Короли городских окраин

Кто-то божился, что точно знает о связи Пожарского-старшего с самим Гитлером. Будто был он личным осведомителем фюрера, выдал немало данных о расположении частей Красной армии, о количестве танков, бронетехники, снарядов и даже винтовок и автоматов. А один второгодник из пятого «А» сообщил, будто собственными глазами видел на груди Колиного отца фашистский орден в виде свастики с бантом.

Коля никак не мог понять причины неожиданно пристального внимания к себе. В классе у него не было друзей, которые смогли бы предупредить его о распространявшихся слухах.

Коля и сам точно не знал, где так долго пропадал его родитель. После возвращения прошла неделя, а отец только отмалчивался, сидел подальше от окна, около горшка с фикусом, и даже матери не говорил о том, что с ним случилось на фронте.

Однажды, в понедельник рано утром, когда Коля гладил пионерский галстук, Игорь Пантелеевич как-то незаметно для всех собрался и, выходя из квартиры, бросил, что скоро вернется. После того как отметится в милиции. Мама растерянно опустилась на табурет, обессиленно сложила на коленях худые, в венах, руки и заплакала. Тихо, без всхлипываний. Слезы быстро сбегали по щекам и терялись в застиранном воротнике старенького домашнего халата.

Коля чувствовал к себе внимание не только на перемене, но и на уроках. В этот день класс, словно по молчаливому согласию, отказывался слушать учителей. Вызванные к доске отвечали невпопад. Перешептывались. На уроке истории кто-то исподтишка стрельнул в спину Коле комком жеваной промокашки.

Это было неожиданно. В классе Пожарского боялись и предпочитали не связываться с ним. Не то чтобы Николай запугивал одноклассников. Он, конечно, не был примерным учеником, но никогда не издевался над другими. Более того, если видел несправедливость по отношению к слабому ученику, вставал на защиту, не считаясь с тем, равны ли силы противника его собственным. Однако одноклассники Колю боялись. Все потому, что он был значительно старше и крупнее их. В свои четырнадцать Николай только заканчивал шестой из-за пропущенных нескольких лет учебы. Из школы Немец ушел в четвертом, чтобы работать на заводе, а вернулся через два года. Его бывшие одноклассники учились теперь в 8-м, Кольке же приходилось сидеть с 11–12-летними детьми, что еле доставали ему до плеча. Такое положение дел необыкновенно тяготило паренька, но недовольство он на одноклассниках не проявлял. И вдруг – ком промокашки в спину.

Коля отпросился в туалет и вышел в коридор. Тишина неприятно надавила на уши. До звонка оставалось около пятнадцати минут. Он направился к лестнице и поднялся на третий этаж. Недалеко от кабинета химии была ниша, в которой стояло знамя школы. Ярким кроваво-алым пятном оно полыхало на фоне скучно-зеленых, выкрашенных масляной краской стен. Если хочешь что-то спрятать, положи это на самом виду. Николай хотел спрятаться сам. Он шагнул вглубь ниши и замер, прикрывшись кумачом.

Вскоре прозвенел звонок. Из дверей горохом высыпались шумные ученики. Пожарский дождался, пока потянулись с урока химии старшеклассники – его бывшие одноклассники.

У Коли защемило сердце. Они учились вместе еще в прошлой жизни, до войны. Когда можно было радоваться каждому новому дню. Когда уроки были трудными, а перемены интересными. До его взрослой безрадостной жизни на заводе. И конечно, до нынешнего, еще более безрадостного постыдного обучения с мелюзгой.

Миша Заворотнюк, Егор Григорьев, Андрей Держинога… После них из класса стали выходить девушки. Оля Гладкова что-то с упоением рассказывала неизменной, с первого класса, подруге Наде. Коля проводил ее взглядом. Ему нравилась Оля в той жизни, когда еще можно было влюбляться. Наконец, чуть пришаркивая ногами, из дверей вывалился худой и нескладный Альберт Судорогин.

