Ручьи да лужи.Кладбища, ровДа рыбный лов,Духан, пять лавокИ, наконец,Всему вдобавокВверху дворец…

Поэт, как видно, нисколько не польстил столице шамхальства, но и современный Петровск недалеко ушел от Тарков, место которых он занимает.

Акушинцы и дженгутаевцы жили на западе шамхальства и находились в зависимости от шамхала тарковского. Акушинцы жили южнее, дженгутаевцы – севернее. Занимаемая ими область вся покрыта высокими горами, и по характеру своему оба этих племени очень похожи на аварцев, с которыми живут бок о бок. Кроме многолюдных аулов Акуши и Дженгутая – столиц обществ, в их областях были еще многолюдный и богатый аул Лаваши, аул Кубечи, аул Утемишь, около которого в петровском походе 1722 года произошла кровопролитная битва наступавшего русского отряда с десятитысячным скопищем каракайдакцев, окончившаяся погромом последних.

К югу от шамхальства, за Акушинскими горами, лежит уцмийство Каракайдагское со столицей-аулом Башлы, а еще южнее его, за горами Табасаранскими, – мейсумство Табасаранское, разделенное на две области, из которых одною правил кадий, другою – бек. Столицею Табасарани был большой аул Гиммеда, где жил кадий, а наиболее недоступным по своему нагорному расположению – аул Дювек.

Кроме всего вышеуказанного, в Приморском Дагестане остается еще узкая приморская полоса от реки Дербаха до реки Самура. Длина ее около 45 верст, ширина – 15. Эта полоса именовалась Дербентскою областью – от Дербента, важного торгового города, который по справедливости мог бы называться столицею всего Дагестана, если бы Дагестан был не федерацией народцев, а крепко сплоченным государством.

О Дербенте не раз уже упоминалось в предыдущих очерках. Напомним здесь только, что основание его приписывается Александру Македонскому. Вне легенды с историческою точностью можно отметить, что стены Дербента возведены персидским шахом Кабадом, вступившим на престол в 488 году от Рождества Христова. Стены эти начинались от моря и тянулись на сто верст до гор Главного хребта, по границе Аварии и Казикумыкского ханства, как бы являясь их продолжением и ограждая дербентцев от вражеских нашествий с севера. От этого-то почти у всех историков в наименование Дербента непременно входят слова или «ворота», или «дверь». У древнейших историков Дербент именуется «Албанскими воротами», у персиян – Дербент, что значит «Запертый проход», у турок – Дамюр-капи («Железные ворота»), Бабуль-абваб («Дверь дверей»), Бабуль-ходит («Железная дверь»).

Только у арабов Дербент именовался Серир-аль-Догаб, что значит «Золотой престол». Последнее наименование можно объяснить важнейшим торговым значением Дербента, сохранившимся за ним и поныне.

