Символическая жизнь

Я лечил молодого художника, который никак не мог понять, что же я подразумеваю под активным воображением. Он пробовал и так и сяк, но понять так и не смог. Трудность заключалась в том, что он не умел думать. Все эти музыканты, художники и артисты часто вообще не могут думать, ибо они никогда не используют свой мозг целенаправленно. Мозг этого человека тоже всегда работал сам по себе, погруженный в свое художественное воображение, так что он не мог использовать мозг психологически и поэтому ничего не понимал. Я предоставил ему множество шансов, он перепробовал всевозможные трюки и фокусы. Всего, что он предпринимал, не перескажешь, я расскажу лишь о том, как он в конце концов преуспел в использовании своего воображения психологически.

Я жил в пригороде, и ему приходилось пользоваться поездом для того, чтобы добраться до меня. Поезд шел от маленькой станции, на стене которой висел плакат. Каждый раз, ожидая своего поезда, он разглядывал этот плакат. Это была реклама Мюррена, расположенного в Бернских Альпах, – красочная картинка: водопад, зеленый лужок и коровы на склонах холма посреди луга. Он сидел, уставившись на эту картинку, и думал о том, как разобраться с тем, что я подразумеваю под активным воображением. И вот в один из дней ему пришло в голову: «Наверное, я мог бы начать с фантазии по поводу этого плаката. Я, например, мог бы вообразить самого себя на этой картинке, как будто это реальный пейзаж, представить, что я могу взобраться по склону, где пасутся коровы, на вершину холма и увидеть, что находится по ту сторону».

С этой целью, придя однажды на станцию, он вообразил себя на этой картинке. Он увидел луг, дорогу, взобрался на гору и очутился среди коров, затем, достигнув самой вершины, посмотрел вниз; тем тоже был луг, спуск с горы, а у ее подножия – изгородь с перекинутой через нее лесенкой. Он спустился вниз, перелез через изгородь, за которой начиналась тропинка, обегавшая овраг, обошел камень и наткнулся на небольшую часовню со слегка приоткрытой дверью. «Я хотел бы туда зайти», – подумал он, толкнул дверь и вошел; там, на алтаре, украшенном прелестными цветами, стояла деревянная фигура Богоматери. Он заглянул ей в лицо, и в тот самый момент кто-то остроухий скрылся за алтарем. Он подумал: «Да, все это чушь», и вся фантазия мгновенно исчезла.

Молодой человек вернулся домой и сказал себе: «Я так и не понял, что же такое активное воображение». Но вдруг совершенно внезапно его осенила мысль: «Да, но, может быть, это действительно было; может быть, там, за фигурой Богоматери, действительно был кто-то с острыми ушами и в мгновение ока исчез». Поэтому он решил: «Я попытаюсь все это проделать в качестве теста», и вообразил, что снова находится на станции, рассматривает плакат и фантазирует о том, как он взбирается на гору. Добравшись до вершины, он удивился тому, что открывалось его взору на другой стороне. Там была изгородь с лесенкой и спуск с горы. Он сказал: «Да, пока все в порядке. Очевидно, с тех пор ничего не изменилось». Он обошел камень, и там оказалась часовня. Он сказал: «Вот часовня, по крайней мере, это не иллюзия. Все в порядке». Дверь была приоткрыта, и это тоже его порадовало. Он поколебался с минуту и сказал себе: «Теперь, после того как я открою дверь и увижу на алтаре Мадонну, за ее спиной должно спрыгнуть нечто с острыми ушами, если же это не произойдет, значит, это все пустое!» И вот он толчком открыл дверь и увидел, что все на месте, и, как и прежде, кто-то спрыгнул вниз; и это убедило его. Теперь у него был ключ, и он знал, что может положиться на свое воображение, т. е. он научился им пользоваться.

У меня нет времени рассказывать вам о развитии его образов или о том, как приходят к этому методу другие пациенты. Конечно же, у каждого свой собственный путь. Я лишь упоминаю о том, что началом для активного воображения может послужить сон или впечатление, гипнагогического характера. Я предпочитаю употреблять термин «воображение», а не «фантазия», ибо между ними имеется отличие, которое имели в виду старые врачи, говоря, что «opus nostrum» – наша работа – должна делаться «per veram imaginatio-nem et non phantastica», т. е. с помощью истинного, а не фантастического воображения[68]. Иными словами, если верно понять смысл этого определения, фантазия – это просто нонсенс, фантазм, мимолетное впечатление, тогда как воображение является активным, целенаправленным творчеством. Я полностью согласен с таким различием.

Фантазия в большей или меньшей степени является вашей собственной выдумкой, она остается на поверхности индивидуальных смыслов и сознательных ожиданий. А активное воображение, как следует из самого термина, означает, что образы живут своей собственной жизнью и символические события развиваются согласно их собственной логике, если, конечно, сюда не вмешивается ваш сознательный разум. Вы начинаете с концентрации в исходном положении. Я приведу вам пример из своего собственного опыта. Когда я был маленьким мальчиком, у меня была незамужняя тетушка, жившая в чудесном старомодном доме. Дом был полон прекрасных цветных гравюр. Среди них был портрет моего деда по материнской линии. Он, кажется, был епископом и на картине был изображен вышедшим из своего дома и стоящим на террасе. Там были перила, ступеньки, спускающиеся с террасы, и тропинка, ведущая к собору. Дед при всех регалиях стоял наверху террасы. Каждым воскресным утром мне позволялось навестить тетушку; уже у нее в доме я усаживался на стул и смотрел на эту картину до тех пор, пока дед не начинал спускаться с террасы. И каждый раз тетушка говорила мне: «Мой милый, он никуда не идет, он по-прежнему стоит на месте». Но я знал, что видел его спускающимся вниз.

Вы понимаете, что происходит, когда картина начинает двигаться. Аналогичным образом, если вы концентрируетесь на мысленной картине, то она начинает двигаться: образ обогащается деталями, т. е. картина движется и развивается. Естественно, всякий раз вы не доверяете себе, вам приходит в голову, что вы сами все это вызвали, что это лишь ваша собственная выдумка. Но здесь необходимо преодолеть это сомнение, ибо оно ошибочно. Не так уж много ценного можно достичь нашим сознательным разумом. Все время мы зависим от вещей, которые буквально обрушиваются на наше сознание; поэтому по-немецки мы называем их Einfalle. Если бы, например, мое бессознательное отказалось подавать мне идеи, я бы не мог продолжать чтение лекции, ибо был бы не в состоянии придумать следующий шаг. Вам хорошо известно переживание, которое возникает, когда вы хотите вспомнить имя или слово, достаточно знакомое, а оно просто никак не приходит на ум; впрочем, некоторое время спустя оно все-таки всплывает в памяти. Мы полностью зависим от великодушного содействия со стороны нашего бессознательного. Если оно нам не помогает, то дело плохо. Поэтому я убежден, что путем сознательных ухищрений многого не достичь; мы переоцениваем мощь намерений и силу воли. Поэтому когда мы сосредоточиваемся на внутренней картине и не мешаем событиям идти своим чередом, наше бессознательное начинает порождать серию образов, складывающихся в целую историю.

Я использовал такой метод в работе со многими пациентами в течение целого ряда лет и обладаю обширной коллекцией подобных «опер» («opera»). Наиболее интересно наблюдать сам процесс. Естественно, я не всегда прибегаю к активному воображению как к некой панацее; должны быть определенные показания, свидетельствующие о том, что этот метод подходит для данного индивида; есть множество пациентов, по отношению к которым его применение будет ошибкой. Но часто на последних стадиях анализа объективация образов занимает место снов. Образы предвосхищают сны, и поэтому материал сновидений начинает иссякать. Бессознательное проявляется все реже, по мере того как сознание устанавливает с ним связь. Тут вы получаете весь материал, представленный в творческой форме, и в этом его огромное преимущество по сравнению с материалом сновидений. Это ускоряет процесс созревания (maturation), так как анализ по своей сути и призван служить этому процессу. Данное понятие не является моим изобретением; этот термин ввел один почтенный профессор – Стэнли Холл.

Так как активное воображение продуцирует весь материал в сознательном состоянии разума, этот материал оказывается значительно более оформленным, чем в сновидениях с их невнятным языком. Он гораздо более содержателен, нежели сновидения: например, в нем есть чувственные ценности, о нем можно судить чувственным образом. Очень часто сами пациенты ощущают, что определенный материал требует зримого воплощения. Например, они говорят: «Тот сон был настолько впечатляющим, что, если бы я только мог рисовать, я бы попытался передать его атмосферу». Или же они чувствуют, что определенная идея должна быть выражена не рационально, а посредством символов. Или они в плену у эмоции, которая становится понятной, стоит только придать ей некоторую форму, и т. д. И вот они начинают чертить, рисовать или оформлять свой образы пластически, а женщины – иногда вязать или ткать. Я даже знал двух женщин, которые вытанцовывали свои бессознательные фигуры. Бесспорно, их можно выразить и с помощью письма.

У меня есть немало длинных серий подобных рисунков. Они содержат огромное количество архетипического материала. Именно сейчас я собираюсь разрабатывать исторические параллели к некоторым из них. Я сопоставляю их с живописным материалом, выражающим сходные попытки людей прошлых веков, в особенности раннего средневековья. Определенные элементы символизма восходят к Египту. Множество интересных параллелей к нашему бессознательному материалу, вплоть до мельчайших деталей, мы обнаруживаем на Востоке. Подобный сравнительный анализ дает наиболее ценную информацию о структуре бессознательного. Вам тоже следует давать своим пациентам необходимые параллели, естественно, не в таком разработанном виде, в каком это было бы представлено в научном труде, но в том объеме, который требуется пациенту для понимания им своих архетипических образов. Ибо он может уяснить их истинное значение лишь в качестве типичных, повторяющихся способов выражения объективных фактов и процессов человеческой психики, а не сомнительных субъективных переживаний вне всякой связи с внешним миром. С помощью объективации своих безличностных образов и понимая изначально свойственный им смысл, пациент способен сам извлечь все ценности, которыми богат его архетипический материал. Он может сам это увидеть, и бессознательное становится понятным для него. Более того, эта работа определенным образом сама производит некоторый эффект на него. Все, что он вкладывает в нее, оказывает на него ответное воздействие и производит изменение его установки, определение которой я пытался дать, используя понятие не-Эго центра (non-ego center).

