Анатомия мира. Как устранить причины конфликта

Итак, Лу, – сказал Ави, поворачиваясь к нему, – все это долгое предисловие сводится вот к чему: Мартин Бубер первым отметил существование двух способов бытия или, по крайней мере, стал первым, кто сформулировал их в таком виде. Он был первым, кто рассказал о том, как меняется человеческий опыт в зависимости от отношения к другим – как к объектам или же как к людям.

Посмотрев на остальных, он добавил:

– Все, можете больше не затыкать уши.

– Хотя нет, подождите минуточку, – с улыбкой вставил Юсуф. – Позвольте мне добавить еще одну мысль. Бубер открыл два этих способа бытия и тем самым поднял вопрос, как мы переходим от одного способа бытия к другому – например, сначала относимся к людям как к людям, а потом начинаем относиться к ним как к объектам, или наоборот. Но ответа на этот вопрос Бубер так и не дал. Он просто рассказал о двух способах бытия и их различиях. Так что разбираться, как именно изменить способ бытия, предстоит нам самим – если, конечно, мы этого хотим.

Для наших целей, – продолжил он, – мы должны разрешить именно тот вопрос, который оставил без ответа Бубер. Мы уже сказали, что фундаментальная проблема в наших домах, на рабочих местах и на полях битвы состоит в том, что наши сердца слишком часто преисполнены войны – то есть, проще говоря, мы слишком часто настаиваем, что на людей нужно смотреть как на объекты. Еще мы увидели, как одного воинственного сердца достаточно, чтобы сделать воинственными и других, чтобы заставить и их воспринимать других как объекты. Из этого следует, что для того, чтобы обрести мир, нам нужно сначала понять, как же мы сами отказались от мира и выбрали войну и как это сделали другие.

– Иногда мы не выбираем войну, – вставил Лу. – Она сама выбирает нас.

– Да, Лу, – согласился Юсуф. – Иногда мы вынуждены себя защищать – вы совершенно правы. Но нельзя сказать, что мы вынуждены гневаться, презирать других, очернять и принижать их. Никто не может заставить наше сердце стать воинственным. Когда наши сердца вступают на тропу войны, это всегда наш собственный выбор.

– И как мы выбираем? – спросил Лу.

– Именно на этот вопрос мы сейчас и ответим, – сказал Юсуф.

Глава 10. Как мы выбираем войну

– Я вырос в деревне с домами, выстроенными из камней, на холмах у западной окраины Иерусалима, – начал Юсуф. – Моя семья жила в этой деревне, которая называлась Дейр-Ясин, не менее двухсот лет. Но все закончилось утром 9 апреля 1948 года, на пике арабо-еврейского конфликта, случившегося из-за образования Израиля. Мне тогда было пять лет. Помню, меня разбудили крики и выстрелы. На нашу деревню напали – позже я узнал, что это были боевики еврейской подпольной боевой организации. Отец схватил меня с кровати и втолкнул вместе с двумя сестрами в родительскую спальню. Потом он достал из-под матраса винтовку, натянул ботинки и выбежал из дома. «Сидите здесь! – крикнул он нам. – Не выходите, кто бы ни стучал в дверь, поняли? Ждите моего возвращения, с божьей помощью».

То были последние слова, что я услышал от отца. Когда все закончилось и мы выбрались из дома, улицы были завалены трупами и оторванными частями тела. Среди убитых был и мой отец.

– Ужасно, – проговорила Риа.

– Это случилось много лет назад, – ответил Юсуф. – Те дни и последующие годы были очень тяжелыми для меня и моей семьи. Но мы были не единственными, кого постигла трагедия.

– Я как раз хотела сказать, что мои друзья-евреи рассказывали мне похожие истории, – подала голос Элизабет.

– Верю вам. Мне тоже рассказывали, – сказал Юсуф. – Примерно в то же самое время арабские боевики напали на еврейскую деревню Кфар-Эцион. Всех ее жителей перебили, так что не могу сказать, что моя судьба была хуже, чем у них. Рассказывая свою историю, я не подразумеваю, что арабы – единственные, кто страдали от несправедливости. Простите, если вам так показалось. Отец Ави, например, погиб, защищая свою страну от нападения арабов. Ави было так же больно, как и мне. За годы и столетия насилие распространялось во всех направлениях, и пострадали очень многие. Это трагическая, кровавая правда.