Не один раз уже на этих страницах упоминалось о народе «кумыки», «казикумыки». Эти ветви одного и того же тюркского народа сыграли видную роль в истории Кавказского края. Они, прежде всего, пришельцы. Кумыки, как уже сказано, тюркского племени, и некоторые исследователи-антропологи уверяют, что это – потомки древних хазар, сдвинутых сюда еще во времена седой древности. По их имени вся обширная равнина на северо-востоке Понто-Каспийского перешейка, у подошвы Андийского хребта, ограниченная южным рукавом дельты Терека и рекою Сулаком с севера и юга, побережьем Аграханского залива на востоке и подошвами нижних отрогов Андийского хребта на юго-западе и рекою Аксаем, затем Чечней и Тереком на западе, называется Кумыкской плоскостью. По плоскости этой текут реки Аксай, Ямансу, Ярыксу и Акташ. Климат равнины благодатный, по плодородию это одна из наибогатейших местностей всего Кавказа. Население – кумыки и ногайцы. Сюда-то к ним и направлялись первые и наиболее серьезные покушения русских; по Кумыкской плоскости проходили и народы азиатского Востока в Европу. Отряды Чингисхана прошли через эти открытые ворота Азии на Русь. Но и русские впоследствии продвинулись через кумыков и ногаев в Закавказье. На Тереке и Акташе были первые поселения придвинувшихся с Дона и Волги «воровских» казаков. В дельте Терека стояла первая казацкая крепостца Терки, затем Терская крепость. Здесь же была Тюмень – сборное место всех «воровских людей» Европы и Азии. Наконец, отсюда же началось древнейшее шамхальство Тарковское со своей столицею Тарки, на месте которой находится нынешний Петровск. Благодаря тому, что Кумыкская плоскость не представляет естественных преград для вооруженных вторжений, кумыки часто входили в столкновение с лезгинами Дагестана, чеченцами, кабардинцами и осетинами. От этого здесь замечается необыкновенное смешение племен. Есть поселения, жители которых, живя вместе, говорят на резко отличающихся друг от друга наречиях. Таков, например, аул Эндери (Андреева деревня – у русских). В подданстве у России кумыки состоят с 1559 года, но подданство это было только номинальное. В Дербентский поход Петра Великого кумыки были окончательно присоединены к России и оставались ей верны во все остальное время, не участвуя, по крайней мере, в той титанической борьбе, которую вели против надвигавшейся Руси остальные народности Кавказа.

Кумыки по своему характеру резко отличаются от горцев. Они рассудительны, покорны, верны своему слову, до некоторой степени философы, но не прочь и от веселого времяпрепровождения. Хищничества в них нет, и грабежи вовсе не считаются признаками удальства или молодечества. Но вместе с тем кумыки, также и ногайцы, храбры, что не раз доказывали при совместных действиях с русскими. Кровомщение за обиды у них хотя и есть, но оно всегда может быть устранено путем примирения. Сверх всего этого кумыки легко поддаются европейской культуре и в последнее время даже меняют свое восточное, персидского и горского покроя, платье на европейские костюмы. По религии кумыки – сунниты. Живут они оседло и благодаря плодородию почвы могут считаться весьма зажиточным народом.

Таков этот народ, имевший большое влияние на ход событий во время движения Руси на азиатский Восток.

Теперь возвратимся к горским племенам, заселявшим Кавказский хребет.

Нагорный Дагестан – страна голодная, не могущая прокормить своих обитателей, зато к нему совсем тесно примыкает другая страна, которая и поныне называется «житницей Дагестана».

Это – Большая и Малая Чечня, называемая так русскими от аула Чечен на Аргуне, где организовалось самое сильнейшее сопротивление русским силам и где всегда тлели искры мятежей, восстаний, набегов и вообще всякой борьбы, когда пришло время покорения Кавказа. Чтобы ясно представить себе территорию Чечни, необходимо взглянуть на карту. С севера и запада Чечню ограничивают Терек и Качкалыковский горный кряж, отделяющий ее от Кумыкской степи; с запада же Чечня граничит с Кабардою, на юге ее границы – Андийский хребет и Большой Кавказ, а на востоке река Акташ отделяет Чечню от Дагестана. Сунжа, приток Терека, делит эту страну на две почти равные части: Большую, или возвышенную, Чечню (по правому берегу Сунжи) и Малую, или низменную (по левому берегу).

Чеченцы сами себя называют нахчойцы, нахче, что значит «народ», лезгины и кумыки называют их мисджегами, грузины – кистами; чеченцами же их, как уже сказано выше, называют только русские. Точно так же, как и горные дагестанцы, чеченцы делятся на множество племен, из которых в недавнем историческом прошлом Чечни наиболее выдающимися были албинцы, атагинцы, ауховцы, назрановцы, карабулаки, джерахи, галгаи, мичиковцы, качкалыковцы, ичкеринцы; сюда же присоединяют и ингушей. Большинство этих названий дано чеченцам уже русскими и самим им неизвестно. Соседи называют их также мычкиз.