Николай тихо свистнул. Альберт вздрогнул и повернулся на звук. Близоруко прищурился и, узнав друга, задержался у знамени, поджидая, пока одноклассники пройдут мимо.

Коля кивнул в сторону лестницы. Альберт без слов понял, и они с сосредоточенными лицами, словно занятые каким-то важным поручением, спустились вниз. Вышли во двор и повернули за угол школы. Прошли к мастерским, задняя стена которых густо поросла кустарником. Спрятались, присели на корточки. Коля достал подаренную Давилкой пачку папирос, протянул другу. Альберт взял сразу две. Одну аккуратно, с некоторым трепетом, спрятал в нагрудный карман рубашки, а вторую прикурил. Николай тоже затянулся.

Какое-то время курили молча.

– Плохи у тебя дела, – первым заговорил Альберт, как обычно догадавшись еще до начала разговора, о чем хочет спросить его Коля. – Вся школа знает о твоем отце. Возмущены до предела. «Немцем» тебя окрестили. Привыкай к новой кличке.

– Почему «Немцем»? – удивился Коля.

Альберт внимательно посмотрел на него.

– Серьезно не знаешь?

– Нет.

Судорогин глубоко затянулся. Красный огонек папиросы добежал до самых пальцев, уже принимавших, как у взрослых курильщиков, желтоватый цвет. Выбросив окурок подальше в кусты, Альберт немного поколебался, но все-таки достал припрятанную про запас вторую папиросу. Не глядя на Николая, прикурил. Чувствовалось, что он медлил, подбирая правильные слова.

– Тут такое дело. Пионервожатая воду мутит. Говорит, отец у тебя в плену был. Вроде как добровольно сдался. – Альберт повернулся к Пожарскому, решившись наконец посмотреть другу в глаза. – Не знал?

Коля густо покраснел, в глазах появилось злое упрямство. С минуту они молча смотрели друг на друга: один с любопытством, второй – с еле сдерживаемым, готовым вырваться наружу остервенением. Прогоревшая папироса обожгла Коле палец, Пожарский дернулся и бросил бычок под ноги.

– Врет, сука!

– Говорят, письмо пришло из гороно. Молния.

– И они врут.

– Ну, брат, ты загнул. – Невзирая на серьезность разговора, Судорогин невольно усмехнулся.

От переполнявшего его возмущения Коля вскочил на ноги и заговорил громко, не таясь:

– Ты же знаешь, Судорогин, батя мой в авиации воевал. Трусов в летчики не берут!

Ноздри его жадно раздулись. Не хватало воздуха. Никогда Николай не сомневался в своем отце. До войны инженер на авиазаводе, участник и неоднократный победитель социалистических соревнований, неизменно на хорошем счету у руководства завода и у работников цеха – Игорь Пантелеевич уже в августе сорок первого ушел добровольцем на фронт. На вокзале, перед его отправкой, мама плакала, закрывая одной рукой рот, а другой придерживая тяжелый, низко опущенный живот. Наташа уже тогда, на седьмом месяце своей жизни в утробе не отличалась терпением, торопилась выбраться наружу. Врачи кололи маме уколы, которые должны были сдержать Наташкино любопытство, не выпуская ее раньше времени на свет божий.

Коля помнил, как отец, обнимая насмерть испуганную жену, повернулся к нему и серьезно, по-взрослому, сказал:

– Береги наших женщин. – Он почему-то был уверен, что родится девочка. Почувствовал именно в этот момент, когда расставание было так близко. – Я буду защищать их там, далеко. А ты позаботься о них здесь. Я рассчитываю на тебя. Не подведи.

На этих словах мама зарыдала в голос, с придыханием. На них стали оборачиваться другие провожающие. Отец крепко прижал к себе жену, стал гладить ее по голове.

– Батя, – сказал тогда восьмилетний Коля, – и ты не подведи нас.