Лу был рад услышать, что Юсуф не отрицает зверств арабов, но ему все равно было не по себе. Лу казалось, что Юсуф слишком легко приравнивает несчастья арабов и израильтян, хотя на самом деле, как считал Лу, израильтяне пережили куда больше несправедливых страданий. А еще Лу казалось, пусть он и не был в этом до конца уверен, что Элизабет Уингфилд разделяет его позицию.

– После гибели моего отца, – продолжил Юсуф, – мама возила нас из деревни в деревню, пока мы наконец не нашли убежища в Иордании. Мы поселились в лагере для беженцев в городе Эз-Зарка, что к северо-западу от Аммана. Когда Иордания после войны 1948 года (в Израиле ее называют «Война за независимость») аннексировала Западный берег реки Иордан, мама перевезла нас обратно на этот западный берег. Мы перебрались в Вифлеем, который всего в нескольких милях от Дейр-Ясина.

Сейчас, оглядываясь назад и ставя себя на место матери, я понимаю, какую смелость она проявила, вернувшись так близко к месту нашей семейной трагедии. Много лет спустя она сказала мне, что хотела жить как можно ближе к корням нашей семьи. Мы поселились в Вифлееме у ее сестры, моей тети Асимы.

Экономика Вифлеема, так уж вышло, зависела в основном от христианских паломников, желавших побывать в месте рождения Иисуса. Из-за войны таких желающих стало гораздо меньше, так что торговцы охотились за любыми клиентами. Меня взяли на работу уличным зазывалой, когда мне было восемь лет. Работа заключалась в том, чтобы вызвать жалость к себе у западных гостей, а потом отвести их в лавки моих нанимателей. На ломаном английском я начал общаться с Западом.

Что же касается евреев – у меня не было ни особых возможностей, ни желания с ними общаться. Евреев изгнали с Западного берега после того, как его оккупировала Иордания. Переход границы в обоих направлениях, неважно, с военными или коммерческими целями, обычно заканчивался стрельбой и жертвами. Евреи были нашими врагами.

По крайней мере, именно такую упрощенную картинку чаще всего рисуют и вспоминают. Правда была несколько более сложной. Я точно это знаю, потому что работал на тех же улицах, что и один слепой еврей, который точно так же старался выманить западные деньги из западных кошельков.

Вот мы и дошли до истории, которой я хотел с вами поделиться. Еврея звали Мордехай Лавон. Как-то мне довелось, можно сказать, довольно близко с ним познакомиться. Мы часто работали на одной улице, буквально в нескольких футах друг от друга, и несмотря на то, что я хорошо знал его голос, а он – мой, я никогда к нему не обращался, хотя он иногда и пытался завести со мной разговор.

Однажды он споткнулся, когда просил о помощи прохожего. Его мешочек с деньгами упал на землю и порвался, монеты разлетелись во всех направлениях.

Он шарил по земле в поисках сначала мешочка, а потом и денег, и тут мне вдруг пришла в голову мысль. Можно, наверное, назвать ее чувством «нужно что-то сделать», чувством, что этот поступок будет правильным. Пожалуй, еще точнее будет назвать это желанием. Да, я почувствовал желание помочь ему – сначала подняться, а потом собрать рассыпавшиеся монеты.

У меня, конечно же, был выбор. Я мог либо поддаться этому чувству, либо сопротивляться ему. Как вы думаете, что я сделал?

– Мне кажется, вы помогли ему, – сказала Кэрол.

– Ну нет, – усмехнулся Лу. – Если бы он помог, то не рассказывал бы сейчас эту историю.

Юсуф улыбнулся.

– Верно, Лу. Вы правы. Я сопротивлялся желанию помочь Мордехаю. Сказать точнее: я предал это чувство и поступил совсем не так, как было правильно. Вместо того чтобы помочь, я отвернулся и ушел.

