Происхождение эволюции. Идея естественного отбора до и после Дарвина

Дарвин родился в графстве Шропшир 12 февраля 1809 г. и был сыном врача Роберта Дарвина (а также внуком другого врача, Эразма Дарвина). Он был пятым из шести детей: у него были три старшие сестры, одна младшая и брат Эразм, который был старше его на четыре года. В 1817 г. умерла их мать, и, хотя две старшие сестры Марианна и Кэролайн смогли взять на себя управление домом (при наличии нескольких слуг), Роберт впал в депрессию и с головой погрузился в работу, пытаясь забыть о потере. К тому времени Чарльз уже ходил в местную дневную школу, а в 1818 г. отец перевел его в школу-пансион в Шрусбери, где уже учился его брат. Перемены в семье очень сблизили братьев. В 1822 г. Эразм уехал из Шрусбери в Кембридж изучать медицину, но лекции ему быстро наскучили, и он стал вести разгульный образ жизни. Когда Чарльзу разрешили навестить брата летом 1823 г., он вкусил все прелести жизни богатого студента, включавшей в себя не только пьянство, но и новомодное увлечение — вдыхание веселящего газа. По возвращении в школу Чарльз забросил учебу, увлекся охотой (особенно на птиц) и в основном бездельничал. По этой причине в 1825 г. Роберт забрал сына из школы и сделал его своим ассистентом при приеме больных. Чарльз ответственно относился к новым обязанностям и проявил явный интерес к медицине, так что впечатленный этим Роберт решил отправить сына в Эдинбургский университет учиться на врача. Эразм, который каким-то чудом сумел окончить трехлетний курс обучения в Кембридже, тоже находился в Эдинбурге на годовой стажировке в больнице, и Роберт надеялся, что старший брат будет приглядывать за Чарльзом. Молодые люди весело проводили время и прилагали минимум усилий к формальной учебе, но уделяли много внимания своим неподдельным научным интересам, в том числе собирая образцы на побережье и вдали от моря.

Эразм снова с большим трудом сумел окончить курс обучения. Но все шансы на то, что Чарльз станет врачом, испарились, когда он посетил две хирургические операции, одна из которых проводилась на ребенке. Обезболивающих в те времена не было, и образ кричащего ребенка остался с ним на всю оставшуюся жизнь. В своей «Автобиографии» он писал:

Я сбежал, не дождавшись окончания. Больше я уже никогда не ходил на операции, и вряд ли нашлась бы приманка столь притягательная, чтобы можно было с ее помощью заставить меня сделать это; то было задолго до благословенных дней хлороформа. В течение очень многих лет эти две операции буквально преследовали меня[11].

Не в силах признаться в своем отношении отцу, после отъезда Эразма в октябре 1826 г. Чарльз вернулся в Эдинбург, чтобы якобы продолжить обучение медицине. Но на самом деле он посещал лекции по естественной истории и геологии, попав под сильное влияние Роберта Гранта, шотландского анатома и специалиста по морской фауне. Наконец, в августе 1827 г. ему пришлось вступить в неизбежный конфликт с отцом и признаться, что он не собирается дальше изучать медицину и становиться врачом. Для непутевого младшего сына из респектабельной семьи, не проявлявшего склонности к военной службе, оставался только один вариант. Было решено, что Чарльз поступит в колледж Христа в Кембридже, будет изучать классические дисциплины и станет приходским священником.

Для интересовавшегося естествознанием молодого человека это было не такой уж плохой перспективой. Многие сельские священники были натуралистами-любителями — их ярким представителем был Гилберт Уайт из Селборна, — и Дарвин вполне мог пойти по их стопам. В Кембридже Дарвин (разумеется, пренебрегая официальными занятиями) увлекся трудами ботаника Джона Генслоу и геолога Адама Седжвика. Ему пришлось отчаянно зубрить запущенные дисциплины в самый последний момент, но в 1831 г. Дарвин успешно окончил колледж. Затем он отправился в геологическую экспедицию по Уэльсу, которую наверняка считал последним глотком свободы перед тем, как начать размеренную жизнь сельского священника. Но именно по возвращении из этой экспедиции он получил письмо от Пикока с известием о предложении Фицроя. Можно представить, с каким энтузиазмом Дарвин ухватился за эту возможность, и несмотря на то, что поначалу ему пришлось уговаривать отца отпустить его в это, по мнению последнего, безрассудное путешествие, в конце концов все было улажено, и 27 декабря 1831 г. Дарвин, которому еще не исполнилось и 23 лет, отплыл от берегов Англии на борту ведомого Фицроем «Бигля». С собой он вез тщательно подобранную библиотеку: на корабле было 245 книг, и среди них — первый том «Основных начал геологии» Лайеля, который ему вручил Фицрой в качестве приветственного подарка. Генслоу советовал Дарвину прочитать эту книгу, но «ни в коем случае не соглашаться с изложенными в ней взглядами»{17}. Однако собственные наблюдения Дарвина вскоре убедили его в том, что взгляды Лайеля были верными.

Доказательства этого он обнаружил уже во время первой стоянки «Бигля» — у острова Сантьягу в архипелаге Зеленого Мыса. Внимание Дарвина привлекла полоса белой породы, которая находилась на высоте 9 метров над уровнем моря и явно состояла из остатков кораллов, раздавленных и спрессованных под тяжестью вышележащих слоев. Но такие породы образуются только под водой. Как Дарвин позже написал в своей «Автобиографии», «некогда поток лавы разлился по дну моря, покрытому мелко искрошенными современными раковинами и кораллами, которые спеклись в твердую белую породу»[12]. Означало ли это, что в прошлом уровень моря был как минимум на 9 метров выше, чем сегодня? Или это остров поднялся? Факты подсказывали находившемуся под влиянием Лайеля Дарвину, что остров действительно поднялся из воды; но, так как признаки катаклизма полностью отсутствовали, это должно было означать, что подъем происходил постепенно на протяжении очень длительного времени.

Пока Фицрой и экипаж «Бигля» месяцами осуществляли трудоемкую топографическую съемку южноамериканского побережья, Дарвин проводил бо́льшую часть времени не на корабле, а на суше, занимаясь ботаническими и геологическими наблюдениями, а также сбором образцов, которые он отправлял Генслоу в Кембридж. Среди первой партии были окаменелые кости ранее неизвестного науке огромного млекопитающего. Эти остатки древнего животного, принадлежавшие, как было установлено впоследствии, гигантскому ленивцу, произвели сенсацию среди коллег Генслоу, и в 1834 г. он продемонстрировал их во время ежегодного собрания Британской ассоциации содействия развитию науки. Таким образом, первую известность в научных кругах Чарльз Дарвин приобрел в качестве геолога и палеонтолога.

Куда бы он ни направился, Дарвин везде находил доказательства подъема геологических слоев. К 1835 г., когда «Бигль» обследовал западное побережье Южной Америки, Дарвин начал задаваться вопросом о том, могли ли даже могучие Анды образоваться таким образом. 20 февраля того же года он сам стал свидетелем подобного подъема. Дарвин находился на берегу во время мощного землетрясения, которое разрушило город Вальдивию и его окрестности, а после обнаружил погибшие колонии свежих мидий, которые лежали примерно на метр выше верхней границы прилива. Именно на столько поднялась суша после этого землетрясения. В результате повторяющихся землетрясений такого рода, происходивших на протяжении достаточно длительного времени, Анды действительно могли подняться до их нынешней высоты. Это также подтвердилось в ходе экспедиций Дарвина в горы. Он обнаружил ископаемые остатки рыб намного выше уровня моря, окаменелые леса выше верхней границы лесной зоны и беспорядочные геологические слои, свидетельствовавшие о воздействии на них некой мощной силы.