И отец не подвел. Уже через две недели пришло письмо из Саратова. Принимая во внимание знакомство Игоря Пантелеевича с авиацией и учитывая его желание, он был распределен в летное училище, где ускоренным курсом шло обучение будущих военных летчиков. Батя с воодушевлением писал об учебе, скорее хотел встать на крыло. И Коля гордился своим отцом. В мечтах он видел, как после войны, прямо на своем боевом самолете, батя прилетает в Москву, сажает машину во дворе их дома и спрыгивает на землю: красивый, широкоплечий, весь в орденах и медалях…

– Да я-то что, Немец. Говорю только то, что слышал, – прервал Колины воспоминания Альберт.

Пожарский вспыхнул, схватил друга за воротник, вздернул на ноги, прижал к стенке.

– Никогда не называй меня так, – тихим, но дрогнувшим голосом сказал Николай. – Слышишь?

В глазах Николая – маленького и коренастого – было столько воли и решимости, что казалось, это высокий Альберт смотрит на него снизу вверх, а не наоборот. В воздухе повисло напряжение. Оба тяжело дышали, как после драки.

Альберт с силой отцепил Колину руку от своей рубашки.

– Извини. Не кипятись.

Судорогин, чувствуя, что был не прав, виновато заморгал. Пожарский сделал шаг назад.

– Забыли, – примирительно сказал он.

Они еще немного помолчали. Где-то в стенах школы послышался сводящий скулы звонок. Судорогин забеспокоился. Видно было, что ему не хочется опаздывать на урок. Но и бросать друга в таком состоянии казалось неправильно, не по-товарищески.

– Ты как? Идешь? – робко спросил он Колю.

Тот отрицательно мотнул головой:

– Иди один.

– Что я, зубрила? Товарища на уроки променяю?

– Иди. Я позже подойду.

Чувствуя неловкость, Альберт нерешительно переступил с ноги на ногу, с обреченностью махнул рукой и направился к школе. Сделав несколько шагов, он обернулся:

– А дядя Игорь-то что говорит? Где он пропадал все эти годы?

Николай отвернулся, показывая, что не хочет больше разговаривать.

* * *

Ласковое майское солнце грело щедро, от души. Словно жалея измученных долгой войной людей. Будто прося прощения за неурожай прошлой осени, приведший к очередному голоду не успевшей отъесться Страны Советов. Залитый светом асфальт начинал дышать жаром. Звякнул трамвай и, переваливаясь с боку на бок, тяжело, с усилием повернул на перекрестке. Немногочисленные прохожие заметили двух беспризорников, крепко державшихся за сцепку вагона. Нестриженые их волосы развевались на ветру, лезли в глаза, искрящиеся светлой радостью, которая бывает на лицах играющих детей.

По тротуару, мимо незатейливых вывесок «Ювелир высокого класса» и «Ремонт и заправка авторучек», быстро шагал парнишка в школьной форме и потрепанной серой кепке. Он был без портфеля. Шагал он так решительно, так сосредоточенно, что казалось, этот серьезный человек спешит с важным поручением.

Николай действительно чувствовал ответственность момента, который должен был вот-вот наступить. Предстоящий разговор мог оказаться решающим в его судьбе.

Ноги сами внесли его в знакомый двор, подняли на второй этаж. У двери Коля остановился. Успокоил дыхание. Решительно толкнул дверь и вошел.

Отец сидел все там же, у фикуса. Делал вид, что читает «Вести», хотя глаза его были неподвижны, а взгляд задумчив. В квартире больше никого не было. «И к лучшему», – решил Коля.

Он прошел в комнату и остановился перед Игорем Пантелеевичем.

– Читаешь?

Отец кивнул и еще ниже наклонился к газете, словно прячась от предстоящего разговора за колонками передовиц.

Но Коля не собирался отступать:

– Почему работать не идешь?

Снова молчание.