Как можно догадываться по некоторым народным преданиям, чеченцы – это выселенцы из Нагорного Дагестана. Сперва они спустились по северным склонам Андийского и Большого Кавказского хребтов и заняли плодородные равнины по Сунже и Аргуну, Гойте, Чохе и другим притокам Сунжи.

Местность эта была сплошь покрыта лесами и представляла удобства для защиты в случае нападения; единоплеменники же чеченцев – тавлинцы – не замедлили последовать за своими выселенцами, и, конечно, с целями грабежа. Тавлинцы сдвинули чеченцев к Аргуну, но те нанесли им на берегах этой реки такое поражение, что до сих пор для обозначения ничего не стоящих вещей у чеченцев существует выражение: «дешевле, чем тавлинские папахи». Когда произошло это событие, в истории указаний нет, легенды же чеченские тоже не дали на этот счет никаких определенных указаний. Впрочем, есть сведения, что в XVII столетии чеченцы выдерживали отчаянную борьбу с ногайскими татарами, кабардинцами и кумыками. С русскими чеченцы вошли в соприкосновение лишь в 1708 году, во время похода астраханского губернатора Апраксина.

Свое происхождение или, вернее, политическое объединение пастушеских общин сами чеченцы в легендах своих и преданиях приписывают некому Али-Арабу, беглецу из Дамаска, поселившемуся в верховьях реки Ассы у галгаев. Али взял не силой, а умом и цветистым красноречием. Сын его, Начхоо, по прозвищу Тюрпиль, что значит «богатырь», стал народным героем, и чеченцы считают его своим родоначальником.

Чеченцы, как мужчины, так и женщины, наружностью чрезвычайно красивый народ. Они высоки ростом, очень стройны, физиономии их, в особенности глаза, выразительны; в движениях чеченцы проворны, ловки; по характеру они все очень впечатлительны, веселы и остроумны, за что их называют «французами Кавказа», но в то же время подозрительны, вспыльчивы, вероломны, коварны, мстительны. Когда они стремятся к своей цели, для них хороши все средства. Вместе с тем чеченцы неукротимы, необыкновенно выносливы, храбры в нападении, защите и в преследовании. Это – хищники, каких немного среди горных рыцарей Кавказа; да и сами они не скрывают этого, избирая среди царства животных своим идеалом волка.

Всех зверей сильнее лев,Птиц сильнее всех орел.Кто ж, слабейших одолев,В них добычи б не нашел?Слабый волк на тех идет,Кто его порой сильней,И его победа ждет,Если ж смерть – то, встретясь с ней,Волк безропотно умрет! —

так превозносят чеченские песни отвратительнейшего из хищников животного царства.

Неукротимость, своеволие и не дикость, а хищные инстинкты породили среди чеченцев на почве кровомщения абречество. Абрек – это нечто дико безумное по самому своему существу, это – человек, принявший на себя обряд долгой кровавой мести и отчуждения от общества под влиянием какого-либо сильного горя, обиды, потери или несчастия. Что такое абрек, лучше всего видно из клятвы, которую давал чеченец, вступая в число абреков:

«Я, сын такого-то, сын честного и славного джигита, клянусь святым, почитаемым мною местом, на котором стою, принять столькото-летний подвиг абречества, – и во дни этих годов не щадить ни своей крови, ни крови всех людей, истребляя их, как зверя хищного. Клянусь отнимать у людей все, что дорого их сердцу, их совести, их храбрости. Отниму грудного младенца у матери, сожгу дом бедняка, и там, где радость, принесу горе. Если же я не исполню клятвы моей, если сердце мое забьется для кого-нибудь любовью или жалостью, пусть не увижу гробов предков моих, пусть родная земля не примет меня, пусть вода не утолит моей жажды, хлеб не накормит меня, а на прах мой, брошенный на распутье, пусть прольется кровь нечистого животного».

Встреча с абреком – несчастие, и вот как описывает ее один из путешественников.