Но у этой медали была и обратная сторона. Если Анды поднимаются, то тогда, если Лайель прав, в других местах суша должна опускаться. Еще до того, как «Бигль» пошел на запад через Тихий океан, Дарвин уже знал о существовании коралловых островов, окруженных более или менее кольцеобразными коралловыми рифами, и коралловых атоллов, у которых был только кольцевой риф и не было центрального острова. Кораллы растут только на теплом мелководье в условиях обилия солнечного света. До Дарвина было распространено мнение (с которым соглашался даже Лайель), что рифы возникают вокруг недавно образовавшихся островов, в местах, где вулканы поднимаются из моря. Но Дарвин понял, что все происходит с точностью до наоборот. На самом деле кораллы отмечали края островов, которые постепенно погружаются в море, оставляя на поверхности лишь видимый коралловый барьер. Пересекая Тихий океан, Дарвин лично убедился в том, что обитающие у поверхности молодые кораллы вырастают на останках мертвых кораллов по мере их погружения в воду. Хотя сегодня мы знаем, что это не является результатом опускания всего Тихоокеанского бассейна, предложенная Дарвином версия строения коралловых островов, по сути, остается верной и тоже помогла ему получить признание в качестве геолога.

Генслоу настолько впечатлили эти исследования, что еще до возвращения Дарвина домой он издал некоторые из его писем с описанием научных находок в виде брошюры для ограниченного круга читателей. В ноябре 1835 г. Седжвик зачитал в Геологическом обществе отчет об открытиях Дарвина в Южной Америке, а по прибытии в Англию в октябре 1836 г. Дарвин почти сразу был избран его действительным членом (в Зоологическое общество он вступил только в 1839 г.). 4 января 1837 г. Дарвин выступил в Геологическом обществе с докладом, в котором представил доказательства постепенного подъема Южной Америки со скоростью примерно 2,5 см за столетие, а 17 февраля, спустя несколько дней после своего двадцативосьмилетия, был избран в президиум общества. Карьеру молодого геолога можно было считать состоявшейся.

Дарвин продолжил писать научные труды по геологии и в марте 1838 г. выступил с очередным докладом «О вулканических явлениях и поднятии горных цепей» в Геологическом обществе. Детально изложенные им доказательства того, что Анды действительно поднялись под влиянием тех же процессов, которые можно наблюдать (и ощущать!) в этом регионе и сегодня и которые протекали на протяжении огромного периода времени, спровоцировали бурную дискуссию, которая увенчалась консенсусом в его пользу. Именно после этого события Лайель написал:

Меня весьма поразила та разница в тоне, с которым все обсуждали мои постепенные причины… по сравнению с обсуждением четырехлетней давности, [когда о них отзывались] настолько насмешливо, насколько это позволяли нормы вежливости в моем присутствии{18}.

Во многом благодаря исследованиям в Южной Америке 24 января 1839 г., незадолго до его тридцатилетия, Дарвина избрали членом Королевского общества. Краткое описание этих исследований содержалось в книге «Путешествие на корабле „Бигль“»[13], изданной в мае того же года. Ее главная идея была понятна даже тем, кому не нравились авторские выводы. Один из рецензентов, намереваясь раскритиковать книгу, писал, что если Дарвин прав, то «должно было пройти не меньше миллиона лет» с тех пор, как «море омывало подножие Андских Кордильер». Но этот критик был в меньшинстве. В целом широкое признание научным сообществом концепции градуализма и древнего возраста Земли началось с дарвиновского объяснения того, что он увидел в Южной Америке. За одно только это достижение история науки могла бы увековечить его как выдающегося ученого.

К началу 1840-х гг. Дарвин зарекомендовал себя как авторитетный геолог, женился и поселился со своей растущей семьей в загородном доме возле деревни Даун в графстве Кент, где прожил всю оставшуюся жизнь. Однако он уже обдумывал идею эволюции. Впервые он заинтересовался этой темой, прочитав второй том «Основных начал геологии» Лайеля, который ему доставили в Южную Америку. В этом томе автор подробно изложил идеи Жан-Батиста Ламарка, но с целью не поддержать, а опровергнуть их. Благодаря этому Дарвин ознакомился с одной из версий идеи эволюции как раз в тот момент, когда сам изучал разнообразие живого мира и окаменелости, которые свидетельствовали о вымирании видов и замене их другими видами. Однако он не спешил обнародовать свои новые идеи, зная, что они вызовут бурную реакцию, особенно с учетом того факта, что их автором был геолог, никак пока не зарекомендовавший себя в области биологии.

Но, прежде чем рассказать о том, как геолог превратился в эволюционного биолога, давайте вернемся к истории о даре времени. Известная нам протяженность истории Земли превращает в мгновение ока даже миллион лет и обеспечивает более чем достаточно времени для функционирования механизмов эволюции.

Как раз тогда, когда собранные Лайелем и Дарвином доказательства склоняли геологов согласиться с тем, что история Земли в действительности очень продолжительна, физики начали вставлять им палки в колеса. В XIX в. термодинамика — наука о тепле и движении — развивалась параллельно с усовершенствованием паровых двигателей. Практическое использование паровых двигателей двигало вперед науку — развитие науки помогало совершенствовать паровые двигатели. К середине века выяснилось, что, хотя энергия способна преобразовываться из одной формы в другую (как в паровом двигателе, где тепловая энергия преобразуется в кинетическую энергию и приводит в движение машины), такие процессы не являются эффективными на 100 % и энергия постепенно рассеивается обратно во Вселенную. Этот феномен формально описан тем, что известно как Второе начало термодинамики, а неформально — фразой «вещи изнашиваются». Неисчерпаемых источников энергии не существует. В 1840-х гг. несколько человек осознали, что это также касается Солнца, от которого зависит жизнь на поверхности Земли.

Двумя не признанными в то время первопроходцами в этой области были немецкий врач Юлиус фон Майер (1814–1878) и английский инженер и учитель Джон Уотерстон (он родился в 1811 г. и пропал при загадочных обстоятельствах в 1883 г.). Они оба самостоятельно пытались ответить на вопрос, за счет какого вещества продолжает светить Солнце, и независимо друг от друга предположили, что оно «питается» непрерывным потоком метеоров, падающих на его поверхность, преобразуя гравитационную энергию сначала в кинетическую энергию ускоряющихся метеоров, а затем в тепловую энергию в момент столкновения. Но их работы по большому счету остались незамеченными, так что примерно ту же идею выдвинули другой немец и другой британец, которые развили ее гораздо дальше.

Уильям Томсон (он же лорд Кельвин, 1824–1907) довел гипотезу о падении метеоров до логического завершения и связал ее с судьбой Земли. Если само существование Солнца является конечным, то тогда, как писал Томсон в 1852 г.,

определенное время назад Земля, должно быть, была и через определенное время, должно быть, снова будет непригодной для обитания человека в том виде, в котором он существует в настоящем, если только не были или не будут запущены процессы, невозможные согласно законам, которым подчиняются известные нам явления, протекающие в материальном мире в настоящее время{19}.