Я приведу вам интересный пример. У меня был случай, пациентом которого являлся университетский ученый, крайне односторонний интеллектуал. Его бессознательное было вечно чем-то встревожено и находилось в активированном состоянии; поэтому оно проецировалось на других людей, которые представлялись ему его врагами, а поскольку ему казалось, что против него настроены все, он чувствовал себя ужасно одиноким. Чтобы забыть о своих проблемах, он начал пить, от выпитого становился очень раздражительным и затевал ссоры с людьми; несколько раз у него были очень неприятные стычки, а однажды его вышвырнули из ресторана и избили. Было и еще немало инцидентов подобного рода. Когда это стало повторяться слишком часто и было уже невыносимо, он явился ко мне, чтобы я посоветовал ему, как жить дальше. В ходе беседы у меня сложилось о нем вполне определенное впечатление: я увидел, что его переполняет архетипический материал, и подумал: «Теперь я могу провести интересный эксперимент – получить этот материал в абсолютно чистом виде, причем без всякой тени моего влияния, я даже не прикоснусь к нему». И с этой целью я направил его к другому врачу – женщине, которая была новичком и об архетипическом материале знала немного. Поэтому я был совершенно уверен в том, что она не станет вмешиваться. Пациент был в таком подавленном состоянии, что без возражений принял мое предложение. И вот он стал работать с ней и делал все, что она ему говорила[69].

Она попросила следить его за своими снами, и он их все, от первого и до последнего, очень тщательно записал. Теперь у меня есть серия, состоящая приблизительно из тысячи трехсот снов этого человека. Они содержат самую удивительную цепь архетипических образов. И совершенно естественно, без всякой подсказки, он начал рисовать серии картин, которые виделись ему во сне, ибо он чувствовал, что они очень важны. С помощью этой работы над своими снами и рисунками он сделал то, что другие пациенты делают посредством активного воображения. Можно сказать, что он сам придумал для себя это активное воображение, когда понадобилось решить наиболее сложные проблемы, поставленные перед ним снами, например, как уравновесить содержания круга, и многое другое. Он решил проблему perpetuum mobile, причем не предлагая ничего безумного, а символическим путем. Он работал над всеми теми проблемами, которыми так увлекалась средневековая философия и о которой наш рациональный разум говорит: «Это все чушь». Подобное заявление лишь свидетельствует о нашем непонимании. Они-то как раз старались понять; сейчас мы в глупом положении, а не они.

В ходе анализа, основанного на первых четырехстах снах, он был вне моего наблюдения. Со времени первой беседы я вообще не видел его восемь месяцев. Пять месяцев он работал с врачом, а затем три месяца делал всю работу сам, продолжая со всей тщательностью наблюдать за своим бессознательным. В этом отношении он был очень одарен. В конце, в течение примерно двух месяцев, у нас с ним состоялся ряд бесед. Но ему не нужно было объяснять многое из символизма.

В результате работы со своим бессознательным этот пациент стал совершенно нормальным и благоразумным человеком. Он перестал пить, стал вполне приспособленным и во всех отношениях нормальным человеком. Причина этого достаточно очевидна: одинокий мужчина (он не был женат) жил крайне односторонней интеллектуальной жизнью и, естественно, имел определенные желания и потребности. Но с женщинами ему не везло, поскольку он совершенно не разбирался в чувствах. В присутствии женщин он сразу же строил из себя дурака, и они его просто не выносили. Он становился невыносимым и в общении с мужчинами и поэтому был глубоко одинок. Теперь же он нашел нечто такое, что очаровало его; у него появился новый объект интересов. Вскоре он открыл, что его сны говорят о чем-то весьма значительном, отсюда и возник весь интуитивный и научный интерес. Вместо того чтобы чувствовать себя потерянной овцой, он думал теперь: «Итак, вечером, закончив работу, приступаю к своим исследованиям и смогу увидеть, что же происходит; я буду работать над своими снами и открою для себя необыкновенные вещи». Так оно и было. Конечно, с рациональной точки зрения можно сказать, что он попросту проваливался в свои фантазии. Но дело-то вовсе не в этом. Он проделал часть трудной работы со своим бессознательным и научно проработал свои образы. Придя ко мне после трех месяцев самостоятельной работы, он был уже почти здоровым. Лишь по-прежнему испытывал неуверенность; его беспокоило то, что он не мог понять определенный материал, извлеченный им из бессознательного. Он пришел ко мне за ответом, и я намекнул ему, что бы это могло значить, но сделал это с максимальной осторожностью – так, чтобы просто помочь ему продолжить работу и довести ее до конца.

В конце года я собираюсь опубликовать подборку из четырехсот его первых снов, где продемонстрирую развитие только одного единственного мотива – центрального мотива этих архетипических образов [70]. Позднее появится английский перевод, и у вас будет возможность увидеть, как этот метод работает в случаях, в которых не было никакого внешнего воздействия и которых я абсолютно не касался. Эта самая изумительная серия образов прекрасно демонстрирует возможности активного воображения. Вы понимаете, что в данном случае можно лишь отчасти говорить о методе объективации образов с помощью пластических форм, поскольку многие символы появлялись непосредственно в снах; но в любом случае тут демонстрируется сама атмосфера, которая создается активным воображением. У меня есть пациенты, которые вечер за вечером работают над своими образами, изображая и запечатлевая свои наблюдения и переживания. Они зачарованы этой работой; архетипы всегда зачаровывают наше сознание. Но в случае их объективации мы тем самым предотвращаем угрозу того, что они могут затопить наше сознание и в то же время делаем доступным их положительное воздействие. В рациональных терминах этот эффект объяснить практически невозможно; это своего рода «магический» эффект, он заключается в суггестивном воздействии образов на индивида, с его помощью расширяется и изменяется бессознательное.

Рис. 14. Картина пациента

Мне сказали, что доктор Беннет принес ряд картин своего пациента. Не будет ли он столь любезен показать их? Здесь изображается чаша или ваза (рис. 14). Конечно, выражено это весьма неуклюже, это просто попытка, намек на чашу или вазу. Мотив сосуда сам по себе является архетипическим образом, имеющим определенное назначение, и с помощью этого рисунка я могу показать, каково это назначение. Сосуд приспособлен к тому, чтобы что-то в себе содержать. Он, например, содержит жидкости, сохраняет их, чтобы они не испарялись и не растекались. Немецкое слово, обозначающее сосуд, Gefass – существительное, происходящее от fassen – класть, содержать, ухватывать. Слово Fassung означает схватывание, сдерживание, обрамление, а метафорически – самообладание, собранность. Таким образом, сосуд на этом рисунке отражает процесс, имеющий своей целью собирание и объединение. Вы должны объединить нечто, иначе оно распадется на части. Из того, как составлен данный рисунок, а также из некоторых его особенностей очевидно, что психика этого человека содержит целый ряд несоизмеримых элементов. Рисунок характеризует состояние шизофрении. Я не знаком с этим случаем, но доктор Беннет подтверждает правильность моего заключения. Вы видите несопоставимые элементы по всему рисунку; целый ряд немотивированных и несоотносимых друг с другом вещей. Более того, вы видите, что поверхность вазы разделяют какие-то необычные линии. Эти линии являются признаком шизофрении; я называю их линиями разлома. Когда шизофреник рисует свою картину, он, естественно, выражает шизофреническое расщепление, имеющее место в его собственной психике, и вы обнаруживаете эти линии идущими прямо по какой-то фигуре, подобно трещинам на зеркале. На данном рисунке линий разлома на самих фигурах не видно, они лишь идут по всей поверхности.

Далее, этот человек пытается собрать все несоизмеримые элементы с помощью сосуда. Предполагается, что сосуд должен быть вместилищем всего его существа, всех несовместимых частей. Если он пытался собрать их в собственное Эго, то это была неосуществимая задача, поскольку Эго в каждый конкретный момент времени может совпадать только с какой-то одной частью. Поэтому он сообщает с помощью символа сосуда, что он пытается найти вместилище для всех вещей, и, следовательно, расположенный в середине мяч или шар указывает на существование не-Эго центра (non-ego center).

Сам рисунок является попыткой самолечения. Он выявляет наличие несоизмеримых элементов, а также свидетельствует о попытке собрать их воедино с помощью этого сосуда. Идея вместилища архетипична по сути. Ее можно обнаружить везде: это один из центральных мотивов бессознательных рисунков. И это идея магического круга, который чертят вокруг всего того, что хотят защитить от враждебного воздействия и исчезновение чего хотят предотвратить. Магический круг как апотропаический (греч. apotropaios – отвращающий несчастье) амулет или апотропаическое действие (колдовство, чары) – идея архаическая, и ее до сих пор можно встретить в фольклоре. Например, когда человек ищет сокровище и собирается его выкопать на том или ином месте, то он чертит вокруг себя магический круг, чтобы оградить себя от дьявола. Когда закладывался фундамент города, было принято совершать вокруг него ритуальный обход или объезд, дабы защитить все находящееся в пределах этого круга. В некоторых швейцарских деревнях по-прежнему существует обычай, согласно которому священник и староста объезжают поля, своими благословениями способствуя защите урожая. В центре магического круга или священной территории находится храм. Одним из удивительных примеров этой идеи является храм Borobudur на Яве. Обход совершается по спирали; паломники движутся мимо изображений всех воплощений Будды, пока не достигнут вершины, на которой находится невидимый Будда – Будда, которому еще предстоит прийти. В основании этого храма находится круг, вписанный в квадрат. На санскрите эта фигура называется мандалой. Данное слово обозначает круг, в первую очередь магический круг. На Востоке мандалу можно обнаружить не только в качестве основания храма, но также и на росписях внутри храма, кроме того, ее чертят в дни определенных религиозных празднеств. В центре мандалы находится Бог или символ божественной энергии – алмазная вспышка молнии. Вокруг этого сокровенного круга возводится аркада с четырьмя воротами. Затем идет сад, который опоясан другим – внешним – кругом.