Немного помолчав, он продолжил:

– Как вы думаете, что я мог, уходя, подумать и сказать себе о Мордехае Лавоне?

– Что он вообще не должен ходить по этой улице, – ответила Гвин. – Вы и ваши соседи и так проявили достаточно доброты, позволив ему остаться. В конце концов, он же один из ваших врагов, который украл у вас покой и мир. Представитель сионистской угрозы. Шовинист.

– Хм-м, – озадаченно протянула Элизабет, – кто шовинист?

– Я не говорю, что Мордехай был шовинистом, – ответила Гвин.

– Я тоже, – согласилась Элизабет.

– А, теперь понимаю, – сказала Гвин. – Значит, шовинистка здесь я. Вы это хотели сказать?

– Не знаю, я просто спросила, – холодно произнесла Элизабет.

– Слушайте, Элизабет, сам Мордехай мог быть шовинистом, а мог и не быть. Кто знает? Я только хотела сказать, что Юсуф мог относиться к нему именно так, и другие его соотечественники тоже. Вот и все. Вам что-то не нравится?

– Нет, все нормально. Спасибо, – сказала Элизабет и расправила складку на юбке, внимательно разглядывая свои колени.

– Да-да. И спасибо вам, британцам, что вы вообще взялись делить земли Мордехая и Юсуфа. Ну, с небольшой помощью французов, конечно. Это так им помогло.

Атмосфера в комнате вдруг накалилась. Лу наклонился вперед, чтобы получше рассмотреть, что будет дальше.

Элизабет отреагировала не сразу.

– История действительно доказала, что решение вышло не лучшим, – наконец ответила она; в ее голосе не было и тени яда. – Простите, что задела вас словами о шовинизме, дорогая. Я слишком поспешила. Можно даже сказать, я повела себя почти как американка, но это был бы уже перебор.

Она застенчиво улыбнулась.

Грозовые тучи покинули комнату так же быстро, как и появились.

– Нам ведь совсем не хочется сейчас быть американцами, правильно? – улыбнулась Гвин.

– Боже упаси, – ответила Элизабет.

– Знаете, на какое-то мгновение мне показалось, что сейчас придется поставить между вами Лу, – сказал Юсуф, вызвав общий смех.

– Что смешного? – невозмутимо поинтересовался Лу.

Смех еще не прекратился, а Юсуф уже писал на доске характеристики своего отношения к Мордехаю: «Его не должно здесь быть», «Лишил меня покоя и мира», «Сионистская угроза», «Шовинист».

– Итак, – сказал Юсуф, дописав последнее слово, – если я стал относиться к Мордехаю именно так, как мы обозначили, кем, по-вашему, я стал считать себя самого?

– Жертвой, – ответил Петтис.

– Лучше, чем он, – сказала Гвин.

– Не знаю, – проговорила Кэрол. – Возможно, вы стали укорять себя за то, что нехорошо себя повели. В глубине души вы наверняка чувствовали, что ведете себя как не очень хороший человек.

– Может быть, – согласилась Гвин, – но трудно его в этом винить после всего, что произошло. Если он и вел себя плохо, то из-за того, что с ним сделали другие.

– Не знаю, – возразил Лу. – По-моему, так себе отговорка.

– Мы еще обсудим, отговорка это или нет, – вмешался Юсуф. – Но мне кажется, что Гвин довольно неплохо описала мои чувства в тот момент, чувства, которые только-только начали формироваться.

– Ну ладно, – кивнул Лу.

– А еще? – спросил Юсуф.

– Я все думаю вот о чем: вы видели на земле деньги, но ушли, – ответил Петтис. – С одной стороны – да, вас могло заставить уйти чувство, что вы жертва. Но, по-моему, у вас был и другой мотив.

– Продолжайте, – сказал Юсуф.

– Так вот. Мне кажется, что когда вы быстро отвернулись, вы действительно нашли для себя отговорку. Вы хотели, чтобы вас считали хорошим человеком.

– Что вы имеете в виду? – спросил Лу. – Он отвернулся и ушел – как это сделает его хорошим человеком?