Год спустя Томсон узнал о гипотезе Уотерстона о падении метеоров и решил рассчитать, сколько энергии может высвободиться в результате такого процесса и как долго она может поддерживать горение Солнца. Он быстро пришел к выводу, что метеоры не справятся с этой задачей, и обратил внимание на планеты. Он обнаружил, что даже если Солнце поглотит одну за другой все планеты Солнечной системы, то высвободившейся энергии хватит всего на несколько тысяч лет.

Примерно в то же время, в феврале 1854 г., немецкий физик Герман фон Гельмгольц (1821–1894) опубликовал свою первую статью, посвященную проблеме солнечной энергии, в которой выдвинул новую блестящую идею. Он предположил, что вся масса Солнца может обеспечивать гравитационную энергию, используемую для выделения тепла, которое заставляет его сиять. Если вся масса Солнца была рассеяна в виде скопления камней с поперечником больше, чем Солнечная система, и эти камни сближались и сталкивались друг с другом, преобразуя гравитационную энергию в тепло, то в результате образовался бы расплавленный огненный шар. В то время Гельмгольц не подсчитал, сколько тепла могло быть выделено в результате такого процесса, но это сделал Томсон, обнаружив, что выделится столько же энергии, сколько излучает Солнце за 10–20 млн лет. Но зачем одномоментно высвобождать всю эту энергию? Сначала Томсон отверг эту идею, но затем подошел к ней с обратной стороны. Если бы эта энергия каким-то образом могла высвобождаться постепенно, то Солнце могло бы светить на протяжении 10 или 20 млн лет. Прикинув, что умножить эти цифры на десять вполне допустимо, в марте 1862 г. Томсон заявил в статье для журнала Macmillan’s Magazine:

Поэтому в целом представляется весьма вероятным, что Солнце освещало Землю не сто миллионов лет и почти наверняка не пятьсот миллионов лет. Что же касается будущего, то мы можем с той же уверенностью сказать, что обитатели Земли не смогут наслаждаться светом и теплом, необходимыми для жизни, на протяжении еще многих миллионов лет, если только в великой сокровищнице творения для нас не заготовлены ресурсы, о которых мы еще не знаем.

Позже Томсон развил эту идею, придав ей окончательную форму. Если бы Солнце сжималось очень медленно, то оно бы до сих пор выделяло энергию, но понемногу, а не всю сразу. Звезда, подобная Солнцу, действительно может светить на протяжении 10 или 20 млн лет только за счет постепенного сжатия и преобразования гравитационной энергии в тепло. Сегодня астрономы знают, что именно это происходит со звездами в начале их жизни, и этот начальный период получил название «тепловое время», или «время Кельвина — Гельмгольца» (а в Германии — «время Гельмгольца — Кельвина»). Но даже ранней версии этой идеи было достаточно, чтобы у Дарвина возникли серьезные проблемы.

Чтобы продемонстрировать древний возраст Земли, основываясь на аргументах униформизма, Дарвин рассчитал, сколько времени должно было пройти, чтобы эрозия сформировала рельеф региона Уилд на юге Англии, проведя измерения, которые показали, что меловые скалы разрушаются со скоростью примерно 2,5 см за столетие. Это были лишь приблизительные расчеты, и возраст получился завышенным по сравнению с современными оценками, но разница была в пределах разумного. Томсон воспринял эту цифру практически с презрением:

Что же тогда мы должны думать о таких геологических подсчетах как триста миллионов лет, потребовавшихся для «эрозии Уилда»? Является ли более вероятным, что физическое состояние материи Солнца в 1000 раз больше, чем велят законы динамики, отличается от состояния материи в наших лабораториях; или что штормовое море, возможно при помощи узконаправленных приливов неистовой силы, дробит меловые скалы в 1000 раз быстрее, чем один дюйм в столетие, как подсчитал господин Дарвин?

Эта проблема мучила Дарвина всю оставшуюся жизнь и заставила его внести в свою теорию некоторые ненужные (и неразумные) поправки, в детали которых мы не будем вдаваться. Проблема солнечной энергии была в итоге решена уже после смерти Дарвина благодаря открытию радиоактивности, специальной теории относительности Эйнштейна, а также пониманию того, что Солнце черпает энергию из преобразования водорода в гелий в своих недрах; если выразиться точнее, то она была решена именно благодаря тем «процессам», которые были «невозможны согласно законам, которым подчиняются известные нам явления, протекающие в материальном мире» на момент заявлений Томсона. Как оказалось, «в великой сокровищнице творения» действительно были заготовлены «ресурсы, о которых мы еще не знаем», и этих ресурсов достаточно для того, чтобы Солнце продолжало светить более-менее так же, как оно светит сегодня, на протяжении 10 млрд лет, из которых к настоящему времени прошла примерно половина. Почти 5 млрд лет свечения Солнца вполне достаточно, чтобы механизмы эволюции сработали именно так, как это описал Дарвин.

Параллельно с развитием представлений об истинном возрасте Солнца и прочих звезд благодаря открытию радиоактивности физики XX в. научились со все большей точностью определять возраст Земли. Все началось с исследований Эрнеста Резерфорда, который родился в Новой Зеландии в 1871 г., но работал в Канаде вместе с англичанином Фредериком Содди (1877–1956) и обнаружил, что радиоактивные ядра ведут себя весьма характерным образом: за определенное время каждое второе радиоактивное ядро определенного типа в любом образце «распадается», превращаясь в нечто другое, — этот отрезок времени Резерфорд назвал «период полураспада»[14]. Неважно, сколько радиоактивного вещества у вас было изначально, за один период полураспада распадется половина таких радиоактивных ядер; за следующий период полураспада распадется половина оставшихся атомов (четверть от исходного количества), и т. д. Период полураспада свой для каждого типа радиоактивных ядер, и продукты, в которые превращаются ядра, также характерны для каждого такого типа.

Радиоактивный уран распадается, образуя свинец, и американец Бертрам Болтвуд (1870–1927) разработал метод определения возраста образцов горных пород путем измерения в них соотношения концентрации свинца и различных типов (изотопов) урана. Студент Королевского колледжа наук в Лондоне Артур Холмс (1890–1965) применил этот метод для определения возраста норвежских горных пород девонского периода, который составил 370 млн лет. К концу первого десятилетия XX в., менее чем через 30 лет после смерти Дарвина, даже студент в рамках своей курсовой работы имел возможность определить возраст горной породы. На протяжении всей своей последующей карьеры Холмс занимался усовершенствованием этого метода и в итоге установил, что возраст самых древних горных пород (а следовательно, возраст самой Земли) составляет 4,5 млрд лет, что хорошо согласуется с возрастом Солнца, рассчитанным совершенно иными способами. Помимо этого, в 1944 г. он опубликовал учебник под названием «Основные начала физической геологии» (Principles of Physical Geology — это преднамеренная отсылка к Лайелю), который на десятилетия вперед стал стандартным университетским пособием. Одним из залогов его успеха являлась ясность: Холмс писал в письме другу, что для того, «чтобы книгу повсеместно читали в англоязычных странах, нужно представить самого глупого из всех студентов и затем подумать, как бы ты объяснил ему этот предмет»{20}. Нам, возможно, не удалось достичь ясности того же уровня, но хочется надеяться, что мы представили достаточно доказательств и вам, в отличие от Дарвина, не придется беспокоиться о хронологической шкале эволюции, когда мы вернемся к нашей основной теме.

