Блеск и нищета куртизанок. Евгения Гранде. Лилия долины

— Пройдемся немного пешком, я не так глупа, чтобы давать настоящий адрес.

— Ти все предусмотрель, — отвечал Нусинген.

— Таково мое ремесло, — заметила она.

Азия привела Нусингена на улицу Барбет, где они вошли в дом, занятый под меблированные комнаты, которые содержал местный обойщик, и поднялись на пятый этаж. Увидев Эстер, склонившуюся над вышиванием, бедно одетую, среди убого обставленной комнаты, миллионер побледнел. Понадобилось четверть часа, — Азия тем временем что-то нашептывала Эстер, — покамест молодящийся старец обрел дар речи.

— Мотмазель, — сказал он наконец бедной девушке, — ви будете так добр, что примете меня как ваш покровитель?

— Что станешь делать, сударь, — сказала Эстер, и из ее глаз скатились две крупные слезы.

— Не надо плакать. Я делай вас самой сшастливи женщин… Но только посфоляйте любить вас, и ви это увидит!

— Деточка, этот господин разумный человек, — сказала Азия. — Он хорошо знает, что ему уже стукнуло шестьдесят шесть лет, и он будет снисходителен. Одним словом, ангел мой прекрасный, я тебе нашла отца… С ней надо так говорить, — шепнула Азия на ухо обескураженному барону. — Ласточек не ловят, стреляя в них из пистолета. Подите-ка сюда! — сказала Азия, выпроваживая Нусингена в смежную комнату. — Не запамятовали о нашем условьице, ангелок?

Нусинген вынул из кармана фрака бумажник и отсчитал сто тысяч франков, которые кухарка и принесла Карлосу, спрятанному в туалетной и ожидавшему с нетерпением ее прихода.

— Вот сто тысяч франков, помещаемых нашим клиентом в Азии; теперь мы заставим его поместить столько же в Европе, — сказал Карлос своей наперснице, когда они вышли на лестничную площадку.

Он исчез, дав наставления малайке, вернувшейся затем в комнату, где Эстер плакала горючими слезами. Как преступник, присужденный к смерти, это дитя создало роман из надежд, и роковой час пробил.

— Ну, милые детки, — сказала Азия, — куда же вы отправитесь? Ведь барон Нусинген…

Эстер взглянула на знаменитого барона, изобразив жестом искусно сыгранное удивление.

— Та, мой дитя, я барон Нюсеншан.

— Барон Нусинген не должен, не может находиться в такой конуре. Послушайте меня! Ваша бывшая горничная Эжени…

— Эшени? Улиц Тетбу?! — вскричал барон.

— Ну да, хранительница описанной мебели, — продолжала Азия, — она-то и сдавала квартиру красавице-англичанке…

— А-а! Я понималь, — сказал барон.

— Бывшая горничная мадам, — продолжала Азия почтительно, указывая на Эстер, — прелюбезно примет вас нынче вечерком, ведь торговому приставу на ум не придет искать мадам в квартире, откуда она выехала три месяца назад.

— Превосхотно! — вскричал барон. — Притом я знай торгови пристав и знай слоф, чтоби он исчезаль…

— Тонкая бестия достанется вам в Эжени, — сказала Азия, — это я пристроила ее к мадам…

— Я знай Эшени! — вскричал миллионер, смеясь. — Он стибриль мой дрицать тисяча франк.

Движение ужаса вырвалось у Эстер; ее жест был так убедителен, что благородный человек доверил бы ей свое состояние.

— О! Это мой ошибка, — продолжал барон, — я преследоваль вас. — И он рассказал о недоразумении, вызванном сдачей квартиры англичанке.

— Как вам это нравится, мадам? — воскликнула Азия. — Эжени и словом не обмолвилась, плутовка! Но мадам слишком привыкла к этой девушке, — сказала она барону. — Не стоит ее увольнять. — Азия отвела барона в сторону и продолжала:

— От Эжени за пятьсот франков в месяц — а надо сказать, что она прикапливает деньжонки, — вы узнаете все, что делает мадам; приставьте ее горничной к мадам. Эжени будет вам предана тем более, что уже вас пообщипала. Ничто так не привязывает женщину, как удовольствие общипать мужчину. Но держите Эжени в узде: она ради денег на все пойдет! Ужас, что за девчонка!

— А ти?..

— Я? — сказала Азия. — Я возмещаю свои издержки.