«Если вы, – говорит он, – завидели в горах кабардинку, опушенную белым шелком шерсти горного козла, и из-под этих прядей шелка, раскинутых ветром едва ли не по плечам наездника, мутный, окровавленный и безумно блуждающий взор, бегите от владетеля белой кабардинки, это – абрек. Дитя ли, женщина ли, дряхлый ли бессильный старик – ему все равно, была бы жертва, была бы жизнь, которую он может отнять, хотя бы с опасностью потерять свою собственную. Жизнь, которою наслаждаются, для него смертельная обида. Любимое дело и удаль абрека – надвинувши на глаза кабардинку, проскакать под сотнею ружейных или винтовочных стволов и врезаться в самую середину врага.

Слово „абрек“ значит „заклятый“. И никакое слово так резко не высказывает назначение человека, разорвавшего узы дружбы, кровного родства, отказавшегося от любви, чести, совести, сострадания – словом, от всех чувств, которые могут отличить человека от зверя. И абрек поистине есть самый страшный зверь гор, опасный для своих и чужих: кровь – его стихия, кинжал – неразлучный спутник, сам он – верный и неизменный слуга шайтана. Абреки нередко составляли небольшие партии или шли во главе партий, перенося всю силу своей ненависти на русских. И встреча с ними войск неизбежно вела за собою кровопролитные схватки. Абреков можно было перебить, но не взять живыми».

Таковы были чеченцы; совсем противоположны им по своему нраву кабардинцы и черкесы. Кабарда разделяется на Большую и Малую Кабарды. Малая Кабарда, гранича с Чечней, определяется углом, образуемым Тереком при впадении в него реки Малки. Большая Кабарда начинается от верховьев Малки, доходит по Джинальскому хребту до ее устья и затем на востоке ограничивается Тереком. На юге ее ограничивают Черные и Кабардинские горы; на западе за Большою Кабардою до восточного Черноморского побережья, ограничиваемые с севера Кубанью и Малкой и с юга Большим Кавказом, оба склона которого они занимали, жили черкесские племена, составлявшие в общем целом народ адыге. Наиболее известных их племен одиннадцать. Самым воинственным были абадзехи, жившие в долинах рек Белой, Лабы, Пшиша, Псекупса, то есть на северном склоне Большого Кавказа. Затем по реке Упсину с притоками обитали шепсуги. На берегу Черного моря, между Анапою и устьем Туапсе, а также по Кубани до Адагума – натухайцы, около них бесленеевцы, а западнее последних егарукайцы и метешенцы. Между реками Скагуаше и Пшишем обитали гатюкаевцы; севернее – темиргои и бжедухи и, наконец, джанеевцы и помесь всех черкесских племен – убыхи. За землею убыхов, по Черноморскому побережью, в нынешней Кутаисской губернии, от реки Ингура до реки Бзыба, жили абхазы, джихи, или садзы – до реки Соши и абазинцы. Последние три племени, под общим наименованием абхазов, составляют отдельную группу черкесов, которых всех вообще разделяют на адыге, кабардинцев и абхазов. Наиболее замечательным были среди этих племен кабардинцы. Кабардинцы – это аристократы Кавказа. Они никогда не были стиснуты горами. Кабарда выдвинулась в предгорные равнины Северного Кавказа, сливающиеся с южнорусскими степями. Характер местности налагает свои особенности и на характеры своих жителей. Кабардинцы храбры, честны, вовсе не склонны к вероломству и коварству, как чеченцы; они красивы собою и очень внимательно относятся к своей внешности. «Он одет как кабардинец», – говорят на Кавказе про горца, отличающегося умением хорошо одеться. Кабардинцы изящны в движениях, отличаются изысканною деликатностью и, как выше сказано, благородством своего характера. Кабардинец редко лжет и никогда не обманывает даже своего врага. Во времена глубокой древности они уже вошли в соприкосновение с русскими, ходили в Крым, где равнина между реками Бельбеком и Кагелем и до сих пор называется Черкесскою.