Символ мандалы несет в себе именно значение священного места, теменоса (temenos), защищающего центр. И этот символ является одним из наиболее важных мотивов в объективации бессознательных образов [71]. Это средство защиты центра личности от выставления его наружу и от посягательств извне.

Рис. 15. Картина пациента

На этом рисунке (рис. 15) он пытается добиться симметрии. Теперь все эти несовместимые чудовищные вещи, которые ему раньше никак не удавалось соединить, собраны и ассимилированы более благоприятным и уже не столь патологическим образом. Теперь он может собрать живые элементы своего бессознательного в форме змей на священной вазе. Да и сама ваза стоит устойчиво, она больше не опрокидывается, т. е. ее форма была усовершенствована. Окончательно свое намерение он еще не реализовал, но смог, по крайней мере, придать животным определенную форму. Все эти животные из преисподней: рыбы, обитающие в морских глубинах, змеи из мрака. Они символизируют низшие центры его психологии, его симпатическую систему. Наиболее примечательно то, что тут появляется скопление звезд. Это означает, что на данном рисунке сосредоточен весь космос, т. е. его мир. Это намек на бессознательную астрологию, которая у нас в крови, хотя мы этого и не осознаем. На самом верху рисунка находится персонификация бессознательного – обнаженная фигура анимы, изображенная со спины. Это типичная позиция; в самом начале объективации подобных образов фигура анимы часто повернута к зрителю спиной. В основании вазы находится восемь полумесяцев; луна также является символом бессознательного. Человеческое бессознательное является лунным миром, ибо это ночной мир, и он характеризуется Луной – женским знаком, так как бессознательное – это женское начало. По-прежнему представлены разнообразные ломаные линии, нарушающие гармонию. Но можно допустить, что пациент и дальше будет следовать этим конструктивным путем, если не будет какого-то особого специфического вмешательства. Так что есть надежда на то, что он сумеет полностью прийти в себя, поскольку появление анимы – достаточно положительный признак. Анима – тоже своего рода сосуд, ибо поначалу она вмещает в себя все бессознательное, в противовес тому состоянию, когда последнее расщеплено на множество фрагментов. К тому же пациент пробует распределить мотивы по левую и правую стороны, что свидетельствует о попытке сознательной ориентации. Мяч или шар с первого рисунка исчезли, но это обстоятельство отрицательным знаком не является. Тут весь сосуд обозначает центр; благодаря привнесенным исправлениям ваза больше не опрокидывается, она прочно стоит на своем основании. Все это показывает, что он действительно пытается справиться с собой.

Эти рисунки следует возвратить пациенту: они чрезвычайно важны для него. Вы можете сделать копии; пациенты любят делать копии для врача. Но оригиналы нужно оставлять у пациентов, поскольку им хочется видеть их перед собой; глядя на них, они чувствуют, что их бессознательное выразимо. Объективированная форма воздействует на них, это завораживает. Суггестивное воздействие рисунка влияет на психологическую систему пациента и приводит к тому же результату, идею которого сам пациент закладывал в свой рисунок. В этом причина поклонения идолам, магического использования сакральных образов, икон. Их магия обладает свойством проникать в нашу систему и исправлять нас на условии, что мы открываемся им (put ourselves into them). Если вы открываетесь иконе, она заговорит с вами. Взять хотя бы ламаистскую мандалу с Буддой или Шивой в центре; в той мере, в которой вы способны проникнуться ею, она отвечает и входит в вас. Это производит магический эффект.

Поскольку рисунки бессознательного выражают текущее психическое состояние индивида, можно использовать их в целях установления диагноза. Из подобного рисунка вы можете сделать точный вывод о состоянии пациента: есть ли у него склонность к шизофрении, или же он просто невротик. Можно даже сделать некоторый прогноз. Нужно просто иметь некоторый опыт, чтобы извлечь нужные сведения из подобных рисунков. Конечно, следует быть весьма осторожным. Нельзя с упорством догматика навязывать каждому пациенту: «А теперь приступайте к рисованию». Некоторые заявляют: «У доктора Юнга лечение заключается в том, что его пациенты рисуют», точно так же, как прежде говорили: «Он всех делит на интровертов и экстравертов и наставляет: вот вам следует жить так-то и так-то потому, что вы принадлежите к такому-то типу». Это, естественно, не лечение. Каждый пациент является для врача новой проблемой, и он будет излечен от своего невроза лишь в том случае, если вы поможете ему найти индивидуальный путь к разрешению его конфликтов.

Председательствующий:

Дамы и господа, своими аплодисментами вы прекрасно выразили то, что вы чувствуете по отношению к профессору Юнгу. Сегодня нам в последний раз в этом цикле встреч выпала честь и ни с чем не сравнимое удовольствие слушать профессора Юнга. Нет слов, чтобы достойным образом выразить всю нашу признательность перед ним за эти лекции, которые бросают вызов нашим умам и побуждают к дальнейшим научным поискам, заставляя задуматься над такими вопросами, которые для всех нас, особенно для тех, кто занимается психотерапией, неимоверно важны. Я полагаю, сэр, что именно этого Вы и ожидали от нас. Здесь, в этом институте [72], мы гордимся выпавшей нам возможностью беседовать с вами, и, я думаю, все мы таим надежду, что пройдет немного времени, и вы еще раз посетите Англию с тем, чтобы продолжить наш разговор и вновь побудить нас к размышлениям об этих грандиозных проблемах.

Символы и толкование сновидений

Первоначально эта работа была написана по-английски и завершена Юнгом незадолго до смерти, в июне 1961 года. Под другим названием она входит в сборник «Человек и его символы», опубликованный в 1964 году и состоящий из работ как самого Юнга, так и четырех его коллег. Сборник задумывался как популярное изложение юнговских идей, и соответственно исходный текст с согласия автора был значительно переработан редактором книги Джоном Фриманом в сотрудничестве с Марией-Луизой фон Франц. Часть текста была написана заново, часть опущена, а часть сохранена в более упрощенном виде. Добавлены некоторые пояснительные замечания, и дано новое название юнговской главе – «Подход к бессознательному». В настоящем издании предлагается первоначальный – полный – юнговский текст, отредактированный Р. Халлом. В русской версии мы сочли возможным сохранить и некоторые пояснительные замечания из вышеуказанного сборника, выделив их квадратными скобками.

1. Значение снов

С помощью языка человек пытается обозначить вещи таким образом, чтобы его слова передавали смысл сообщаемого. Но иногда он использует термины или образы, которые в строгом смысле описательными не являются и могут быть поняты лишь при определенных условиях. Возьмем, к примеру, множество аббревиатур, которыми наводнены наши газеты, таких, например, как ООН, ЮНЕСКО, НАТО, или торговые марки, названия лекарств, нашивки, эмблемы, знаки различия. Сами по себе бессмысленные, они становятся узнаваемыми в результате общего употребления или преднамеренным образом. Это не символы. Это знаки, и они лишь обозначают объекты, к которым относятся. То, что мы называем символами, – это термин, имя или изображение, которые могут быть известны в повседневной жизни, но обладают специфическим добавочным значением к своему обычному смыслу. Предполагается, что они содержат нечто смутное, неизвестное или скрытое от нас. Например, многие критские памятники отмечены знаком двойной секиры. Это предмет, который нам известен, но мы не знаем его символического смысла. Или представьте себе индуса, который, вернувшись из Англии, рассказывает друзьям, что англичане поклоняются животным, поскольку в старых английских церквах он обнаружил изображения орлов, львов, быков. Он не знал (как и многие христиане), что эти животные – символы евангелистов, восходящие к видению пророка, а видение, в свою очередь, имеет предшествующую аналогию с египетским богом солнца Гором и его четырьмя сыновьями. Такие предметы, как колесо и крест, тоже известны повсеместно, но при определенных условиях и они имеют символическое значение. То, что они символизируют, все еще является предметом противоречивых суждений.

Таким образом, слово и изображение символичны, если они подразумевают нечто большее, чем их очевидное и непосредственное значение. Они имеют более широкий «бессознательный» аспект, который всякий раз точно не определен или не может быть объяснен. И надеяться определить или объяснить его нельзя. Когда мы исследуем символ, он ведет нас в области, лежащие за пределами здравого смысла. Колесо может привести нас к концепции «божественного солнца», но здесь мы вынуждены признать свою некомпетентность: человек не способен определить «божественное» бытие. Когда со всей нашей интеллектуальной ограниченностью мы называем что-либо «божественным», мы всего лишь даем ему имя, которое основывается на вере, но никак не на фактическом свидетельстве.

Так как существует бесчисленное множество вещей, находящихся за пределами человеческого понимания, то мы постоянно пользуемся символической терминологией, чтобы представить понятия, которые не можем определить или полностью понять. Это одна из причин, по которой все религии пользуются символическим языком или образами. Но подобное сознательное использование символов – лишь один аспект психологического факта большого значения: человек также продуцирует символы спонтанно и бессознательно в форме снов.

Это не так легко понять, хотя и необходимо, если мы хотим узнать больше о том, как работает человеческое сознание. Если задуматься, человек никогда ничего полностью не воспринимает и никогда ничего полностью не понимает. Он может видеть, слышать, осязать, воспринимать вкус, но, насколько далеко он видит, как хорошо он слышит, что говорят ему осязание и вкус, зависит от количества и качества его ощущений. Они ограничивают восприятие им окружающего мира. Пользуясь различными приборами, человек может частично компенсировать недостатки своих органов чувств. Например, он может увеличить пределы зрения с помощью бинокля, а чувствительность слуха – с помощью электронного усиления. Но большинство разработанных приборов могут только приблизить отдаленные и маленькие объекты к его глазам или сделать слабые звуки более слышимыми, и не более. Неважно, какими инструментами он пользуется, в некоторой точке все равно наступает предел уверенности, за который осознанное знание переступить не может.