– В школе урок политинформации был. Говорят, стране квалифицированные специалисты нужны. Острая нехватка кадров. Все силы кинули на восстановление промышленности и сельского хозяйства. А ты – инженер со стажем – дома штаны просиживаешь.

Игорь Пантелеевич снова взглянул на сына, медленно и аккуратно свернул газету, отложил в сторону. Тяжело вздохнул:

– Чего ты хочешь?

– Хочу знать, когда тунеядничество твое закончится.

– Недолго осталось. С понедельника иду работать в универмаг. – Отец грустно усмехнулся. – Народ не останется без моего вклада в дело восстановления страны.

Николай хотел было бросить в лицо отца что-нибудь обидное или даже унизительное, но осекся.

– В универмаг? – не поверил он. – Ты же инженер. Знаешь самолеты как свои пять пальцев. Почему универмаг?

Игорь Пантелеевич отвернулся к окну и горько, с нескрываемой обидой сказал:

– Видишь ли, сынок, стране не нужны квалифицированные инженеры. Если они побывали у фашистов. Даже когда побывали там не по своей воле. – Он помолчал немного, подбирая слова. – Особенно не нужны такие специалисты на оборонном заводе. Это мне в НКВД объяснили.

За окном проплывало тяжелое, похожее на тучу, облако. Верхняя его часть, вздымавшаяся горой, была подсвечена солнечными лучами и сияла ослепительно белым. Снизу облако угрожающе серело. Плыло оно медленно, с натугой, словно не в силах было перемещать в пространстве свое зыбкое тело, полное влаги. Отец не отрываясь следил за этой махиною. Как надо было ему тогда поступить? Чтобы не прятаться сейчас в стенах квартиры от посторонних глаз? Чтобы показывать сейчас сыну боевые награды, а не объяснять свое незавидное положение?

Точно такое же облако спасло его на первом боевом задании. И перевернуло судьбу с ног на голову. Опыта у Игоря Пантелеевича было с гулькин нос. В летном училище за три месяца он прошел школу первоначального обучения. На учебном У-2 всего пять раз поднимался в воздух. Налетам, как их называл пожилой преподаватель, часто мешала плохая погода. С таким скудным багажом пришел курсант Пожарский в боевую часть.

Разведывательная авиация оснащалась плохо. В хозяйстве у Игоря Пантелеевича был старенький белый СБ, списанный из бомбардировочного полка. Механик предупредил: левый мотор троит, сложные кульбиты на машине не делай. И еще. Бояться нужно не только немцев, но и своих. Он, конечно, не хочет пугать, но были случаи, когда советские зенитчики, не разглядев звезд на крыльях самолета, обстреливали возвращавшуюся с задания машину.

И вот первый боевой полет. Шли тройкой в тыл врага. Самолеты не были оснащены фотоаппаратами, поэтому разведка велась с бреющего полета. Высота – двадцать пять метров над землей. Иначе ничего не разглядишь. Пройти незамеченными на такой высоте практически невозможно.

Игорь Пантелеевич чувствовал, как по спине стекала струйка пота. Впереди низко нависало над землей точно такое же облако. Пилоты видели, как яркие лучи солнца выбеливали зефирную верхушку кучевых паров, с трудом пробивались сквозь серую массу и снизу, на выходе, то там, то тут тянулись светлыми белыми нитями до самой земли.

Игорь Пантелеевич с замиранием сердца следил за тем, как поведут себя более опытные товарищи. Выхода было два: сбавить высоту и стать для врага видимым как на открытой ладони или пролететь над облаком и упустить из виду часть территории, захваченной противником. Но как тогда вести наблюдение?

Решено было снижаться малым ходом. И практически сразу же по ним стали стрелять. Внизу Игорь Пантелеевич увидел спрятанную в кустах зенитку противника.

Первым задымился и неумолимо стал снижаться Николай Закатнов, командир звена. Нужно было разворачиваться и уходить. Но Игорь не успел. Прямо на него сверху, из месива облачного пара, выскочил «юнкерс». От неожиданности Пожарский забыл все, чему его учили в Саратове. Знал только одно – на своем маломощном СБ ни уйти, ни победить в открытой схватке с сильным противником он не сможет.