Кабардинцы как народ имеют свою историю. Предание говорит, что они переселились сюда в незапамятные времена, причем первым их главою был какой-то Кабарда Тамбиев. Византийский император Юстиниан распространил среди кабардинцев христианство, продержавшееся у них до половины XVIII столетия, когда оно вследствие небрежности тогдашнего русского правительства было вытеснено магометанством, благодаря чему кабардинцы стали во враждебное положение по отношению к русским. Мусульманство так глубоко овладело Кабардою, что под влиянием его кабардинцы стали считать своим родоначальником выходца араба Инала и совсем позабыли, что Редадя или Редедя, боровшийся с Мстиславом Удалым, был их князем, что Мария, дочь их знаменитейшего князя Темрюка, была женою русского Грозного царя, что при сыне этого же Грозного Кабарда вошла в состав русских владений. Забыли кабардинцы, что во время дагестанского похода великого Петра они были на его стороне и сдержали ингушей, осетин, абазинцев и горских татар от нападений на петровские дружины. Во время решительной борьбы за Кавказ Русь в кабардинцах, а также и в чеченцах встретила себе наиболее энергичных и упорных противников.

Говоря об истории кабардинцев, нельзя не отметить следующего. В недавнем еще прошлом Большая Кабарда разделялась на три поколения: Атажукова, Мисостова и Джембулатова. Все эти три колена выводят свой род от выходца из Аравии по имени Кеса. У Кесы были сыновья: вышеупомянутые Инал и Шамбок. От сыновей первого и произошли кабардинские владельцы, причем потомки младших сыновей истребили весь род старшего сына Инала – Шеченуха. От Шамбока произошли владельцы бесленеевские и абазинские. Впоследствии число владельцев так умножилось, что для них уже не стало хватать земли в качестве отдельных владений. Тогда из безземельных потомков Инала образовался класс узденей – кабардинских дворян, явившихся в Кабарде первенствующим сословием. Несмотря на то что князь, или владелец, для кабардинцев был всегда священною особою, он все-таки без узденей не имел никакого значения и во всех общественных делах непременно должен был призывать их на совет.

Нечто вроде кабардинских узденей, но с меньшим, даже ничтожным, значением, известно было и у черкесов-адыге под общим наименованием «ворк».

Адыге, что, по мнению некоторых ученых, представляет собою искажение слова «антихе» – человеки (от древнейшего «ант» – человек), представляют собой один из наиблагороднейших народов Кавказа. Отличительные свойства их характера – храбрость, удальство, рыцарство в отношении к врагам, великодушие и гостеприимность. Мужчины и женщины черкесские и поныне славятся своею красотою и грацией, но быт их гораздо грубее быта кабардинцев. Сказываются гористость и через это замкнутость их родины. Черкесы жестоки и даже свирепы, хотя ни коварства, ни вероломства в них нет.

Имя черкесов они получили от древних греков, которые называли их «керкет». В глубокой древности они занимали весь Западный Кавказ и даже Крым. Культуру свою вместе с христианством они получили из Византии, хотя по грубости своих нравов восприняли последнее только внешне, примешивая к нему всевозможные языческие обрядности. В глубокой древности черкесы были все-таки образованным и высококультурным народом. У них были и живопись, и ваяние, они знали и литейное искусство, что уже доказано раскопками.

Древнейшим городом Черкесии был Боргусант, на месте которого ныне казачья станица Боргустан.

Первый удар культурному процветанию черкесов нанес в VI веке аварский хан Байкан, разгромивший дотла всю Черкесию. За аварами сюда приходили калмыки, хазары, славяне, посетил Черкесию и «бич Божий» – Аттила, доходивший со своими скопищами гуннов до Шат-горы. Нападали на черкесов и их ближайшие соседи, и все это в конце концов обратило прекрасный мирный народ в неустрашимых воителей, для которых война явилась единственной целью жизни.