Часть 2. Эволюционное средневековье

Глава 4. От Дарвина к Дарвину

Мы прервали наш рассказ об эволюции идеи эволюции на том моменте, когда умер граф де Бюффон и эстафету перенял дед Чарльза Дарвина Эразм. Эразм Дарвин родился 12 декабря 1731 г. в семье отставного адвоката Роберта Дарвина. Он учился в колледже Святого Иоанна в Кембридже и рано прославился как поэт, но ему было нужно чем-то зарабатывать себе на жизнь. Он продолжил обучение (окончив Эдинбургский университет) и стал работать врачом в деревне неподалеку от Бирмингема. Помимо ведения успешной врачебной практики, Дарвин интересовался наукой и публиковал статьи о паровых машинах и процессе формирования облаков. В возрасте 27 лет он женился на Мэри Ховард, и у них родилось пятеро детей. Двое из них, Элизабет и Уильям, умерли в младенчестве; Чарльз, Эразм и Роберт дожили до совершеннолетия (которое Чарльз пережил ненадолго: будучи студентом-медиком в Эдинбурге, он порезал палец во время препарирования трупа и умер от заражения крови в 20 лет). В итоге из всех них женился только родившийся в 1766 г. Роберт, который тоже стал врачом и отцом «нашего» Чарльза Дарвина.

Роберт был самым младшим ребенком в семье, и ему было всего четыре года, когда в 1770 г. умерла его мать. Семнадцатилетняя девушка Мэри Паркер переехала жить в их дом, чтобы заботиться о мальчике, но этим все не ограничилось. Она родила от Эразма двух дочерей, которых он открыто признал и оставил жить у себя даже после того, как Мэри съехала и вышла замуж. В 1781 г. пятидесятилетний Эразм женился на вдове Элизабет Поул и стал отцом еще семерых детей, шестеро из которых дожили до взрослого возраста[15].

Если вы думаете, что насыщенная личная жизнь и процветающая медицинская практика практически не оставляли Эразму Дарвину времени на прочую деятельность, вы ошибаетесь. В 1761 г. он стал членом Королевского общества и был знаком со многими выдающимися учеными, в том числе с Джеймсом Уаттом, Бенджамином Франклином и Джозефом Пристли. Летом 1774 г. к нему в гости приехал Геттон, который жил в его доме, занимаясь геологическими исследованиями близлежащей местности. Эразм стал одним из первых восхищенных читателей его «Теории Земли» в 1788 г., а также одним из первых, кто принял новую кислородную теорию горения; он был основателем Лунного общества — группы ученых, которые собирались раз в месяц в ближайшее к полнолунию воскресенье, когда поздним вечером было достаточно светло, чтобы безопасно добираться до дома верхом. Также он переводил на английский язык труды Линнея. Эразм умело инвестировал в новые разработки в сфере строительства каналов и железообрабатывающей промышленности и был близким другом Джозайи Уэджвуда, основателя знаменитой мануфактуры по производству керамики. В 1796 г. его сын Роберт женился на дочери Уэджвуда Сюзанне, которая за год до этого унаследовала после смерти отца состояние в 25 000 фунтов, что по нынешним меркам равняется нескольким миллионам. Помимо прочего, это означало, что их сыну, Чарльзу Дарвину, в отличие от его деда, никогда не придется беспокоиться о том, как заработать себе на жизнь.

Несмотря на то что он уже являлся очень уважаемым ученым, в возрасте 58 лет Эразм прославился за пределами научных кругов, сначала благодаря публикации в 1789 г. книги под названием «Любовь растений» (The Loves of the Plants). Она была задумана как способ популяризовать труды Линнея в стихотворной форме, и автор в полной мере воспользовался предоставленными Линнеем возможностями применять сексуальные аллюзии и намеки. По меркам конца XVIII в. это были очень откровенные стихи, и у книги было множество восторженных поклонников, среди которых, по словам Десмонда Кинг-Хеле, были поэты Шелли, Китс и Вордсворт; Кольридж определенно встречался с Эразмом в 1796 г. После успеха «Любви растений» в 1792 г. вышла поэма «Экономика растительного царства» (The Economy of Vegetation), а затем и сборник «Ботанический сад» (The Botanic Garden), в который вошли оба сочинения. Сборник состоял из 2440 стихотворных строк, дополненных примечаниями объемом в 80 000 слов, которые сами по себе могли стать полноценной книгой о мире природы.

Все было готово к появлению величайшего труда Эразма Дарвина — прозаической книги «Зоономия, или Законы органической жизни» (Zoonomia, or the Laws of Organic Life). Первый том объемом около 200 000 слов вышел в 1794 г., за ним в 1796 г. последовал второй — объемом 300 000 слов. Хотя основная часть книги была посвящена другим, в основном медицинским темам, в одной из 40 глав первого тома, которой было отведено всего 55 страниц, Эразм Дарвин подробно изложил свои идеи об эволюции, о которых он поверхностно упоминал в поэмах.

Это было опасное время для провозглашения революционных идей, даже в науке. В 1793 г. французского короля казнили на гильотине, и Великобритания находилась в состоянии войны с Францией. Любая угроза сложившемуся порядку вызывала как минимум подозрение, а часто и больше чем подозрение. В 1790 г. дом Джозефа Пристли, активного сторонника либеральных реформ и передового химика, разрушила толпа бунтовщиков, скандировавших лозунг: «Церковь и король навсегда»; Пристли с женой удалось бежать, и впоследствии они уехали в Америку. Идея эволюции воспринималась как откровенно антицерковная, и ее открытая поддержка могла стоить человеку репутации. Но в 1794 г. Эразму Дарвину исполнилось 63 года, и он, вероятно, считал, что уже слишком стар, чтобы беспокоиться о своей репутации, даже если его и тревожила судьба Пристли. Он явно не выбирал выражений (бесспорно, под влиянием Геттона), когда задавал вот такой вопрос:

Если с начала существования Земли прошел огромный отрезок времени, возможно миллионы веков до начала истории человечества, то будет ли излишне дерзким представить, что все теплокровные животные произошли от одной живой частицы, которую ВЕЛИКАЯ ПЕРВОПРИЧИНА наделила животной сутью, способностью обретать новые части, наделенные новыми умениями, направляемую возбуждениями, ощущениями, желаниями и отношениями; и посему обладающей способностью продолжать совершенствоваться посредством характерной для себя деятельности и передавать эти улучшения сквозь поколения своим потомкам, и так без конца?

Но, хотя, скорее всего, он такого не ожидал, эта глава об эволюции с простым названием «Зарождение» осталась незамеченной и не вызвала никакой немедленной реакции со стороны критиков или кого-либо еще. Она так удачно затерялась среди сотен страниц, посвященных вопросам медицины, что, насколько это удалось установить, даже Чарльз Дарвин, внук Эразма, прочел ее только после публикации своей теории эволюции. Однако через пару лет нападки на «Зоономию» и ее автора все-таки воспоследовали. В политических карикатурах Эразма Дарвина даже изображали в образе сторонника революции. Возникла вполне реальная, по крайней мере по его мнению, опасность, что он может оказаться в тюрьме — в 1799 г. его издатель Джозеф Джонсон провел в заключении полгода за то, что являлся «злонамеренным бунтарем с дурными наклонностями, крайне нелояльным по отношению к нашему… повелителю Государю Королю». Но Джонсон на самом деле соответствовал всем этим характеристикам и действительно издавал крамольные книги. «Зоономия» Дарвина была, пожалуй, самой безобидной из всех них, и ее автор никогда всерьез не рисковал оказаться за решеткой.