Секунды растянулись как резина. Словно сквозь кисель медленно проплывала по воздуху морда акулы, угрожающе намалеванная на носу немецкого самолета. «Юнкерс» развернулся от солнца, и яркие лучи ослепили Игоря. На него плыла глубоководная хищница. И словно не было штурвала и приборов. Только плавки, маска и маленький гарпун в руках незадачливого ныряльщика. Сейчас Игорь замахнется, бросит свое допотопное копье в стального монстра и этим только рассмешит неуязвимую акулу.

Когда густой черный дым повалил из правого крыла второй советской машины, Игорь Пантелеевич понял, что остался один. И это его вдруг отрезвило. Сразу вспомнилось все, чему его учили на курсах. Противник выбрал самую выгодную позицию: сверху, поставив советский самолет против солнца. Уворачиваться не было смысла. Игорь Пантелеевич принял единственно верное решение: лобовая атака. Надо было выжать максимально возможную скорость. Щурясь от бьющих в глаза ярких лучей, он видел, как неминуемо приближается раскрытая пасть акулы. Еще немного – и она его проглотит. Столкновения не избежать. Но в последний момент руки сами потянули штурвал вправо – и неказистый серебристый СБ нырнул в мягкую вату облаков.

Из-за спины протянулась пулеметная очередь, а впереди – ничего. Густой туман стеной стоял вокруг самолета, съедая видимость на расстоянии вытянутой руки. Уже через несколько минут Игорь Пантелеевич перестал понимать, в какую сторону двигаться, но выныривать из облака не спешил, опасаясь преследования. По хлопающему звуку понял, что обшивка самолета начала парусить: его старичок не годился для таких маневров. Было потеряно не только направление, но и время. Как долго его самолет прорезал туманный кисель – минуты, полчаса или час, – Игорь не знал.

Облако закончилось неожиданно – словно ножом отрезало. Когда глаза привыкли к свету, Игорь Пантелеевич увидел то, для чего был послан в разведку. Под крыльями его самолета простиралось большое ровное поле аэродрома, усеянное мелкими точками «юнкерсов». СБ вылетел на бомбардировочную эскадру. И там его уже ждали.

Если бы Игорь тогда не свернул в облако! Совершил бы таран и получил посмертную медаль за храбрость! Его сын гордился бы геройским отцом. Жена получила бы льготы от государства. А он? Он не узнал бы всех ужасов концлагеря, не корчился бы по ночам от рези в больном желудке, не прятался бы от косых взглядов. Хорошим финалом его жизни была бы смерть в неравной схватке с «юнкерсом»…

Но этого не случилось.

Облако продолжало свое медленное шествие по небу. Игорь Пантелеевич с трудом оторвал от него взгляд и пристально посмотрел в глаза сыну.

– Я знаю, о чем ты меня хочешь спросить. Вспомни, как ты верил мне раньше, до войны. И поверь еще один, самый ответственный раз. Я не сдавался в плен. Мне удалось посадить подбитую машину на кукурузном поле. Но спрятаться я не успел. А очнулся уже у них…

Глава 2

После тяжелого разговора с отцом на Кольку будто навалилась безразмерная каменная глыба, от которой ныл затылок, тянуло к земле плечи. Он понял по серьезному взгляду отцовских глаз, что тот рассказывает ему про плен как взрослому, без обиняков и утаек. Но какой же горькой оказалась эта взрослая правда, вставшая у подростка плотным комом в горле! За что с отцом случилось такое? Почему война закончилась, а жизнь Николая Пожарского не стала прежней?

Голова у мальчишки кипела от вопросов. Из-за этого тумана он совершенно не понимал, куда несут ноги. Желтые квадраты окон в темноте улиц размылись, заострились лучами от накативших слез. Подросток сжал кулаки, тяжелым глотком прогнал судорогу в горле. Нет, плакать как девчонка он не будет: разучился во время долгих тяжелых смен на заводе.