У Нусингена, столь проницательного человека, была точно повязка на глазах: он вел себя как ребенок. Стоило ему увидеть простодушную и прелестную Эстер, которая, склонясь над рукоделием, отирала слезы, скромная, словно юная девственница, и в этом влюбленном старце ожили все чувства, испытанные им в Венсенском лесу. Он готов был отдать ей ключ от своей кассы. Он снова был молод, сердце преисполнилось обожания, он ожидал ухода Азии, чтобы приникнуть к коленям этой Мадонны Рафаэля. Внезапный взрыв юношеских страстей в сердце старого хищника — одно из социальных явлений, легче всего объясняемых физиологией. Подавленная бременем дел, придушенная постоянными расчетами и вечными заботами в погоне за миллионами, молодость, с ее возвышенными мечтаниями, оживает, зреет и расцветает, подобно брошенному зерну, давшему пышное цветение под лаской проглянувшего осеннего солнца, — так давняя причина, повинуясь случайности, приводит к своему следствию. Двенадцати лет поступив на службу в старинную фирму Альдригера в Страсбурге, барон никогда не соприкасался с миром чувств. Вот почему, стоя перед своим идолом и прислушиваясь к тысяче фраз, роившихся в его мозгу, но не находя ни одной из них у себя на устах, он подчинился животному желанию, которое выдало в нем мужчину шестидесяти шести лет.

— Желайте поехать на улиц Тетбу? — спросил он.

— Куда пожелаете, сударь, — отвечала Эстер, вставая.

— Кута пожелайте! — повторил он в восхищении. — Ви анкел, который зошель з небес; я люблю, как молодой челофек, хотя мой волос уше с проседь…

— Ах, вы можете смело сказать: хотя я сед! Чересчур ваши волосы черны, чтобы быть с проседью, — сказала Азия.

— Пошоль вон, торгофка челофечески тело! Ти полючаль теньги, не пачкай больше цфеток люпфи! — вскричал барон, вознаграждая себя этой грубой выходкой за все наглости, которые он претерпел.

— Ладно, старый повеса! Ты поплатишься за эти слова! — сказала Азия, сопровождая свою угрозу жестом, достойным рыночной торговки, но барон только пожал плечами. — Между рыльцем кувшина и рылом выпивохи достанет места гадюке, тут я и есть!.. — сказала она, обозленная презрением Нусингена.

Миллионеры, у которых деньги хранятся во Французском банке, особняки охраняются отрядом лакеев, а их собственная особа на улицах защищена стенками кареты и быстроногими английскими лошадьми, не боятся никакого несчастья; оттого барон так холодно взглянул на Азию, — ведь он только что дал ей сто тысяч франков! Его величественный вид оказал свое действие. Азия, что-то ворча себе под нос, предпочла отступить на лестницу, где держала чрезвычайно революционную речь, в которой упоминалось об эшафоте!

— Что вы ей сказали?.. — спросила дева за пяльцами. — Она добрая женщина…

— Он продаль вас, он вас обокраль…

— Когда мы в нищете, — отвечала она, и выражение ее лица способно было разбить сердце дипломата, — смеем ли мы ожидать помощи и внимания?

— Бедни дитя! — сказал Нусинген. — Ни минута больше не оставайтесь сдесь!

Нусинген подал руку Эстер, он увел ее, в чем она была, и усадил в свою карету с такой почтительностью, какую едва ли оказал бы прекрасной герцогине де Мофриньез.

— Ви будете полючать красифи экипаж, самый красифи в Париш, — говорил Нусинген во время пути. — Весь роскошь, весь преятность роскоши вас будет окружать. Королева не будет затмевать вас богатством. Почет будет окружать вас, как невест в Германии; я делай вас сшастлив. Не надо плакать. Послюшайте, я люблю вас настояща, чиста люпоф, каждой ваш слеза разбивает мой сердце…

— Разве любят продажную женщину? — сказала девушка пленительным голосом.

— Иозиф был же продан братьями за свою красоту. Так в Пиплии. К тому же на Восток покупают свой законный жена!

Воротившись на улицу Тетбу, где она была так счастлива, Эстер не утаила горестных чувств. Неподвижно сидела она на диване, роняя слезы одну за другой, не слыша страстных признаний, которые бормотал на своем варварском жаргоне барон.

Он приник к ее коленям, она не отстраняла его, не отнимала рук, когда он прикасался к ним; она, казалось, не сознавала, какого пола существо обогревает ее ноги, показавшиеся холодными Нусингену. Горячие слезы капали на голову барона, а он старался согреть ее ледяные ноги, — эта сцена длилась с двенадцати до двух часов ночи.