Предвосхищая работу внука, Эразм в своей книге писал, что осуществляемая людьми селекция привела к появлению новых разновидностей животных и растений, и отмечал, как потомство наследует признаки своих родителей, приводя в пример «породу кошек с дополнительным когтем на каждой лапе». Он даже отмечал, что

некоторые птицы, такие как попугаи, приобрели более прочные клювы, чтобы раскалывать орехи. Другие, такие как воробьи, приобрели клювы, приспособленные для дробления твердых семян. Третьи — для более мягких семян.

Но он не понимал, как виды приобретали характеристики, за счет которых они заняли свои ниши в иерархии жизни. Он предположил, что изменения в телах животных и растений возникали в результате прилагаемых ими усилий получить то, что им нужно, и приобретаемые таким образом характеристики должны были передаваться следующим поколениям. Таким образом, у птицы, которой нужно раскалывать твердые орехи, разовьется более мощный клюв — подобно тому как тяжеловес наращивает мышцы. Птенец этой птицы родится уже с чуть более мощным клювом, чем у его родителей, а дальнейшие «усилия» приведут к тому, что у каждого последующего поколения клювы будут становиться все крепче и крепче. Но один абзац особо примечателен для современного читателя. Обсуждая роль самцов у некоторых видов птиц, Эразм писал:

Самцы птиц, которые не приносят пищу своим птенцам и потому не образуют пар, вооружены шпорами, предназначенными для борьбы за исключительное обладание самками, как мы видим у петухов и перепелов. Очевидно, что это оружие не предназначено для защиты от врагов, потому что самки этих видов не имеют ничего подобного. Конечное предназначение такого состязания между самцами состоит, видимо, в том, что потомство самого сильного и активного животного должно стать самым многочисленным, чтобы затем претерпевать дальнейшие улучшения.

Это потрясающе близко к идее эволюции путем естественного отбора!

В последней книге Эразма Дарвина «Храм природы» (The Temple of Nature), изданной в 1803 г., в стихах рассказывалась история эволюции жизни от первоначальной «живой частицы» до нынешнего разнообразия[16]. Вот пара отрывков:

Земная жизнь в безбрежном лоне вод

Среди пещер жемчужных океана

Возникла, получила свой исход,

Росла и стала развиваться рано;

Сперва в мельчайших формах все росло,

Невидимых и в толстое стекло,

Которые, киша, скрывались в иле

Иль водяную массу бороздили;

Но поколенья множились, цвели,

Усилились и члены обрели;

Восстал растений мир, и средь обилья

Разнообразной жизни в ход пошли

Животных ноги, плавники и крылья.

и,

Все счастье царств почивших оживает

Без убыли иль даже прибывает…

Из плоти формы новые слагает,

И жизни новой утро возжигает[17].

И вновь примечания к ней, в которых описывалось, как жизнь вышла из моря на берег после поднятия суши в результате вулканической активности, были достойны отдельной книги:

После того как острова или континенты поднялись над первозданным океаном, сонмы простейших животных пытались искать себе пропитание на краях или берегах новой суши и могли таким образом постепенно стать земноводными, как нынешняя лягушка, которая превращается из водоплавающего животного в земноводное… Организмы, расположившиеся на суше и окруженные сухим воздухом, могли постепенно приобретать новые способности, поддерживающие их существование; и после бесчисленных последовательных воспроизведений на протяжении тысяч или даже миллионов веков в конце концов могло появиться множество растительных и животных видов, населяющих Землю.

Но за год до выхода книги Дарвин умер в возрасте 70 лет и уже не мог продвигать свои идеи или подвергнуться нападкам за свои взгляды. Отзывы были в основном враждебными. Сэмюэл Тейлор Кольридж писал Уильяму Вордсворту, что ему противна сама мысль о том, что «человек произошел от орангутанга», и что это «противоречит всей истории, всей религии, нет, любой вероятности»{21}. Журнал Edinburgh Review заключал: «Если его славе суждено пережить переменчивую современную моду, то только лишь благодаря его поэтическим заслугам; у его научных грез, вероятно, нет иного шанса быть спасенными от забвения, кроме как в сочетании с его бессмертными стихами».

Эстафету принял француз с пышным именем Жан-Батист Пьер Антуан де Моне, шевалье де Ламарк, который более полно развил похожие идеи, известные под общим названием «ламаркизм». Историки не могут сойтись во мнении, знал ли Ламарк о рассуждениях Эразма Дарвина или пришел к этим выводам самостоятельно (доказательств ни тому, ни другому нет), но он, несомненно, усовершенствовал эти идеи и разработал первое целостное и вполне научное объяснение тому, как нынешнее разнообразие жизни произошло от более ранних форм. Он заслуживает, чтобы эта теория носила его имя, но совершенно не заслуживает тех насмешек, которым иногда подвергают его идеи те, кто не понимают, насколько прогрессивными они были для начала XIX в.

Несмотря на пышный титул (французский шевалье — эквивалент английского рыцаря), Ламарк не родился богачом. Он появился на свет в местечке Базантен в Пикардии 1 августа 1744 г., был одиннадцатым ребенком в семье обедневшего мелкого аристократа и всегда знал, что ему придется пробиваться в жизни самостоятельно. Трое его старших братьев выбрали военную карьеру, а самый старший из них погиб в бою; молодой Жан-Батист хотел пойти по их стопам, но отец настоял, чтобы он поступил в иезуитский колледж в Амьене. После смерти отца в 1760 г. Ламарк бросил учебу и записался в действующую армию, которая участвовала в Померанской войне против Пруссии (одной из кампаний Семилетней войны). Семнадцатилетний доброволец так отличился в боях, что ему присвоили офицерский чин, но, празднуя с товарищами свое повышение, он повредил себе шею, так что был вынужден отправиться в Париж на операцию и восстанавливался после нее целый год. Он получал пенсию в размере всего 400 франков в год и остался на четыре года в Париже, где он работал в банке и одновременно изучал медицину, но бросил ее и переключился на ботанику, которой обучался под руководством авторитетного натуралиста Бернара де Жюссье. Спустя десять лет, в 1778 г., Ламарк выпустил большой трехтомный труд «Французская флора» (Flore française), благодаря которому получил признание в научных кругах и через год при поддержке графа де Бюффона был избран членом Французской академии наук. В 34 года он женился на Мари-Анне Розали Делапор, которая родила ему шестерых детей и умерла в 1792 г. (впоследствии он женился еще дважды, но все его жены умерли раньше него). В 1781 г. Ламарка назначили королевским ботаником, и в последующие годы он много путешествовал, собирая образцы редких растений и минералов.