Колька глубоко погрузился в размышления. Что же делать со школой? Терпеть каждый день косые взгляды, шепот за спиной и издевательства глупых одноклассников абсолютно невыносимо. И до этого он ежедневно усилием воли останавливал волну обиды при виде здания школы. На кого обижаться? Война, проклятые немцы виноваты в том, что ему пришлось бросить учебу и пойти на завод. Теперь же к пропасти между ним и бывшими однокашниками по учебе добавилась жуткая новость, которая перевернула весь мир. Одноклассники, бывшие и настоящие, соседи, случайные прохожие, школьные друзья, учителя – для всех он стал изгоем, сыном предателя и труса. И виноват в этом его родной отец… Или нет в этом никакой его вины? Он же сделал все, что смог. Как же запуталась жизнь, какой же невыносимо сложной она стала!

Николай поднял глаза от резкого света. В вечернем полумраке сияли огни яркой вывески «Кинотеатр Родина». На пятачке возле большого здания, как всегда по вечерам, прогуливались парочки и компании в ожидании сеанса.

Пальцы у мальчишки сжались в кулаки, сейчас будет еще один важный разговор, который изменит его жизнь. Пускай дезертирство отца он исправить не может, но вот удалить навсегда неприглядную часть своей жизни должен. Один разговор! Он не струсит, он сможет твердо сказать свое решение. И если нужно, то кулаками отвоюет новую светлую жизнь. Без лжи и слабости, не будет сдаваться, как отец!

От резкого свиста из темноты, из-под низкого козырька заколоченной витрины, Колька вздрогнул и закрутил головой, слезы моментально высохли, так и не успев пролиться. Из черного пятна разбитого магазинчика к нему скользнула чья-то тень.

– Добрый вечер, молодой человек. Куда так спешим? На свидание? – тень превратилась во франтоватого мужчину в пиджаке и широком полосатом галстуке. В свете фонарей сверкнула металлическая фикса. Давилка преградил Кольке путь.

Но высокий мужчина с полуулыбкой-полуоскалом не напугал Кольку: они были знакомы уже несколько лет.

* * *

Появился Давилка, вернее, как он представился, Михан, в жизни Кольки случайно в январе сорок второго. Мама в начале каждого месяца раскладывала на обшарпанном столике пасьянс из продуктовых карточек. И каждый раз ее лицо становилось все испуганнее и грустнее.

Маленькая Наташка орала днем и ночью, требуя молока. Но даже после кормления продолжала хныкать и капризничать, так как, по выражению матери, «пустым молоком» не наедалась. За пару месяцев из квартиры исчезли мамино пальто и отцовская куртка на меху, неделю они ели по утрам кашу, а на обед картошку. Когда продукты кончились, начались бессонные ночи с мамиными вздохами, Наташкиным нескончаемым плачем и сосущим ощущением голода.

Тем утром Николай свернул после школы совсем в другую сторону. Бодро протопал пару километров и застыл в нерешительности перед металлическими прутьями ограды. Стянул галстук и сунул его в портфель, мысленно укорив себя, что надо было идти не в школьной форме. Но отступать было поздно: в желудке со вчерашнего дня ныло от голода. Сестренка два дня как заболела, утробно кашляла по ночам. Вчера утром мать куда-то тихонько уходила, так что он сквозь сон расслышал только скрип двери. Проснулся от запаха горячего молока и масла, еще не стряхнул сон, а мозг уже верно определил аромат. Такой смесью поила его мать до войны, когда маленький Коля начинал кашлять или мучиться осипшим горлом. Сейчас такое лекарство она аккуратно, по ложечке, вливала радостно гукающей Наташке. От горячего у сестренки выступил румянец на щеках, она жадно ловила губами каждую каплю смеси.