Третий черкесский народ – абхазы, как сказано выше, занимает восточное побережье Черного моря. Абхазия – прекрасная страна, дивный по своим красотам уголок. Здесь под открытым небом растут лимонные, персиковые и чайные деревья, цветут розы и лавры, растут пальмы, а громадные девственные леса неприступнее и более дики, чем леса Мингрелии и Имеретии. Всякая растительность, имеющая характер трав и кустов, под влиянием абхазского солнца принимает древообразные формы, достигая гигантских размеров. Тонколиственные азалии со своими красивыми желтыми цветами, испускающими тяжелый, одуряющий запах, вытягиваются до шести аршин и покрывают собою долины и поля Самурзакани и Абхазии. Гигантский папоротник встречается в виде густых и частых посевов, коленчатый рододендрон – краса Черноморского прибрежья, с длинными листьями и роскошными лиловыми букетами, – образует целые чащи по скатам и оврагам. И надо всем этим раскидывают темно-зеленую листву античные деревья: чинара, бук, каштан и пальма…

Край этот мог бы считаться одним из прекраснейших уголков земного шара, если бы не его нездоровый климат. Громадные леса, особенно колоссальные папоротники, скрывают под собою болота, служащие источником губительных лихорадок. Опыт показал, однако же, что если папоротник выкашивать три года кряду, то он погибает окончательно, и тогда на месте нездоровых болот образуются превосходные покосы и луга. Это обстоятельство так важно и так очевидно, что перед ним не устояла даже классическая лень абхазцев, и там, где они истребляли папоротник, климат быстро изменялся к лучшему.

Богатая почва Абхазии, казалось, должна бы служить источником довольства и даже роскоши для ее обитателей. В действительности она-то и служит причиною их крайней бедности. Абхазцы сеют только гоми (род проса) и кукурузу, которые не требуют ухода и дают чудовищные урожаи; и потому абхазец работает в течение года много 20–30 дней, а остальное время проводит в беспечной бродяжнической жизни. Только немногие из них промышляют ловлею дельфинов, которых у берегов Черного моря так много, что они нередко опрокидывают каюки охотников, но абхазцы этого не боятся, потому что плавают не хуже дикарей океанских островов.

Абхазское племя занимало не одну Абхазию; оно жило также в Самурзакани и Цебельде и, наконец, по ту сторону Кавказского хребта, в земле абазинов. Самурзакань, населенная преимущественно выходцами из Имеретии, Мингрелии и Гурии, подчинялась мингрельским Дадианам; но власть этих последних была чисто номинальною. Цебельда всегда оставалась независимою; это было просто небольшое разбойничье племя, жившее в неприступных верховьях Кодора, откуда оно не давало покоя даже самим абхазцам. Абазинцы, малочисленное племя, в сущности, те же абхазцы, которые покинули родину вследствие внутренних раздоров, ссор и кровомщений и, перевалившись через Кавказский хребет, поселились среди закубанских черкесов, между истоками Зеленчука и Белой; от коренных абхазцев они отличались более суровою воинственностью и чистотою нравов. Абазинцы делились на алтыкезеков, или «шестиродных», каковое наименование получили они от шести управлявших ими князей, кочевавших в степных пространствах Предкавказья, башилбаев, живших между истоками рек Урупа и Большого Зеленчука и славившихся удальством и разбоями, а затем гаграев, казылбеков, баракаев, обитавших между Лабой и Урупом. Эти племена, точно так же, как ногайские племена карачаевцев, чечем, жнихов и балкаров, были в большой зависимости от Кабарды, но, соседствуя с Имеретией, все-таки отличались некоторою культурностью.

Большинство абхазцев – сунниты, но они были когда-то христианами, потом под влиянием Турции приняли ислам, затем многие снова возвратились к христианству, и в конце концов не было у них ни одной религии, которая сохранила бы свою чистоту. И христиане, и магометане одинаково исполняли лишь наружные обряды, и только одни абазинцы придерживались строго магометанского закона. Не отличаясь религиозностью, абхазец в то же время не отличался ни умственными способностями, ни строгою нравственностью. В его национальном характере резко выделялись отвращение к честному труду, воровские наклонности, корыстолюбие и вероломство. «Помоги тебе Бог, – говорила мать, благословляя сына и передавая ему в первый раз шашку, – приобрести этою шашкою много добычи и днем и ночью», иначе сказать: путем правым и неправым. Вся слава абхазца состояла в том, чтобы бродить из одного места в другое, воровать чужой скот и имущество, а при удаче – и самих поселян для продажи в неволю.