Более того, существуют бессознательные аспекты нашего восприятия реальности. Когда наши органы чувств реагируют на реальные явления, скажем, на изображения или звуки, они переводят их из области реального в область разума, – это очевидный факт. Здесь они становятся психическими явлениями, конечная природа которых непознаваема (психика не может познать свою собственную психическую сущность). Поэтому любой опыт содержит бесконечное множество неизвестных факторов, не говоря уже о том, что каждый конкретный объект всегда неизвестен в определенных отношениях, поскольку мы не можем знать конечной природы самой материи. Кроме того, существуют некоторые события, которые мы не отмечаем в сознании, они остаются, так сказать, за его порогом. Эти события имели место, но были восприняты подпорогово, без участия нашего сознания. Мы можем узнать о таких событиях только интуитивно или в процессе глубокого размышления, который ведет к последующему сознанию того, что они должны были произойти; и, хотя первоначально мы игнорировали их эмоциональное и жизненное значение, оно все же проступило из бессознательного в виде послемысли. Подобные события могут проявиться, например, в форме снов. Как правило, бессознательный аспект любого явления открывается нам в снах, в которых он возникает не как рациональная мысль, а в виде символического образа. Исторически именно изучение снов подвигло психологов на изучение бессознательного аспекта сознательных психических явлений.

Прежде чем прийти к более или менее рациональному и научному пониманию функциональной роли сновидений, человечеству пришлось пройти долгий путь. Первым, кто попытался практически исследовать бессознательный фон сознания, был Зигмунд Фрейд. Общим положением в его работе было то, что сны не являются делом случая, они связаны с сознательными проблемами и мыслями. Такое предположение никоим образом не было сделано произвольно. Оно основывалось на выводах известных неврологов (например, Пьера Жане), что невротические симптомы связаны с определенным сознательным опытом. Эти симптомы оказываются даже некими отщепленными областями сознательного разума, областями, которые в другое время и при других обстоятельствах были бы сознательными. В конце прошлого века Фрейд и Иосиф Брейер выяснили, что невротические симптомы – истерия, некоторые виды боли и не соответствующее принятым нормам поведение – несут в себе символическое значение. Это один из путей, по которым бессознательная психика проявляет себя, так же как и в снах, и оба пути оказываются одинаково символичными. У пациента, который, к примеру, столкнулся с непереносимой ситуацией, может развиться спазм при глотании: «он не может это проглотить». В сходных условиях психологического стресса другой пациент получает приступ астмы: он «не может дышать атмосферой дома». Третий страдает от паралича ног: «он не может ходить», т. е. «не может больше идти». Четвертый, которого рвет во время еды, «не может переварить» какой-то неприятный факт. Можно привести много примеров подобного рода, но такие физические реакции – лишь одна из форм, в которой выражаются проблемы, бессознательно волнующие нас. Чаще же они находят воплощение в снах.

Любой психолог, которому довелось выслушивать людей, описывающих свои сны, знает, что символика сна намного разнообразнее, чем физические симптомы неврозов. Она часто состоит из детально разработанных и живописных фантазий. Но, если аналитик при работе с материалом этих снов будет использовать разработанную Фрейдом технику «свободных ассоциаций», он в конце концов обнаружит, что сны могут быть сведены к нескольким основным типам. Эта техника сыграла важную роль в развитии психоанализа, так как она позволила Фрейду использовать сны как исходную точку для исследования бессознательных проблем пациента. Фрейд сделал простое, но глубокое наблюдение: если поощрить видевшего сон продолжать рассказывать о своем сновидении и мыслях, на которые оно наводит, то пациент пойдет достаточно далеко и откроет бессознательный фон своего недуга: как тем, что он скажет сам, так и тем, о чем он бессознательно умолчит. Идеи сновидца могут казаться иррациональными и несущественными, но через некоторое время можно легко обнаружить, чего он старается избежать, какие неприятные мысли или переживания он в себе подавляет. Неважно, каким путем он стремится замаскировать это; все, что он говорит, указывает на суть его проблемы.

Таким образом, если врач обладает достаточным терпением, то он может услышать многое из того, что направлено как бы на сокрытие тайны от сознания пациента. Врач вообще-то достаточно часто сталкивается с темными сторонами жизни людей, что позволяет ему редко ошибаться при интерпретации намеков, которые пациент выдает за знаки встревоженной совести. То, что открывается в конце концов, к сожалению, обычно подтверждает его предположения. В этой области трудно что-либо возразить против фрейдовской теории вытеснения и осуществления желаний как очевидной причины символизма снов.

[Фрейд придавал особое значение снам как отправной точке процесса «свободных ассоциаций».][73] Но спустя время я стал чувствовать, что использование богатых фантазий, которые бессознательное продуцировало во время сна, бывает неадекватным и порой вводит в заблуждение. Я начал сомневаться в этом, когда однажды коллега рассказал мне о своих переживаниях во время долгого железнодорожного путешествия по России. Хотя он не знал языка и не мог даже разобрать написание кириллического алфавита, по дороге он размышлял над странными буквами, которыми были выполнены железнодорожные надписи, и фантазировал, придумывая для них разные значения. Одна мысль порождала другую, и в неспешном расслабленном состоянии он обнаружил, что «свободные ассоциации» всколыхнули много старых воспоминаний. Среди них досадно обнаружились некоторые давно утраченные и неприятные темы, которые он не хотел держать в памяти и сознательно забыл. Фактически этот человек оказался перед тем, что психологи назвали бы его «комплексами», т. е. подавленным эмоциональным содержанием, которое могло вызывать постоянное психологическое раздражение или в некоторых случаях даже симптом невроза.

Этот эпизод навел меня на мысль, что, если хочешь определить комплексы пациента, нет необходимости рассматривать сны как исходную точку процесса «свободных ассоциаций». Описанный случай показал, что можно достичь центра непосредственно с любой точки окружности. Можно начать с букв кириллицы, [с медитации перед хрустальным шаром, с молитвенного колеса] или современной живописной картины, или даже со случайного разговора по поводу пустякового события. В этом отношении любое другое отправное событие столь же эффективно, как и сон. [И тем не менее сны имеют особое значение даже тогда, когда они возникают в результате эмоционального расстройства, в которое вовлечены присущие тому или иному лицу комплексы. («Привычные» комплексы – это наиболее чувствительные зоны психики, приоритетно реагирующие на внешние беспокоящие стимулы). Вот почему свободные ассоциации могут привести от любого сна к потаенным кризисным мыслям. Здесь, однако, я понял (если до того я был прав), что сами сны выполняют свою собственную, отдельную, имеющую смысл функцию.] Очень часто сны имеют определенную целеполагающую структуру, указывающую на подспудную идею или намерение, хотя, как правило, последние поначалу как таковые могут и не восприниматься. [Поэтому я стал размышлять, нужно ли уделять больше внимания актуальной форме и содержанию сна или же позволить «свободной ассоциации» вести по цепи мыслей к комплексам, которые могут быть легко обнаружены и другими способами.]

[Изменение моего отношения к снам повлекло изменение и самого метода; в новом методе принималось во внимание все разнообразие области сновидений. История, рассказанная сознательным разумом, имеет свое начало, развитие и конец, но во сне все обстоит иначе. Координаты времени и пространства здесь совершенно другие, и, чтобы это понять, необходимо исследовать сон со всех сторон, точно так же, как можно взять в руки неизвестный предмет и поворачивать его до тех пор, пока не выявятся все особенности его формы.] Возможно, я уже достаточно полно показал, как постепенно пришел к разногласию со «свободной ассоциацией» Фрейда; я стремился держаться как можно ближе к самому сну и исключать все малозначительные идеи и ассоциации, которые он вызвал. И хотя они на самом деле могли привести к комплексам у пациента, у меня имелась другая, более далеко идущая цель, чем выявление комплексов, вызывающих невротические расстройства. Существует много иных способов, посредством которых их можно обнаружить, например, психолог может получить все нужные указания с помощью тестов словесных ассоциаций (спросив пациента, с чем он связывает данный набор слов, и изучив его ответы). Но, чтобы узнать и понять психическую жизнь целостной отдельной личности, важно осознать, что сны человека и их символические образы играют более значительную роль. Почти каждый, например, знает, что существует бесчисленное множество образов, которые могут символизировать половой акт (или, можно сказать, представленных в форме аллегории). Любой из этих образов путем ассоциации может привести к идее полового акта и к специфическим комплексам, которые проявляются у индивида в отношении собственных сексуальных установок. Но точно так же можно выявить эти комплексы путем фантазирования над незнакомыми русскими буквами. Отсюда я пришел к предположению о том, что сон может нести в себе и иное послание, чем сексуальная аллегория, и что это происходит по определенным причинам. Попробую это проиллюстрировать. Человеку может присниться, что он вставляет ключ в замок, машет тяжелой палкой или пробивает дверь таранящим предметом. Все эти действия можно рассматривать как сексуальную аллегорию. Но фактически само бессознательное выбирает один из этих специфических образов: это может быть и ключ, и палка или таран, – и это обстоятельство само по себе также значимо. Всякий раз задача заключается в том, чтобы понять, почему ключ был предпочтен палке или тарану. И иногда в результате оказывается, что содержание сна вовсе не сексуальный акт, а имеет другую психологическую интерпретацию. Рассуждая таким образом, я пришел к выводу, что в интерпретации сна должен принимать участие лишь тот материал, который составляет его ясную и видимую часть. Сон имеет свои собственные границы, и его специфическая форма говорит нам, что к нему относится, а что уводит от него.] Вышеупомянутая идея о сновидениях, с их латентной целеполагающей структурой, была для меня новой и оказалась поворотной на пути развития моего подхода в психологии. Не упуская полностью из виду идею «ассоциации», я предпочел сконцентрировать больше внимания на самом сне, то есть на его непосредственной форме и содержательных элементах. Например, моему пациенту приснилась пьяная, растрепанная вульгарная женщина. Ему казалось, что эта женщина – его «жена», хотя на самом деле его жена была совсем иной. Внешне сон представляется абсолютной бессмыслицей, и пациент отвергает его, считая полной ерундой. Если бы я, как врач, позволил ему начать процесс ассоциаций, он неизбежно попытался бы уйти как можно дальше от неприятного намека своего сна. В этом случае он пришел бы к одному из своих ведущих комплексов – комплексу, который, возможно, не имел ничего общего с женой, и тогда мы ничего не узнали бы о значении этого сна. Что же в таком случае пыталось передать его бессознательное с помощью своего ложного заявления?