— Эшени, — сказал барон, позвав наконец Европу, — добейтесь от ваш госпожа, чтоби он ложилься…

— Нет! — вскричала Эстер, сразу взметнувшись, как испуганная лошадь. — Здесь? Никогда!..

— Изволите сами видеть, мсье! Надо знать мадам, она ласковая и добрая, как овечка, — сказала Европа банкиру, — только не надо идти ей наперекор, а вот обходительностью вы все с ней сделаете! Она была так несчастна тут!.. Поглядите! Мебель-то как потрепана! Оставьте-ка ее в покое. Сняли бы для нее какой-нибудь славный особнячок, куда как хорошо! Как знать, может, и забудет она про старое в новой обстановке, может, вы покажетесь ей лучше, чем вы есть, и она станет нежной, как ангел? О, мадам ни с кем не сравнится! И вы можете себя поздравить с отличным приобретением: доброе сердце, милые манеры, тонкая щиколотка, кожа… ну, право, роза! А как остра на язык! Приговоренного к смерти может рассмешить… А как она привязчива! А как умеет одеться! Что ж! Пусть и дорого, но, как говорится, мужчина свои расходы окупит. Тут все ее платья опечатаны; наряды, стало быть, отстали от моды на три месяца. Знайте, мадам так добра, что я ее полюбила, и она моя госпожа! Ну, посудите сами, такая женщина… и вдруг очутиться среди опечатанной обстановки!.. И ради кого? Ради бездельника, который так ловко ее обошел… Бедняжка! Она сама не своя.

— Эздер… Эздер… — говорил барон. — Ложитесь, мой анкел! Ах! Если ви боитесь меня, я побуду тут, на этот диван! — вскричал барон, воспылавший самой чистой любовью, видя, как неутешно плачет Эстер.

— Хорошо, — отвечала Эстер и, взяв руку барона, поцеловала ее в порыве признательности, что вызвало на глазах у матерого хищника нечто весьма похожее на слезу, — я очень благодарна вам за это…

И она ускользнула в свою комнату, заперев за собою дверь.

«Тут есть нечто необъяснимое, — сказал про себя Нусинген, возбужденный пилюлями. — Что скажут дома?»

Он встал, посмотрел в окно: «Моя карета все еще здесь… А ведь скоро утро…»

Он прошелся по комнате: «Ну и посмеялась бы мадам Нусинген, если бы узнала, как я провел эту ночь…»

Он приложился ухом к двери спальни, сочтя, что лечь спать было бы чересчур глупо.

— Эздер!..

Никакого ответа.

«Боже мой! Она все еще плачет!..» — сказал он про себя и, отойдя от двери, лег на кушетку.

Минут десять спустя после восхода солнца барон Нусинген, забывшийся тяжелым, вымученным сном, лежа на диване в неудобном положении, был внезапно разбужен Европой, прервавшей одно из тех сновидений, что обычно грезятся в подобных случаях и по своей запутанности и быстрой смене образов представляют одну из неразрешимых задач для врачей-физиологов.

— Ах, боже мой! Мадам! — кричала она. — Мадам!.. Солдаты… Жандармы! Полиция!.. Они хотят вас арестовать…

В ту секунду, когда Эстер, отворив дверь спальни, появилась в небрежно наброшенном пеньюаре, в ночных туфлях на босу ногу, с разметавшимися кудрями, такая прекрасная, что могла бы соблазнить и архангела Рафаила, дверь из прихожей изрыгнула в гостиную поток человеческой грязи, устремившейся на десяти лапах к этой небесной деве, которая застыла в позе ангела на фламандской картине из Священной истории. Один человек выступил вперед. Контансон, страшный Контансон опустил руку на теплое от сна плечо Эстер.

— Вы мадемуазель Эстер Ван?.. — начал он.

Европа наотмашь ударила Контансона по щеке, вслед за тем она заставила его выяснить, сколько ему нужно места, чтобы растянуться во весь рост на ковре, нанеся ему резкий удар по ногам, хорошо известный всем, кто сведущ в искусстве так называемой ножной борьбы.

— Назад! — вскричала она. — Не сметь трогать мою госпожу!