Позднее, под властью русских, торговля людьми стала для них трудна, если не совершенно недоступна; но воровать можно было почти по-прежнему, отделываясь только временным заключением, а выпущенный из-под ареста абхазец не без гордости говорил, что он воротился из плена.

Убить кого-нибудь из засады было в Абхазии делом самым обыкновенным, чему способствовали густые леса, где, даже видя неприятеля, не всегда возможно было до него добраться. То и дело получались известия о солдатах, о казаках, даже о самих абхазцах, убитых в лесу неведомо кем; и хотя все это обыкновенно валилось на цебельдинцев, но справедливость требует сказать, что никто так не способен пырнуть ножом из-за угла, как житель самой коренной Абхазии. Все народы абхазского племени носили черкесскую одежду, которая отличалась, однако же, двумя особенностями, не важными, но весьма приметными для жителей гор: черкеска абхазцев была гораздо короче черкески соседних с ними племен адыге, а башлык они обвивали около шапки в виде чалмы, чего никогда не делали черкесы; кроме того, у черкесов башлык всегда был белого цвета, а у абазинцев и абхазцев черный или коричневый. Когда-то Абхазия славилась своими красавицами, и у абазинцев остались еще яркие следы женской красоты этого племени; все женщины там безусловно прекрасны, и турки, скупая горских красавиц, до последних дней предпочитали им только гуриек. Но из коренной Абхазии давно уже вывезены лучшие женские типы за море; на долю туземцев осталась только посредственность, и красота мужчин резко преобладает теперь над красотою женщин.

Говоря о населении Кавказа, никоим образом нельзя пройти молчанием незначительные по количеству, но в то же время ярко типичные горные племена пшавов и хевсуров, обитавших и обитающих частью в ущельях, частью на южных склонах Главного хребта.

Хевсуры – племя исчезающее; их теперь насчитывается всего около 7 тысяч душ обоих полов. Живут они на склонах Центрального Кавказа, в верховьях Арагвы-Аргуни, окруженные ближайшими своими соседями: пшавами, кистами или коренными чеченцами, тушинцами и грузинами. Насколько можно судить и об этом народце по его языку и по внешнему виду, это, так сказать, одичавшие еще в незапамятные времена грузины, удалившиеся в силу каких-то особенных обстоятельств в горы. К ним сходились выходцы из других племен, по большей части отверженцы, для которых родина была потеряна. В результате оказалось смешанное племя, в представителях которого можно было бы узнать все народности Кавказского края. Строго определенной масти среди хевсуров не наблюдается. Между ними есть и блондины, и брюнеты, немало также и огненно-рыжих. То же самое заметно и в отношении телостроения: есть и великаны, есть и чуть ли не карлики, но у всех хевсуров в телостро-ении заметна общая черта: хевсуры – и мужчины, и женщины – отличаются редкой худощавостью, но это ведет лишь к тому, что все они очень подвижны, ловки, неутомимы. По складу характера хевсуры храбрецы каких мало, но храбрость их честная. Они предпочитают открытый бой, и вероломство почти отсутствует в их характере. Отличительные же черты характера этого народа: добродушие, гостеприимство, общительность, любовь поговорить, часто граничащая с страстью к болтовне; хевсуры очень любят повеселиться, попраздновать, придравшись ко всякому, порой даже незначительному случаю. В то же время они необыкновенно горды, преисполнены самоуважения, и на этой почве у них развилась чрезвычайная вспыльчивость, часто ослепляющая их до того, что в своем ослеплении эти люди не останавливаются даже перед массовым кровопролитием только ради удовлетворения минутной вспышки гнева.