Неопытный в толковании сновидений человек может подумать, что сны представляют собой бессмысленное, хаотическое нагромождение происшествий. Но если представить, что это нормальные события, какими они на самом деле являются, то приходится признать, что они либо каузальны, то есть основаны на реальных событиях, либо служат для определенной цели, либо и то, и другое вместе; иными словами, они имеют смысл.

Ясно, что вышеупомянутый сон как-то пытался выражать идею опустившейся женщины, тесно связанной с жизнью пациента. Но так как проекция этого образа на его жену была неоправданной и фактически неверной, то за объяснением смысла этого отталкивающего образа следовало обратиться к чему-нибудь другому. К чему же?

Еще в средние века, задолго до того, как физиологи выяснили, что в каждом человеке есть мужские и женские гормональные элементы, говорилось, что «каждый мужчина несет в себе женщину». Этот женский элемент в каждом мужчине я назвал «Анима». Женский аспект представляет определенный подчиненный уровень связи с окружающим миром и, в частности, с женщинами, уровень, который тщательно скрывается от других и от себя. Другими словами, хотя видимая личность человека может казаться совершенно нормальной, он может скрывать от других и даже от самого себя плохое положение «женщины внутри». Именно так и обстояло дело с моим пациентом: его женская составляющая находилась в плачевном состоянии. Его сон фактически говорил ему: «Ты в известном смысле ведешь себя, как падшая женщина», и тем самым повергал его в шок. (Этот пример, конечно, не должен быть понят как доказательство того, что бессознательное озабочено «моральными» нарушениями. Сон не говорил пациенту: «Веди себя лучше», а просто пытался уравновесить перекошенную природу его сознательного разума, который поддерживал фикцию, что пациент – совершенный джентльмен).

Приобретенный опыт научил меня не доверять свободным ассоциациям. Я более не следовал за ними, если они уводили меня от картины сна. Я концентрировался на ней как на предмете, который бессознательное имело в виду, и начинал обхождение в «зоне» самого сна, не упуская его из поля зрения; мои действия напоминали действия человека, который берет в руки неизвестный предмет и поворачивает его до тех пор, пока не выявятся все его детали.

Однако следует ли вообще обращать внимание на сны, на эти легкие, смутные, ненадежные, изменчивые и неопределенные фантазии? Заслуживают ли они нашего внимания? Наше рациональное мышление, несомненно, ответило бы на этот вопрос отрицательно, а история толкования сновидений до Фрейда не заслуживает добрых слов; оно осуществлялось совершенно недостоверно и абсолютно «ненаучно». И все же сны являются самым обычным и наиболее доступным источником, позволяющим исследовать способности человека к формированию символов, помимо содержаний психозов, неврозов, мифов и произведений искусства. Однако последние из вышеперечисленных явлений отличаются большей сложностью; их еще труднее понять, поскольку когда речь идет об их индивидуальной природе, невозможно решиться на интерпретацию таких продуктов бессознательного без помощи автора. Сны являются наиболее доступным источником всех наших сведений о способности человека к символизации.

«Изобрести» символы невозможно; они не создаются в качестве плода сознательных усилий, поскольку в таком случае они представляли бы собой всего лишь знаки, выражение осознанных мыслей. Символы приходят к нам спонтанно, как это случается в снах, они не изобретаются, а являются нам. Они не всегда могут быть сразу поняты и требуют тщательного анализа посредством ассоциаций, однако, как я уже говорил ранее, не «свободных ассоциаций», которые, как нам известно, всегда уводят в сторону эмоций или комплексов, неосознанно владеющих нашим разумом. Чтобы попасть в их владения, мы не нуждаемся в снах. Хотя на раннем этапе развития медицинской психологии считалось, что анализ сновидений осуществляется с целью выявления комплексов, однако, как мной давно было показано, для этого достаточно провести тест на свободные ассоциации, который даст все требуемые подсказки. Но можно даже обойтись без этого теста; необходимый результат будет получен, если позволить людям достаточно долго говорить.

Несомненно, что часто сны вызываются эмоциональными расстройствами, в которые вовлечены привычные комплексы. Привычные комплексы являются чувствительными точками психики, наиболее быстро реагирующими на тревожные внешние ситуации. Однако у меня возникло подозрение, что сны могут выполнять и другую, более сложную функцию. Тот факт, что они со временем уводят обратно к комплексам, не является их особой заслугой. Если мы хотим узнать смысл сновидения, понять, каковы его специфические функции, нам не следует обращать внимание на неизбежно сопутствующий ему комплекс. Мы должны наложить ограничения на «свободные» ассоциации, предел которым кладет само сновидение. Путем свободных ассоциаций мы удаляемся от индивидуального сна и теряем его из виду. Напротив, следует сохранять близость со сном и с его индивидуальной формой. Сон сам накладывает необходимые ограничения. Он самостоятельно определяет критерии того, что к нему относится, а что уводит от него. Материал, выпадающий из рамок сна или выходящий за пределы, устанавливаемые его индивидуальной формой, вводит в заблуждение и создает только комплексы, которые, возможно, и не относятся к сну, поскольку они могут иметь самые разнообразные источники. Существует, например, бесконечное разнообразие образов, которые могут «символизировать» сексуальный акт или представлять его в аллегорической форме. Однако сон с очевидностью отдает предпочтение тому или иному способу выражения, невзирая на то обстоятельство, что сопутствующие ассоциации будут наталкивать на идею сексуального акта. Все сказанное не ново, но реальная задача заключается в том, чтобы понять, по какой причине сон выбрал свой индивидуальный способ выражения.

Для интерпретации сна должен использоваться только материал, совершенно ясно и очевидно относящийся к нему, о чем свидетельствуют присутствующие в нем образы. В то время как свободная ассоциация уводит от материала по некой зигзагообразной линии, метод, разработанный мной, больше похож на кружение, центром которого является картина сна. Я все время вращаюсь вокруг картины сна и отвергаю часто случающиеся попытки видевшего сон уйти от него. Эта постоянно присутствующая «невротическая» тенденция содержит много аспектов, однако, в сущности, она заключается в постоянном сопротивлении сознательного разума всему бессознательному и неизвестному. Мы знаем, что такое порой яростное сопротивление типично для психологии первобытного общества, которая, как правило, консервативна и демонстрирует то, что антропологи называют мизонеизмом – глубоким и суеверным страхом перед новым. Примитивные люди проявляют совершенно животные реакции на непредвиденные события. Но и «цивилизованный человек» реагирует на новые идеи зачастую так же – воздвигая психологические барьеры, дабы защитить себя от шока встречи с новым. Новым идеям не доверяют, их опасаются, с ними сражаются всеми доступными способами. Многие пионеры в философии, науке и даже в литературе были жертвами врожденного консерватизма своих современников. Психология – весьма молодая наука, и, поскольку она пытается иметь дело с бессознательным, она неизбежно встречает мизонеизм в его крайнем проявлении. А имея дело с собственными снами, легко заметить свои негативные реакции в случае необходимости признать неприятные мысли. Именно страх перед неожиданным и неизвестным заставляет людей прибегать к свободным ассоциациям как к средству, позволяющему спастись бегством. Снова и снова в своей профессиональной работе я вынужден повторять: «Вернемся к вашему сну. Что этот сон говорит?»

При желании понять сон к нему следует отнестись со всей серьезностью; необходимо также исходить из допущения, что он означает именно то, что говорит, поскольку нет видимых причин, позволяющих думать иначе. Однако кажущаяся легковесность сновидений так велика, что не только видящий сон, но и его толкователь нередко соглашаются «просто» объяснять увиденный сон; если же при этом приходится сталкиваться с трудностями, если сон «упрямится», они порой поддаются соблазну и отказываются от его интерпретации.

В обычной жизни понимание снов рассматривается как ненужное занятие. Это можно проиллюстрировать моими исследованиями первобытного племени в Восточной Африке. К моему удивлению, в результате терпеливых, настойчивых бесед с ними я убедился, что они так же, как и все, видят сны, но уверены, что их сны никакого смысла не имеют. «Сны обычного человека ничего не значат», – говорили они. Они считали, что только сны вождей и знахарей могут что-то означать; от этих людей зависит благосостояние племени, соответственно и их сны получали определенный статус. Правда, и здесь возникла трудность: вождь и знахарь заявляли, что в настоящее время у них осмысленных снов нет. Дату их утраты они относили ко времени, когда англичане пришли в их страну. Теперь миссию «великих снов» взял на себя окружной комиссар, ведающий их делами, – его «сны и направляют» поведение племени.

Этот случай показывает, что даже в первобытном обществе существует различное отношение к снам. Так же обстоит дело и в нашем обществе, где большинство людей не придает им значения, тогда как меньшинство считает их очень важными. Так, например, церковь издавна считает, что существуют ‘somnia a Deo missa’ (сны, содержащие послание Бога), а в наши дни мы наблюдаем, как развивается ветвь науки, занимающаяся исследованием обширной области бессознательных процессов. Тем не менее средний обыватель мало интересуется снами; даже образованные люди отличаются невежеством в этом вопросе, недооценивая все, что хотя бы отдаленно связано с «бессознательным».

Огромное число ученых и философов отрицают само существование бессознательной психики. Они наивно полагают, что подобное предположение ведет к допущению существования двух «субъектов», или (говоря обычным языком) двух личностей внутри одного индивида. В действительности же так оно и есть. И одно из проклятий современного человека заключается в том, что он страдает от расщепления собственной личности. Это ни в коем случае не патологический симптом, а нормальное явление, которое можно наблюдать везде и в любое время. Не только у невротиков правая рука не ведает, что творит левая. Это неприятное положение является симптомом общей бессознательности, бесспорного общего наследия всего человечества.