В 1788 г. Ламарк был назначен хранителем гербария в Королевском ботаническом саду, но ему удалось остаться в стороне от Французской революции и сберечь свое учреждение — именно по мудрому предложению Ламарка в 1790 г. Королевский сад был переименован в Сад растений. В 1793 г. он стал преподавать науку, которая сегодня называется зоологией беспозвоночных (именно Ламарк ввел термин «беспозвоночные»), в Национальном музее естественной истории в Париже. Поначалу Ламарк считал, что виды не меняются, но изучение моллюсков заставило его пересмотреть свое мнение. Впервые он обнародовал раннюю версию своих идей об эволюции во время лекции 11 мая 1800 г., в возрасте 56 лет, а в 1802 г. издал книгу «Гидрогеология» (Hydrogéologie), в которой подробно изложил свою версию геологии Земли. Согласно его модели, Земля является вечной, но постоянно меняется, хотя меняется таким образом, что всегда выглядит примерно одинаково[18]. Ламарк утверждал, что океанические течения движутся с востока на запад, вымывая материал западных оконечностей континентов, и он накапливается на восточных оконечностях континентов по другую сторону океана, в результате чего континенты постепенно перемещаются по земному шару. Plus ça change, plus c’est le même chose — чем больше все меняется, тем больше остается тем же. Это был доведенный до крайности униформизм — абсолютно ошибочный, но книга вошла в историю науки тем, что в ней был впервые использован термин «биология» в его современном смысле, хотя приоритет Ламарка в этом вопросе до сих пор оспаривается многими учеными.

Что более важно — в том же году Ламарк издал еще одну книгу, «Исследования организации живых тел» (Recherches sur l’organisation des Corps Vivants), в которой изложил свою теорию эволюции более полно, чем в лекции 1800 г. По сути, она являлась сопроводительным томом к «Гидрогеологии», причем не только по времени публикации. Ламарк утверждал, что, поскольку Земля постоянно меняется, живые существа тоже постоянно меняются, чтобы приспосабливаться к разным условиям окружающей среды. Он писал:

Повадки животного, его образ жизни и обстоятельства, в которых существовали его отдельные предки, со временем определили форму его тела, число и положение его органов и в итоге — способности, которыми оно наделено.

Идеи Ламарка подверглись нападкам и насмешкам со стороны заслуженных ученых, в частности Жоржа Кювье, профессора из Сада растений, однако приобрели небольшое число последователей среди более молодых коллег. Он продолжил читать лекции, но в 1804 г. ему исполнилось 60, и он в основном избегал участия в публичных конфликтах, предпочитая работать над следующей книгой «Философия зоологии» (Philosophie zoologique, 1809), в которой он подробно изложил свои идеи об эволюции. К тому времени его здоровье ухудшилось, и он начал терять зрение. Несмотря на это, он смог написать грандиозный семитомный труд «Естественная история беспозвоночных» (Histoire naturelle des animal sans vertèbres), который увидел свет с 1815 по 1822 г. В 1818 г. Ламарк ослеп и оказался на попечении своих детей, которые сами с трудом сводили концы с концами. Когда в 1829 г. Ламарк умер, им пришлось занять деньги на его похороны у Академии наук. Но к тому времени его эволюционные идеи уже начали жить собственной жизнью.

Перемены во взглядах Ламарка относительно неизменности видов, видимо, были связаны с его исследованиями просто устроенных существ, например моллюсков. У этих так называемых низших форм жизни не было специализированных органов, и Ламарку показалось, что они достаточно просты, чтобы зарождаться спонтанно в результате воздействия электричества, которое в 1790-х гг. и в начале XIX в. все еще являлось таинственным и малоизученным явлением. Идею о том, что электричество может порождать «силу жизни», всерьез принимали и ученые, и писатели, например автор романа «Франкенштейн» (Frankenstein, 1818) Мэри Шелли. Но Ламарк считал, что необходимо описать какой-нибудь другой способ появления сложных организмов, которые не могли появиться спонтанно, и поэтому ему требовался некий механизм развития сложного из простого. Предложенный им процесс был скорее мистическим, чем научным. В «Естественной истории беспозвоночных» он писал:

Быстро движущиеся жидкости пробьют каналы в нежных тканях. Вскоре их течение начнет меняться, что приведет к появлению определенных органов. Сами жидкости, теперь более сложные, станут еще сложнее, порождая большее разнообразие секреций и субстанций, образующих органы.

Развитие сложного из простого он описал еще в майской лекции 1800 г., хотя тогда Ламарк зачем-то перевернул этот аргумент с ног на голову, заявив, что беспозвоночные

демонстрируют нам намного нагляднее, чем другие организмы, ту поразительную деградацию в организации и прогрессирующее уменьшение количества способностей у животных, которые должны представлять большой интерес для философа-натуралиста. В конце концов, они постепенно подводят нас к окончательной стадии анимализации, то есть к наиболее несовершенным животным, к наиболее просто устроенным, которые едва могут считаться животными. Возможно, они те, с которых началась природа, а всех остальных она породила за счет длительного времени и благоприятствующих обстоятельств{22}.

Последнее предложение говорит нам о том, что Ламарк полагал: простейшие существа возникли спонтанно, а затем развились в более сложные формы жизни посредством эволюции. Упоминание «длительного времени» тоже примечательно. Но это отличается от представлений Эразма Дарвина о механизме эволюции. Ламарк не признавал, что виды вымирали, а только то, что формы жизни, обнаруживаемые в окаменелостях, но не живущие сегодня, превратились в формы, которые существуют по сей день. Он также не верил, что вся жизнь произошла от одного общего предка, от «частицы», о которой говорил Дарвин. Ламарк считал, что новые организмы зарождаются спонтанно и непрерывно, даже сегодня, и со временем развиваются во все более сложные формы. Это, конечно, аргумент в пользу того, что Ламарк не был знаком с работами Эразма Дарвина, хотя бы потому, что он не пытался опровергнуть его идеи.

На самом деле теория Ламарка состояла из двух частей, причем та часть, которую сегодня обычно называют ламаркизмом, была второстепенной. Первостепенным был постулированный им в качестве закона природы принцип, который побуждал, или вынуждал, более простые организмы становиться более сложными — как бы стремиться к совершенству. Как именно это происходило, было второстепенным. Это, по сути, был тот же процесс, который описал Эразм Дарвин: приобретенные в течение жизни характеристики организма передаются следующим поколениям. Но Ламарк также предположил, что органы, которыми организм не пользовался, уменьшались или деградировали, в итоге исчезая. В «Философии зоологии» он писал: «Недостаточное использование органа… постепенно ослабляет этот орган и оканчивается его полным исчезновением». В качестве примера он приводил потерю зрения у кротов.

Представления Ламарка об эволюции лучше всего суммированы в четырех «законах», описанных им в первом томе «Естественной истории беспозвоночных», вышедшем в 1815 г.:

Первый закон. Жизнь своими собственными силами непрерывно стремится увеличивать объем всякого наделенного ею тела и расширять размеры его частей до предела, ею самой установленного.

Второй закон. Образование нового органа в теле животного является результатом новой появившейся потребности, которая продолжает оставаться ощутимой, а также нового движения, порождаемого и поддерживаемого этой потребностью.

Третий закон. Развитие органов и сила их действия всегда соответствуют употреблению этих органов.

Четвертый закон. Все, что было приобретено, запечатлено или изменено в организации индивидуумов в течение их жизни, сохраняется путем воспроизведения и передается новым индивидуумам, которые происходят от индивидуумов, испытавших эти изменения[19].

Четвертый закон и представляет собой то, что в итоге стало называться ламаркизмом. Хотя, возможно, самой дерзкой мыслью Ламарка, которая встала поперек горла многим его современникам и вынудила Чарльза Лайеля отвергнуть его учение, была идея включить человечество в эволюционный процесс. Какими бы сомнительными ни были некоторые нюансы его теории, Ламарк был действительно глубоким мыслителем, который внес значительный вклад в развитие представлений об эволюции, а его определение вида трудно превзойти:

Полезно обозначить словом «вид» всякую группу сходных особей, которые сохраняются из поколения в поколение в неизменном состоянии до тех пор, пока условия их существования не изменятся настолько, чтобы вызвать изменения их привычек, признаков и форм.