— Она сломала мне ногу! — кричал Контансон, поднимаясь. — Мне за это заплатят…

Среди пяти сыщиков, одетых, как полагается сыщикам, в ужасных шляпах, нахлобученных на еще более ужасные головы, с багровыми, в синих прожилках, лицами — у кого с косыми глазами, у кого с кривым ртом, а у кого и без носа, — выделялся Лушар, одетый опрятнее других; но он тоже не снял шляпу, и выражение его лица было вместе заискивающее и насмешливое.

— Мадемуазель, я вас арестую, — сказал он Эстер. — Что касается вас, дочь моя, — сказал он Европе, — за всякое буйство грозит наказание, и всякое сопротивление напрасно.

Стук ружейных прикладов о пол в столовой и прихожей, возвещая, что сыщик снабжен охраной, подкрепил эти слова.

— За что же меня арестуют? — наивно спросила Эстер.

— А наши должки? — отвечал Лушар.

— Ах, верно! — воскликнула Эстер. — Позвольте мне одеться.

— К сожалению, я должен удостовериться, мадемуазель, нет ли в вашей комнате какой-нибудь лазейки, чтобы вы от нас не убежали, — сказал Лушар.

Все это произошло так быстро, что барон не успел вмешаться.

— Карашо! Так это я торкофка челофечески тело, парон Нюсеншан? — вскричала страшная Азия, проскользнув между сыщиками к дивану и якобы только что обнаружив присутствие барона.

— Мерзки негодниц! — вскричал Нусинген, представ перед нею во всем своем величии финансиста.

И он бросился к Эстер и Лушару, который снял шляпу, услышав возглас Контансона:

— Господин барон Нусинген!..

По знаку Лушара сыщики покинули квартиру, почтительно обнажив головы. Остался один Контансон.

— Господин барон платит?.. — спросил торговый пристав, держа шляпу в руке.

— Платит, — отвечал барон, — но ранше я дольжен знать, в чем тут дело?

— Триста двенадцать тысяч франков с сантимами, включая судебные издержки; расход по аресту сюда не входит.

— Триста тфенацать тисяча франк! — вскричал барон. — Это слишком дорогой пробуждень для челофека, который проводиль ночь на диван, — шепнул он на ухо Европе.

— Неужто этот человек барон Нусинген? — спросила Европа у Лушара, живописуя свои сомнения жестом, которому позавидовала бы мадемуазель Дюпон, актриса, еще недавно исполнявшая роли субреток во французском театре.

— Да, мадемуазель, — сказал Лушар.

— Да, — отвечал Контансон.

— Я отвечай за ней, — сказал барон, задетый за живое сомнением Европы, — позвольте сказать атин слоф.

Эстер и ее старый обожатель вошли в спальню, причем Лушар почел необходимым приложиться ухом к замочной скважине.

— Я люблю вас больше жизнь, Эздер; но зачем давать кредитор теньги, для которых лутчи место ваш кошелек? Ступайте в тюрьма: я берусь выкупать этот сто тисяча экю за сто тисяч франк, и ви будете иметь тфести тисяча франк для сфой карман…

— План непригоден! — крикнул ему Лушар. — Кредитор не влюблен в мадемуазель!.. Вы поняли? Отдай весь долг, и то ему покажется мало, как только он узнает, что вы увлечены ею.

— Шут горохови! — вскричал Нусинген, отворив дверь и впуская Лушара в спальню. — Ти не знаешь, что говоришь. Ти будешь получать тфацать процент, если проведешь этот дело…

— Невозможно, господин барон.

— Как, сударь? У вас достанет совести, — сказала Европа, вмешиваясь в разговор, — допустить мою госпожу до тюрьмы!.. Желаете, мадам, взять мое жалованье, мои сбережения? Берите их! У меня есть сорок тысяч франков…

— Ах, бедняжка! А я и не знала, какая ты! — вскричала Эстер, обнимая Европу.

Европа залилась слезами.

— Я желай платить, — жалостно сказал барон, вынимая памятную книжку, откуда он взял маленький квадратный листок печатной бумаги, какие банк выдает банкирам, — достаточно проставить на нем сумму в цифрах и прописью, и этот листок превращается в вексель, оплачиваемый предъявителю.

— Не стоит труда, господин барон, — сказал Лушар. — Мне приказано произвести расчет наличными, золотом или серебром. Но ради вас я удовольствуюсь банковыми билетами.

— Тьяволь! — вскричал барон. — Покажи наконец твой документ!

Контансон предъявил три документа в обложке из синей бумаги; глядя Контансону в глаза, барон взял их и шепнул ему на ухо:

— Ти лутче би предупреждаль меня.