Человек развивал свое сознание медленно и трудно. Потребовались бессчетные века, чтобы достичь современного цивилизованного состояния (которое произвольно датируется со времени изобретения письменности около 4000 лет до н. э.) Эта эволюция и сейчас далека от завершения, поскольку значительные области человеческого разума погружены в темноту. То, что мы называем «психическим», «душой», ни в коей мере не идентично нашему сознанию и его содержанию. Тот, кто отрицает существование бессознательного, предполагает, что наше нынешнее знание психики фактически является полным. Но эта вера с очевидностью ложна, так же как ложно и предположение, что мы знаем все, что можно знать о вселенной. Наша психика – лишь часть природы, и тайна ее безгранична, поэтому мы не можем дать полное определение ни психическому, ни природе. Мы можем лишь заявлять, что верим в их существование и описываем, как умеем, – лучшее из того, что мы можем, – каким образом они действуют. Помимо свидетельств, собранных в медицинских исследованиях, существуют сильные логические основания, чтобы отвергнуть заявления типа «бессознательное не существует». Утверждающие это лишь выражают древний «мизонеизм» – страх перед новым и неизвестным.

Разумеется, есть исторические основания для противостояния идее существования неведомой области в человеческой психике. Сознание – относительно недавнее приобретение природы, и оно все еще пребывает в стадии «эксперимента». Оно хрупко, подвержено опасностям и легкоранимо. Как заметили антропологи, одним из наиболее общих проявлений умственного расстройства, встречающегося у первобытных племен, оказывается то, что последние сами называют «потерей души». Это означает, как указывает название, заметное разрушение (точнее, диссоциацию) сознания. Среди людей, чье сознание находится на уровне развития, отличающемся от нашего, «душа» (психика) не ощущается как нечто единое. Многие первобытные племена считают, что человек имеет, помимо собственной, еще и «лесную душу» и что эта лесная душа воплощена в диком животном или в дереве (друиды), с которыми тот или иной человек имеет некоторую психическую идентичность. Именно это известный французский этнолог Леви-Брюль назвал «мистическим участием». Правда, позже под давлением критики он отказался от этого термина, но я полагаю, что его оппоненты были неправы. Хорошо известно психологическое состояние, когда человек может находиться в состоянии психической идентичности с другим человеком или предметом. Подобная идентичность среди первобытных племен принимает самые разнообразные формы. Если лесная душа принадлежит животному, само животное считается человеку как бы братом. Предполагается, что человек, чей брат крокодил, находится в безопасности, когда плавает в реке, кишащей крокодилами. Если его душа – дерево, то считается, что дерево имеет по отношению к нему нечто вроде родительской власти. В обоих случаях тот или иной ущерб, нанесенный лесной душе, истолковывается как повреждение, нанесенное самому человеку. В ряде племен полагают, что человек имеет сразу несколько душ; такая вера отражает некоторые первобытные представления о том, что каждый человек состоит из нескольких связанных между собой, но различающихся отдельностей. Это означает, что человеческая психика далека от полного синтеза, напротив, она слишком легко готова распасться под напором неконтролируемых эмоций.

Хотя описываемая ситуация известна нам по работам антропологов, ею не следует пренебрегать и в нашей развитой цивилизации. Мы тоже можем оказаться диссоциированными и утратить собственную идентичность. На нас влияют различные настроения, мы можем становиться неразумными, порой мы не можем вспомнить самые важные факты о самих себе или других, так что люди даже удивляются: «Что за черт в тебя вселился?» Мы говорим о способности «контролировать» себя, но самоконтроль – весьма редкое и замечательное качество. Мы можем думать, что полностью контролируем себя; однако друг может без труда рассказать нам о нас такое, о чем мы не имеем ни малейшего представления.

Вне всякого сомнения, даже на так называемом высоком уровне цивилизации человеческое сознание еще не достигло приемлемой степени целостности. Оно все так же уязвимо и подвержено фрагментации. Сама способность изолировать часть сознания – безусловно, ценная характеристика. Она позволяет нам сконцентрироваться на чем-то одном, исключив все остальное, что может отвлечь наше внимание. Но существует огромная разница между сознательным решением отделить и временно подавить часть психики и ситуацией, когда это происходит спонтанно, без знания или согласия на это и даже вопреки собственному намерению. Первое – достижение цивилизации, второе – примитивная (первобытная) «потеря души» или патологический случай невроза.

Между примитивным мышлением и надежным сознанием лежит долгий путь. Даже в наши дни единство сознания – дело все еще сомнительное, слишком легко оно может быть разрушено самым незначительным аффектом. Способность же контролировать эмоции, весьма желательная с одной стороны, с другой оказывается сомнительным достижением, так как лишает человеческие отношения разнообразия, тепла и эмоциональной окраски.

2. Функции бессознательного

Итак, я обрисовал некоторые из принципов, на которых основывается мое отношение к проблеме снов, и поскольку мы хотим исследовать способность человека к продуцированию символов, сны оказываются самым главным и доступным материалом для этой цели. Два основных положения, которые необходимо учитывать при работе со снами, суть следующие: первое – сон следует рассматривать как факт, относительно которого нельзя делать никаких предварительных утверждений, кроме того, что он имеет некоторый смысл; и второе – сон есть специфическое выражение бессознательного. Вряд ли можно сформулировать данные положения более скромно. Неважно, сколь незначительным, по чьему-либо мнению, может быть бессознательное, в любом случае следует признать, что оно достойно исследования, сродни вши, которая, при всем к ней отвращении, все же вызывает живой интерес энтомолога. Если кто-нибудь, имеющий небольшой опыт в понимании снов, полагает, что сон – это хаотическое, бессмысленное событие, то он, конечно, волен полагать и так. Но если допустить, что сны являются нормальным явлением (как это и есть на самом деле), то необходимо признать: они имеют рациональное основание для своего возникновения, или же целенаправленны, или же и то и другое вместе. Новое вспыхивает как некий намек, слабое подозрение: «что-то висит в воздухе» или «пахнет крысой».

Посмотрим теперь более внимательно на то, как связаны в мозгу сознательное и бессознательное. Возьмем общеизвестный пример. Внезапно вы обнаруживаете, что не можете вспомнить нечто, что только что хотели сказать, хотя перед тем ваша мысль была совершенно ясна и определенна. Или, скажем, вы хотите представить своего друга, а его имя выпало в момент, когда вы собирались его произнести. Вы объясняете это тем, что не можете вспомнить, фактически же мысль стала бессознательной или даже отделилась от сознания. Мы обнаруживаем подобные явления и в связи с нашими органами чувств. Достаточно слушать непрерывную ноту на границе слышимости – и звук то возобновляется, то периодически прекращается. Эти колебания обусловлены периодическими уменьшениями и повышениями нашего внимания, а отнюдь не изменениями звука. Но когда нечто ускользает из сознания, то перестает существовать не в большей степени, чем автомобиль, свернувший за угол. Последний просто выпал из поля зрения, и так же как мы можем увидеть его позже вновь, вспоминается и временно забытая мысль.

Таким образом, часть бессознательного состоит из множества временно затемненных мыслей, впечатлений, образов, которые, невзирая на утрату, продолжают влиять на наше сознание. Отвлеченный чем-либо, с «отсутствующим сознанием», человек может за чем-либо отправиться по комнате. Внезапно он останавливается озадаченный – он забыл, что ему нужно. Его руки шарят по столу, как во сне: человек забыл свое первоначальное намерение, хотя бессознательно руководим, управляем им. И вот он вспоминает, что, собственно, хотел. Бессознательное вновь вернуло ему утраченную цель поиска. Если вы наблюдаете поведение невротика, то можете видеть, как он совершает некоторые поступки по видимости сознательно и целенаправленно. Однако если вы спросите его о них, то обнаружите, что он или не осознает их, или имеет в виду нечто совсем другое. Он слушает и не слышит, он смотрит и не видит, он знает, однако не осознает. Подобные примеры столь часты, что специалист понимает: бессознательное содержание разума ведет себя так, как если бы оно было сознательным. В таких случаях никогда нельзя быть уверенным в том, сознательны ли мысли, слова или действия или нет. Нечто совершенно очевидное для вас может не существовать для других, хотя по их поведению может казаться, что и для них это очевидно.

Именно подобный тип поведения заставляет многих врачей игнорировать заявления их истерических пациентов как полную ложь. Эти люди действительно рассказывают больше неправд, чем многие из нас, но все же «ложь» вряд ли здесь окажется правильным словом.

Фактически их умственное состояние вызывает неопределенность поведения, поскольку их сознание подвержено непредсказуемым затемнениям при вмешательстве бессознательного. Подобным же колебаниям подвержена и их кожная чувствительность. В какой-то момент истерическая личность может почувствовать укол иглой, а следующий, возможно, окажется незамеченным. Если внимание невротика сфокусировано на определенной точке, его тело может быть полностью анестезировано до тех пор, пока напряжение, вызывающее отключение болевых «приемников», не спадет. После этого чувствительность восстанавливается. Все это время, однако, он бессознательно следит за тем, что происходит вокруг. Врач ясно представляет данное обстоятельство, когда гипнотизирует такого пациента. Кстати, нетрудно показать, что последний знает все детали. Укол в руку или замечание, сделанные во время отвлечения сознания, вспоминаются столь же точно и отчетливо, как и в случае отсутствия анестезии или «забывчивости». В связи с этим вспоминаю женщину, которую однажды привезли в клинику в состоянии полного ступора. Когда на следующий день она пришла в себя, то сознавала, кто она, но не представляла, ни где находится, ни почему она здесь, ни даже какое сегодня число. Однако, когда я загипнотизировал ее, она рассказала мне, почему она заболела, как попала в клинику, кто ее принимал. Все эти детали легко проверялись. Она даже назвала время своего поступления, потому что видела часы в приемном покое. Под гипнозом ее память была столь же ясна, как если бы она все время находилась в сознании.