Имя Ламарка часто упоминается наряду с именем Этьена Жоффруа Сент-Илера (1772–1844), которого обычно называют просто Сент-Илером. Но это в основном потому, что они оба работали в Саду растений, а вовсе не из-за сходства их идей. Сент-Илер считал, что новые формы жизни могли возникать в результате внезапных изменений при смене поколений, как, например, в случае, когда самая первая птица вылупилась из яйца рептилии. Как демонстрирует этот пример, ученый полагал, что такие скачкообразные изменения (их иногда называют «сальтации», от латинского saltum — «скачок», «прыжок») происходили в эмбрионе и, кроме того, что они были вызваны изменениями окружающей среды. В своей статье 1833 г. Сент-Илер писал, что такие — благоприятные или деструктивные — изменения

…наследуются и влияют на все устройство животного, поскольку если эти изменения приводят к вредоносным последствиям, то животные, которые им подверглись, погибают и замещаются другими, обладающими немного другой формой, измененной, чтобы быть лучше приспособленной к новой окружающей среде.

Таких экстремальных мутантов, как мы назвали бы их сегодня, Сент-Илер называл «перспективными монстрами». В природе, по его представлениям, разнообразные сальтации происходят в расчете на то, что одна или несколько из них позволят лучше приспособиться к определенным условиям окружающей среды. Идея, что наиболее приспособленные из таких монстров выживают, а другие погибают, поразительно близка к концепции естественного отбора, но основана на предположении, что изменения происходят в эмбрионе в результате воздействия атмосферы на легкие родителя. Нет никаких промежуточных форм, и этот процесс протекает быстро (мгновенно, при смене поколений), а не постепенно, даже если присутствует элемент отбора.

Но по крайней мере Сент-Илер считал, что эволюция происходит. Другой парижский коллега Ламарка был ярым противником этих идей, хотя его собственные палеонтологические исследования выявили факт вымирания видов, который сегодня считается доказательством эволюции.

Жорж Кювье родился в городе Монбельяре 23 августа 1769 г. При крещении он получил имя Жан Леопольд Николя Фредерик, но его старший брат Жорж умер в возрасте четырех лет незадолго до его рождения, и маленького Жана всегда называли именем брата. В те времена город относился к герцогству Вюртемберг, входившему в состав Священной Римской империи, но в 1793 г. стал частью Франции. Забавно, что, хотя в итоге они оказались непримиримыми оппонентами, оба — и Ламарк, и Кювье — были правы только наполовину. Ламарк признавал реальность эволюции, но не верил в массовые вымирания. Кювье признавал вымирания, но не верил в эволюцию.

Кювье, чей отец был офицером швейцарской гвардии, заинтересовался естественной историей, когда ему было около десяти лет, а в двенадцать перечитал все тома «Естественной истории» Бюффона из библиотеки своего дяди. Он учился в местной гимназии и затем, благодаря рождению в герцогстве Вюртемберг, в возрасте пятнадцати лет поступил в новую Каролинскую академию в Штутгарте, где был отличником. Не имея источников дохода и влиятельных связей, в 1788 г. Кювье стал личным учителем Ахилла д’Эриси, сына маркиза д’Эриси, в его доме в Кане. Там он мог посещать городской ботанический сад и университетскую библиотеку. Еще одним из преимуществ Нормандии было то, что в первые годы Французской революции она была тихой заводью, но в 1791 г. революционный пожар добрался и туда, и маркиз перевез свою семью вместе с учителем сына в относительно безопасный летний дом в Фикенвилле. Анри Тессье, известный врач и специалист в области сельского хозяйства, бежал в Нормандию под вымышленным именем, спасаясь от революционного террора. Когда Тессье читал лекцию о сельском хозяйстве в городке Вальмоне, Кювье узнал ученого и познакомился с ним. Вскоре они подружились, и Тессье, впечатленный способностями Кювье, написал своему коллеге: «Я нашел жемчужину в куче нормандского навоза».

При якобинцах Кювье служил на административной должности в местной коммуне. Когда террор пошел на спад, о Кювье упомянули в письме парижскому сообществу натуралистов, и он вступил с ними в переписку. В 1795 г., когда на смену якобинцам пришла Директория и обстановка в стране стала достаточно спокойной, Кювье вместе с Ахиллом д’Эриси, которому уже почти исполнилось 18, посетил Париж. Цель визита Ахилла неизвестна, но Кювье смог лично познакомиться со своими парижскими друзьями по переписке, получил приглашение стать ассистентом в Музее естественной истории, в состав которого входил и Сад растений, и приступил к работе незадолго до того, как ему исполнилось 26.

Не прошло и года, как Кювье провел свое первое важное исследование, которое задало направление его карьере. Он изучил скелеты африканских и индийских слонов и сравнил их друг с другом и с ископаемыми остатками мамонтов, а также существа, которое в то время называлось «животное из Огайо» и которое Кювье впоследствии окрестил «мастодонтом». В прочитанной им в 1796 г. лекции, опубликованной позже в виде статьи, Кювье представил доказательства, что африканские и индийские слоны принадлежат к разным видам и оба этих вида отличаются от мамонта, из чего следовало, что у мамонта нет живущих потомков, то есть этот вид вымер. Животное из Огайо отличалось от всех них и являлось еще одним примером вымершего вида. Именно благодаря этому исследованию Кювье факт вымирания был доказан раз и навсегда.

Он сделал еще один важный вклад в науку, тесно связанный с его анализом живых и ископаемых существ, объяснив, что все части тела животного взаимозависимы и обусловлены его образом жизни. Идею «корреляции частей тела» он описал в статье, опубликованной в 1798 г.:

Если зубы животного такие, какими они должны быть, чтобы оно могло питаться мясом, то мы без дальнейшего изучения можем быть уверены, что вся система его пищеварительных органов пригодна для этого вида пищи и что весь его скелет и опорно-двигательные органы и даже органы чувств устроены таким образом, чтобы оно могло ловко преследовать и ловить добычу. Дело в том, что эти условия необходимы для существования животного; если бы это было не так, то оно не смогло бы прокормиться{23}.

Это был, конечно же, бесценный вывод, который помог Кювье и другим ученым реконструировать окаменелости по отдельным фрагментам. В той же статье он писал (немного преувеличивая):

Сравнительная анатомия достигла такой степени совершенства, что, осмотрев одну кость, зачастую можно определить класс, а иногда даже род животного, которому она принадлежала, тем более если это кость черепа или конечности… вплоть до того, что можно определить всю форму по любой кости.

Исследования Кювье в области сравнительной анатомии также вынудили его переосмыслить структуру взаимоотношений в животном мире. Он понял, что невозможно представить всю жизнь на Земле в виде единой «цепи бытия» или «лестницы жизни» с «примитивными» формами внизу и людьми на самом верху. Он разделил животных на четыре основные группы: позвоночные, мягкотелые, членистые и лучистые, — каждая из которых обладала своей особой анатомией. Эта классификация больше не используется, но тот факт, что Кювье разделил животный мир по такой схеме, стал важной вехой в развитии биологической мысли, проложив путь аналогии с разветвленным деревом или кустом жизни, которую использовал Чарльз Дарвин.