– Никак, – ответил Петтис. – Но ему легче будет утверждать, что он хороший. Если бы он не хотел, чтобы его считали хорошим, он мог бы просто стоять и смотреть, как мучается Мордехай. Но он быстро отвернулся, притворившись, что вообще не видел, что случилось, и сохранил тем самым свою репутацию – возможность утверждать, что он хороший.

Юсуф усмехнулся.

– Очень интересная идея, Петтис. Она напомнила мне о том, что произошло буквально сегодня утром. Я делал себе сандвич и увидел, что уронил на пол листик салата. Можно было бы лишь нагнуться и поднять его, но я не стал. Вместо этого запихал его ногой под стол! Мне бы не пришлось этого делать, если бы я не хотел показать своей жене Лине, что я хороший человек – аккуратный, ответственный и так далее. Иначе почему бы не оставить его там валяться?

– Но почему вы его просто не подобрали? – удивилась Гвин. – Нет, вот честно?

– Да, хороший вопрос, – согласился Юсуф. – А почему я просто не подобрал монеты? Именно об этом мы сейчас и поговорим.

С этими словами он написал на доске: «Хочу, чтобы меня считали хорошим».

– Итак, – сказал Юсуф, поворачиваясь назад к слушателям. – Мы примерно представляем себе, что я думал об этом человеке и о себе. А какой, по-вашему, я считал ситуацию, в которой оказался?

– Нечестной, – ответила Гвин.

Юсуф записал на доске это слово.

– И несправедливой, – добавила Риа.

– И тягостной, – сказал Петтис. – Вы пережили столько страданий, что вас наверняка снедали гнев или депрессия.

– Да, – согласилась Элизабет. – Более того, вам могло казаться, что весь мир сговорился против вас – против вашего счастья, безопасности, благополучия.

– Отлично. Спасибо, – Юсуф, дописал все предложенные варианты. – А теперь я хочу развить тему, предложенную Петтисом, – что я мог чувствовать гнев или депрессию. Что я еще мог чувствовать, учитывая, как я тогда смотрел на окружающий мир?

– Злобу, – ответила Гвин.

– Так, замечательно, – сказал Юсуф и написал «Озлобленный» под словами «Разгневанный» и «Депрессивный». – Но если бы вы меня спросили, почему я так себя чувствовал, что бы я ответил?

– Что вы в этом не виноваты, – ответил Петтис. – Вы бы сказали, что во всем виноваты израильтяне. Что вы чувствуете себя так из-за того, что они сделали с вами и вашим народом.

Юсуф кивнул.

– Проще говоря, я бы сказал, что мой гнев, моя депрессия, моя злоба оправданны. И мое осуждающее отношение к Мордехаю – тоже.

С этими словами он дописал на схеме «Оправданные чувства».

– Вот что говорил мне мой жизненный опыт, – сказал он, показывая на доску. – Что я не сделал ничего плохого, а виноваты другие. Именно так я считал, верно?

– Скорее всего… – ответил Петтис, выразив преобладающее в комнате мнение.

– Что я не несу ответственности за то, что вижу и чувствую? – продолжил Юсуф.

– Да.

– Но правда ли это? – спросил Юсуф. – Действительно ли внешние силы заставили меня видеть и чувствовать именно так, как описано на схеме? Или видеть и чувствовать так – мой осознанный выбор?

– Вы хотите сказать, что сами решили быть разгневанным, депрессивным и озлобленным? – недоверчиво спросила Гвин.

– Я хочу сказать, что сделал выбор, который заставил меня почувствовать гнев, депрессию и злость. И этот выбор сделал я сам и никто другой – не Мордехай, не израильтяне.

Юсуф окинул взглядом озадаченных слушателей.

– Возможно, будет полезно добавить к этой схеме побольше контекста.

Он написал на доске:

– Как вы помните, – сказал он, – у меня было желание помочь Мордехаю. Я знал, что так будет правильно. Но теперь передо мной встал выбор: я мог прислушаться к тому, что чувствую, и оказать помощь или же предать свое чувство и ничего не сделать. Проще говоря, мы не всегда делаем то, что считаем правильным в данной ситуации.

На лицах слушателей выразилась неуверенность.