Когда мы обсуждаем подобные темы, то часто должны привлекать свидетельства из клинической практики. По этой причине многие критики полагают, что бессознательное и его тонкие проявления принадлежат всецело к сфере психопатологии. Они считают любое проявление бессознательного чем-то невротическим или психотическим, не имеющим отношения к нормальному состоянию. Но невротические явления ни в коем случае не являются продуктами исключительно болезни. Фактически они не более чем патологические преувеличения нормальных событий; и лишь потому, что они оказываются преувеличенными, они более бросаются в глаза, чем соответствующие нормальные события. Истерические симптомы можно наблюдать у всех нормальных людей, но они столь легки, что обычно остаются незамеченными.

Подобно тому как сознательное содержание может исчезать в бессознательном, так и новое содержание может подниматься из него. Помимо простых воспоминаний, могут появляться и совершенно новые мысли и творческие идеи, ранее никогда не осознававшиеся. Они возникают из темных глубин разума, как цветы лотоса, и формируют наиболее важную часть подпороговой психики. Этот аспект бессознательного особенно важно учитывать при анализе сновидений. Помимо того, следует иметь в виду, что материал снов не обязательно состоит из воспоминаний; он может также содержать еще не вошедшие в сознание новые мысли.

К примеру, забывчивость – совершенно нормальный процесс, обусловленный тем, что некоторые сознательные мысли теряют свою специфическую энергию из-за отвлечения внимания. Когда наш интерес перемещается, он оставляет в тени те вещи, которыми мы до этого были заняты; точно так же луч прожектора освещает новую область, оставляя предыдущую в темноте. Это и неизбежно, так как сознание может одновременно держать в полной ясности лишь несколько образов, и даже такая ясность неустойчива. Но забытые мысли не перестают существовать. Хотя они не могут быть воспроизведены по заказу, они присутствуют в сублимированном состоянии – как раз за порогом воспоминания, откуда могут спонтанно появиться в любое время, часто через много лет полного забвения. Помимо этого, они могут быть вызваны и с помощью гипноза.

Кроме обычного забывания, Фрейд описал несколько случаев, когда происходит «забывание» неприятных моментов, которые человек охотно старается забыть. Как заметил Ницше, когда гордость достаточно настойчива, память предпочитает уступить. Поэтому среди забытых воспоминаний мы встречаем немало таких, которые обязаны своему пребыванию в подпороговом состоянии (следовательно, и невозможностью воспроизведения по желанию) особенностям своей собственной природы. Психологи называют их подавленным содержанием.

Я говорю о вещах, которые мы сознательно видели или слышали, а затем забыли. Но все мы видим, слышим, обоняем множество вещей, даже не замечая их, и все это потому, что наше внимание или отвлечено, или воздействие этих вещей на наши чувства слишком мало, чтобы оставить сознательное впечатление. Бессознательное, однако, замечает их, и такие неосознаваемые восприятия могут играть большую роль в нашей повседневной жизни. Мы даже не сознаем, как они влияют на наши реакции на людей или события. Как наиболее, с моей точки зрения, впечатляющий пример приведу случай с профессором, который прогуливался за городом со своим учеником и был погружен в серьезный разговор. Внезапно он заметил, что его мысли прервались неожиданным потоком воспоминаний раннего детства. Он не мог понять причины этого отвлечения. Ничего из того, что говорилось, казалось, не имело ни малейшего отношения к этим воспоминаниям. Оглянувшись, наш профессор догадался, что первые воспоминания детства пришли ему в голову в тот момент, когда они проходили мимо фермы. Он предложил своему ученику вернуться к тому месту, где ему впервые бросились в сознание образы детства. Оказавшись там, он ощутил запах гусей и тотчас же понял, что именно этот запах вызвал поток воспоминаний. В молодые годы он жил на ферме, где держали гусей, и их характерный запах оставил прочное, хотя и забытое впечатление. Когда он проходил мимо фермы, то ощутил этот запах подсознательно, и это невольное (непроизвольное) впечатление вызвало к жизни давно забытые переживания детства.

Данный пример наглядно демонстрирует, как подпороговое восприятие явилось высвободившим воспоминания раннего детства «спусковым крючком», энергетическое напряжение которого оказалось достаточно сильным, чтобы прервать беседу. Восприятие оказалось неосознанным, поскольку внимание было направлено на другое, а стимул не слишком велик, чтобы отвлечь его и достичь сознания напрямую. Но он вызвал «забытые» воспоминания. Подобные явления нередко встречаются в повседневной жизни, но по большей части они остаются незамеченными.

[Такое действие «намека», или «спускового крючка», может объяснить развитие не только положительных воспоминаний, но и вполне невротических симптомов в случаях, когда вид, запах или звук вызывают воспоминания прошлого. Девушка может работать у себя в конторе, пребывая в отличном состоянии здоровья и настроения. И вдруг у нее развивается страшная головная боль и другие признаки переживаний. Оказывается, она непроизвольно услышала гудок далекого корабля, и это бессознательно напомнило ей о расставании с любимым, которого она пыталась забыть. Примером может послужить секретарша, которая ревнует одного из сотрудников своего босса. Обычно она забывает приглашать этого человека на совещания, хотя его имя ясно значится в списке. Если ее спросить об этом, она скажет, что «забыла» или что ее в это время «отвлекли». И никогда не признается даже себе в истинной причине своего забывания.]

[Именно эта «другая сторона» и заставила секретаршу забывать о приглашениях.]

Существует множество причин того, что мы забываем вещи, которые отметили или пережили, и точно так же существует множество путей, по которым они могут прийти на ум. Интересный пример представляет криптомнезия, или «скрытое воспоминание». Автор может писать произведение по заранее составленному плану, развивая свою мысль или линию повествования, как вдруг он внезапно сбивается в сторону. Возможно, ему на ум пришла свежая идея, или иной образ, или другой сюжет. Если вы спросите его, что же вызвало такое изменение, он будет не в силах вам ответить. Он даже может не заметить отклонения, хотя и начал создавать нечто совершенно новое и, очевидно, ранее ему не знакомое. Иногда то, что он пишет, поразительно похоже на работу другого автора – и это можно убедительно продемонстрировать, – работу, которую, как полагает первый автор, он никогда не читал. Я обнаружил показательный пример подобного рода в книге Ф. Ницше «Так говорил Заратустра», в которой автор почти дословно воспроизводит инцидент из судового журнала 1686 г. По чистой случайности я вычитал этот морской случай в книге, опубликованной в 1835 г. (за полвека до того, как писал Ницше).

Когда я обнаружил подобный пассаж в «Так говорил Заратустра», то был поражен его особым стилем, так отличным от привычного языка Ницше, и странной картиной корабля, бросившего якорь у мифического острова, образами капитана и его команды, отправившихся пострелять кроликов, и нисхождением в ад человека, который оказался им знаком. Перекличка с Кернером не могла быть простым совпадением. Сборник рассказов старых моряков, собранных Кернером, относится к 1835 году. Я был убежден, что Ницше тоже видел эту старую книгу, хотя и не делал на нее ссылок. Я написал его сестре, которая была еще жива, и та подтвердила, что она и ее брат действительно читали вместе эту книгу, когда ему было 11 лет. Исходя из контекста, я полагаю совершенно невероятным, чтобы Ницше сознавал, что совершает плагиат. Я считаю, что через пятьдесят лет эта история неожиданно оказалась в фокусе его сознания.

Ницше, «Так говорил Заратустра» (1883)[74]

Примерно в то время, когда Заратустра путешествовал у Счастливых Островов, некий корабль бросил якорь у острова, на котором дымилась гора, и команда сошла на берег, чтобы пострелять кроликов. Однако в час полуденного прилива, когда капитан и его спутники вновь поднялись на корабль, они внезапно увидели человека, летевшего к ним по воздуху, и отчетливо услышали голос, произнесший:

«Пора! Время наступило!» Но когда двигавшаяся быстро, словно тень, фигура пролетела мимо них в сторону вулкана, они с ужасом увидели, что это был Заратустра… «Смотрите, – сказал старый рулевой, – Заратустра спускается в ад!»

Юстинус Кернер, Листки из Преворста (1831–1839)[75]

Четыре капитана и купец, мистер Белл, сошли на берег острова, где находилась гора Стромболи, чтобы пострелять кроликов. В три часа дня они собрали команду, чтобы подняться на корабль, когда, к своему неописуемому изумлению, они увидели, как два человека быстро летели по воздуху в их сторону. Один был в черном, другой в сером одеянии. Они поспешно пролетели мимо них и к величайшему ужасу наблюдателей опустились в кратер ужасного вулкана Стромболи. В этой паре они узнали двух знакомых лондонцев.

[В этом случае имеет место подлинное, хотя и неосознанное, воспоминание. Подобного рода вещи могут произойти с музыкантом, который слышал в детстве крестьянскую мелодию или популярную песню и внезапно встречает ее как тему в симфонии, которую он сочиняет уже будучи взрослым. Идея или образ вернулись из бессознательного в сознающий разум.]

Похожий случай произошел с Бенуа, которого обвинили в плагиате, поскольку его роман «Атлантида» оказался полным подобием романа Райдера Хаггарда «Она». Но Бенуа категорически отрицал свою вину, утверждая, что никогда не видел книги Хаггарда и даже о ней не слышал. Возможно, это тоже было примером криптомнезии, но существует и вероятность «коллективного воспроизведения», как Леви-Брюль назвал явление распространения общих идей, что характерно для первобытных обществ. Мною этот вопрос будет рассматриваться позднее.

Все, что я рассказал о бессознательном, лишь поверхностный очерк о природе и действии этой сложной составляющей человеческой психики. Необходимо еще указать виды подпорогового материала, из которого спонтанно могут производиться символы наших снов. Подпороговый материал состоит из всего набора нужд, импульсов, намерений; всех восприятий и догадок, всех рациональных и иррациональных мыслей, выводов, индукций, дедукций, посылок; из всего разнообразия чувств. Любое из них или все они вместе могут принимать форму частичного, временного или постоянного бессознательного. Данный материал большей частью становится бессознательным потому, что, как говорится, для него не оказывается места в сознании. Некоторые мысли теряют свою эмоциональную энергию и становятся подпороговыми (т. е. они больше не привлекают сознательного внимания), потому что стали казаться неинтересными и несущественными или потому, что существуют причины, по которым мы желаем убрать их из поля зрения.

[Фактически для нас «забывать» подобным образом нормально и необходимо для того, чтобы освободить место в нашем сознании для новых впечатлений и идей. Если этого не будет происходить, то все, что мы переживаем, будет оставаться выше порога сознания, и наш разум окажется до невозможности переполненным. Это явление так хорошо известно сегодня, что большинство людей, которые хоть что-то знают о психологии, принимают его как само собой разумеющееся.]

Многие люди ошибочно переоценивают роль воли и полагают, что ничто не может произойти в их собственном разуме без их решения и намерения. Но следует четко разграничивать намеренное и ненамеренное содержание сознания. Первое проистекает из личностного Эго; второе же – из источника, который не идентичен Эго, а представляет его «другую сторону», являющуюся своего рода иным субъектом. Наличие такого субъекта ни в коей мере не служит патологическим симптомом. Этот нормальный факт можно наблюдать всегда и везде.

C одним из моих коллег я однажды обсуждал поступок другого врача; этот поступок я назвал «совершенно идиотским». Врач был личным другом моего коллеги и к тому же фанатичным приверженцем некой идеи, сторонником которой был и мой коллега. Оба были убежденными трезвенниками. В ответ на мое критическое высказывание он импульсивно воскликнул: «Разумеется, он осел» – и, чуть помедлив, добавил: «Я имею в виду, он человек высокого интеллекта». Я мягко возразил, что сначала он все же назвал его ослом. Но коллега сердито ответил, что никогда бы так не отозвался о своем друге, к тому же в присутствии противника его идеи. Коллега высоко ценился как ученый, но его правая рука не ведала, что творит левая. Таким людям не следует заниматься психологией, и, как правило, она им и не нравится. Но именно таким образом обычно относятся к голосу «другой стороны»: «Я так не говорил, я не это имел в виду». И в итоге, как говорил Ницше, «память предпочитает уступить».

[Открытие, что бессознательное – это не простой склад прошлого, но что оно полно зародышей будущих психических ситуаций и идей, привело меня к новым подходам в психологии. Вокруг этого положения развернулось множество дискуссий. Но остается фактом то, что помимо воспоминаний из давнего осознанного прошлого, из бессознательного также могут возникать совершенно новые мысли и творческие идеи; мысли и идеи, которые до этого никогда не осознавались. Подобные вещи мы обнаруживаем в каждодневной жизни, когда задачи порой решаются совершенно новыми способами; многие художники, философы и даже ученые обязаны своими лучшими идеями вдохновению, которое внезапно появились из бессознательного. Способность достичь богатого источника такого материала и эффективно перевести его в философию, литературу, музыку или научное открытие – одно из свойств тех, кого называют гениями. Ясные доказательства такого факта мы можем найти в истории самой науки. Например, французский математик Пуанкаре и химик Кекуле обязаны своим важным научным открытием (что признают они сами) внезапным «откровениям» из бессознательного. Так называемый «мистический» опыт французского философа Декарта включил в себя подобное внезапное откровение, во вспышке которого он увидел «порядок всех наук». Английский писатель Роберт Льюис Стивенсон потратил годы в поисках истории, которая иллюстрировала бы его «сильное чувство двойственности человеческого бытия», когда вдруг во сне ему открылся сюжет «Доктора Джекиля и мистера Хайда». Позже я детально опишу, каким образом подобный материал возникает из бессознательного, и исследую формы, в которых это бессознательное выражается. Сейчас же я просто хочу отметить, что способность человеческой психики продуцировать новый материал особенно значительна, когда имеешь дело с символами сна; в своей профессиональной практике я постоянно обнаруживал, что образы и идеи, содержащиеся в снах, не могут быть объяснены лишь в терминах памяти. Они выражают новые мысли, которые еще никогда не достигали порога сознания.]

3. Язык снов

[Обсуждение некоторых подробностей происхождения наших снов диктовалось тем, что это почва, из которой произрастает большинство символов. К сожалению, они трудны для понимания. Как я уже указывал, сон совершенно не похож на историю из жизни сознательного разума. В обыденной ситуации мы думаем над тем, что хотим сказать, выбираем наиболее выразительный способ передачи мысли и пытаемся сделать наш рассказ логически связанным. Например, грамотный человек будет избегать слишком сложных метафор, дабы не создавать путаницы в понимании. Но сны имеют иное строение. Образы, кажущиеся противоречивыми, смешно толпящимися в спящем мозгу, утраченное чувство нормального времени, даже самые обычные вещи во сне могут принять загадочный и угрожающий вид. Может показаться странным, что бессознательное располагает свой материал столь отлично от принятых норм, которые мы, бодрствуя, накладываем на наши мысли. Каждый, кто помедлит минутку, чтобы вспомнить сон, признает эту разницу главной причиной, по которой сны считаются такими трудными для понимания. Они не имеют смысла в терминах состояния бодрствования, и потому мы склонны или не принимать их во внимание, или считать «мутящими воду». Возможно, в этом будет легче разобраться, если вначале мы осознаем, что идеи, с которыми мы имеем дело в нашей, по всей видимости, дисциплинированной жизни, совсем не так ясны, как нам хотелось бы в это верить. Напротив, их смысл (и эмоциональное значение для нас) становится тем менее точным, чем ближе мы их рассматриваем. Причина же кроется в том, что все, что мы слышали или пережили, может становиться подпороговым, т. е. может погружаться в бессознательное. И даже то, что мы удерживаем в сознании и можем воспроизвести их по собственному желанию, приобретает бессознательные оттенки, окрашивающие ту или иную мысль всякий раз, как мы ее воспроизводим. Наше сознательное впечатление быстро усваивает элемент бессознательного смысла, который фактически значим для нас, хотя сознательно мы не признаем существования этого подпорогового смысла или того, что сознательное и бессознательное смешиваются и в результате являют нам окончательный смысл. Конечно, такие психические оттенки различны у разных людей.]

Все, что содержится в сознании, было ранее в подпороговом состоянии или может перейти в него в будущем и формирует тем самым ту часть психики, которую мы называем бессознательным. У всех наших желаний, импульсов, намерений, аффектов, чувственных и интуитивных восприятий, рациональных и иррациональных мыслей, умозаключений и т. д., так же как и у всех категорий чувств, имеются свои подпороговые эквиваленты, которые могут частично, на время или постоянно погружаться в бессознательное. Человек может, например, использовать какое-либо слово или понятие, которое в ином контексте имело бы совершенно другой смысл, в данный момент человеком не осознаваемый, а это может повлечь за собой совершенно неожиданные последствия, вызвав полное непонимание. Даже самое тщательно сформулированное философское или математическое понятие, которое, как нам кажется, не содержит в себе ничего, кроме того, что мы в него вложили, тем не менее несет в себе гораздо больше, чем изначально предполагалось. Это, по меньшей мере, психическое событие, природу которого невозможно установить. Даже простые числа, которыми мы пользуемся при счете, обладают неким дополнительным содержанием. Они одновременно являют собой мифологический элемент (для пифагорейцев числа представлялись священными), но, разумеется, мы этого не учитываем, когда обращаемся к ним в быту.

Каждый из нас воспринимает абстрактные и общие положения индивидуально, в контексте собственного разума. Когда в разговоре я использую такие понятия, как «государство», «деньги», «здоровье» или «общество», я допускаю, что мои слушатели понимают под ними примерно то же, что и я. Но слово «примерно» здесь важно. Ведь понимание значения любого слова одним человеком не обязательно совпадает с пониманием другого, даже если у них одинаковый культурный уровень. Причиной такого колебания (непостоянства смысла) является то, что общее понятие воспринимается в индивидуальном контексте и поэтому понимается и используется индивидуально. И разница в смыслах, естественно, оказывается наиболее значительной для людей с разным социальным, политическим, религиозным или психологическим опытом. Пока понятия выражаются только словами, вариации почти незаметны и не играют практической роли. Однако, когда требуется точное определение или подробное объяснение чего-либо, можно внезапно обнаружить поразительную разницу не только в чисто интеллектуальном понимании термина, но особенно в его эмоциональном тоне и риторической составляющей. Как правило, эти различия подпороговы и потому никогда не осознаются.

[Обычно этими различиями пренебрегают, считая их избыточными нюансами смысла, имеющими мало отношения к практическим повседневным нуждам. Но сам факт их существования показывает, что даже самое практическое содержание сознания окружено полумглой неопределенности. Каждое понятие в нашем сознающем разуме имеет свои психические связи, ассоциации. Так как такие связи могут различаться по степени интенсивности (в соответствии с важностью того или иного понятия для нашей целостной личности или в отношении к другим понятиям, идеям и даже комплексам, с которыми они ассоциируются в нашем бессознательном), то они способны менять «нормальный» характер понятия. Последнее может приобрести совершенно отличный смысл, если сместится ниже уровня сознания. Эти подпороговые составляющие всего с нами происходящего могут играть незначительную роль в нашей повседневной жизни. Но при анализе снов, когда психолог имеет дело с проявлениями бессознательного, они очень существенны, так как являются корнями, хотя и почти незаметными, наших сознательных мыслей. Поэтому обычные предметы и идеи во сне могут приобретать столь мощное психическое значение, что мы можем проснуться в страшной тревоге, хотя, казалось бы, во сне мы не увидели ничего дурного – лишь запертую комнату или пропущенный поезд. Образы, являющиеся в снах, намного более жизненны и живописны, чем соответствующие им в реальности понятия и переживания. Одна из причин этого заключается в том, что во сне понятия могут выражать свое бессознательное значение. В своих результатах сознательных мыслей мы ограничиваем себя пределами рациональных утверждений – утверждений, которые значительно бледнее, так как мы снимаем с них большую часть психических связей.]