Но, несмотря на все эти удачные выводы, Кювье зашел в тупик. Он видел, насколько идеально каждая часть тела животного приспособлена к его образу жизни, и пришел к заключению, что виды не могут меняться, так как любое изменение, даже в самой незначительной части тела животного, пагубно отразится на его жизнеспособности.

Кювье был настолько авторитетной фигурой во французской науке, что его неприятие эволюции затмило работы Ламарка и Сент-Илера. Он стал профессором в Саду растений, иностранным членом многих научных обществ, включая Королевское общество, занимал важные государственные посты (как при Наполеоне, так и после реставрации династии Бурбонов), был награжден орденом Почетного легиона и в итоге получил титул барона. С 1810 г. и до конца своей жизни он, пожалуй, являлся самым влиятельным биологом в мире. Когда Кювье говорил, научное сообщество, особенно во Франции, к нему прислушивалось.

Кювье был катастрофистом. Еще в 1796 г. в статье, посвященной слонам, он писал:

Все эти факты, согласованные между собой и не опровергнутые никакими исследованиями, на мой взгляд, доказывают существование мира, предшествовавшего нашему, который был уничтожен некой катастрофой.

С годами он находил все больше свидетельств вымираний и решил, что в прошлом должна была произойти череда катастроф; основываясь на данных исследований ограниченного числа доступных ему ископаемых остатков, он пришел к выводу, что новые виды появлялись полностью сформированными немедленно после каждой катастрофы и оставались неизменными до тех пор, пока не исчезали во время следующего периода вымирания. Но это не обязательно означало, что после каждого вымирания происходил новый акт творения. Кювье утверждал, что локальные катастрофы могли стирать с лица земли формы жизни в каком-нибудь одном регионе мира, который затем заселялся другими (но не обязательно новыми) видами, мигрировавшими из других областей. Эти идеи были подробно изложены во введении (под названием «Предварительный дискурс») к сборнику его научных работ, вышедшему в 1812 г.; «Дискурс» перепечатывали и переводили на многие языки, обычно пиратским способом, и он пользовался большим спросом. Сам Кювье издал его обновленный вариант в 1826 г. под названием «Рассуждение о революциях на поверхности земного шара» (Discours sur les révolutions de la surface du globe).

На протяжении всей жизни Кювье не переставая спорил об идее эволюции как с Ламарком, так и с Сент-Илером. Но его прощальный выстрел прозвучал посмертно, а точнее, посмертно как для Ламарка, так и для Кювье. Когда в середине декабря 1829 г. умер Ламарк, уже шестидесятилетнего корифея Кювье попросили написать некролог для Академии наук. Но произошла заминка из-за политических событий (в 1830 г. в Париже происходили волнения в ответ на попытку Карла X не допустить движения к демократии) и ожесточенных дебатов между Кювье и Сент-Илером о достоинствах «теории трансформации», которые Кювье выиграл. Он советовал молодым натуралистам, и многие прислушались к его совету, ограничиться описанием природы и не растрачивать время и силы на попытки разработать теории, которые бы объясняли, как природа устроена. Когда Кювье наконец приступил к написанию некролога, у него уже не было желания проявлять великодушие, и он смешал репутацию Ламарка с грязью. В начале 1832 г. Кювье передал текст в Академию наук, а в мае умер во время эпидемии холеры. Некролог был опубликован после его смерти, и, хотя он назывался «Посмертная хвалебная речь о господине де Ламарке», в нем были обобщены взгляды Ламарка на эволюцию и было сказано, что он

…опирался на два произвольных предположения: первое — что структуру зародыша определяют родительские флюиды; второе — что усилия и стремления могут порождать органы. Воздвигнутая на таких основаниях система может позабавить воображение поэта; метафизик может вывести из нее совершенно новую череду систем; но она не выдержит и мгновения проверки со стороны того, кому доводилось препарировать внутренний орган или даже перо.

В этом Кювье был прав, но вместе с ошибочными идеями Ламарка он отверг и факт эволюции. Благодаря весомости научной репутации Кювье, это утверждение затормозило развитие эволюционной мысли во Франции как раз в тот момент, когда она набирала обороты по другую сторону Ла-Манша.

Идея эволюции приживалась там медленно из-за противодействия со стороны консервативного истеблишмента, в том числе церкви; но уже в 1819 г. английский хирург Уильям Лоуренс опубликовал свои эволюционные идеи, которые заметно усовершенствовали теорию Ламарка. Лоуренс родился в 1783 г. и прожил достаточно долго (он умер в 1867 г.), чтобы стать свидетелем публикации великих работ Дарвина. К 1819 г., когда вышел труд, который считается его шедевром, Лоуренс сам уже являлся столпом научного истеблишмента. В 1813 г. его избрали членом Королевского общества, а в 1815 г. он стал профессором анатомии и хирургии Королевского хирургического колледжа. Он был знаком с поэтом Перси Биши Шелли и его женой Мэри, которые являлись его пациентами. Лоуренс был ярым противником витализма (идеи существования особой жизненной силы), и его взгляды, по всей видимости, повлияли на Мэри Шелли, когда она писала свой роман «Франкенштейн».

Материалистические взгляды Лоуренса на природу жизни, в том числе человеческой, были изложены в книге «Лекции по физиологии, зоологии и естественной истории человека» (Lectures on physiology, zoology, and the natural history of man), изданной в 1819 г., когда ему было уже 36 лет и он приближался к пику своей карьеры[20]. Тот факт, что эту книгу обычно называют «Естественная история человека» или просто «Лекции о человеке», указывает на ее основную тему. Лоуренс был знаком с работами Ламарка, но отвергал предложенный им механизм эволюции. Вместо этого он сумел определить два ключевых аспекта этого процесса. Во-первых, «потомство наследует только врожденные качества [своих родителей], а не любые приобретенные ими качества»; во-вторых, различия между разновидностями и видами (он называл их расами) могут быть объяснены только «периодическим появлением потомства с признаками, отличными от признаков родителей, в качестве наследственной разновидности, и распространением таких разновидностей в последующих поколениях». В модели Лоуренса недоставало объяснения механизма, при помощи которого одни разновидности выживают и оставляют потомство, а другие нет. Тем не менее он понял, что географическая удаленность играет важную роль в процессе изменения видов и появления новых разновидностей растений и животных, и знал об эффективности искусственного разведения домашних пород. С помощью достаточно иронического примера он объяснил, почему аристократы красивы:

Могущественные и благородные обычно имели больше возможностей, чем другие люди, выбирать себе в супруги красивых представителей народов, и посему… их сословие отличалось не только положением в обществе, но и элегантными пропорциями человеческого тела.

Хотя этот пример и может показаться нам забавным, он помогает понять, почему его книга вызвала бурю негодования. Лоуренс открыто считал людей представителями животного царства. Он даже посмел заявить, что различия, которые мы наблюдаем среди людей, «нельзя объяснить ни еврейскими священными писаниями, ни другими историческими текстами» и что их нужно изучать, применяя методы зоологии. Он не выбирал выражений, объясняя, что

представления, что все животные предстали перед Адамом после их сотворения, а затем были собраны в ковчеге… невозможны с зоологической точки зрения.

Лоуренс уверенно утверждал это не в последнюю очередь потому, что был знаком с работами Кювье, а также Геттона и других геологов:

Нижние, или более древние, слои содержат остатки, которые сильнее всего отличаются от существующих ныне животных; по мере продвижения к поверхности мы видим постепенное приближение к современным видам.

И:

Вымершие расы животных… эти подлинные памятники живым существам, которые, как мы предполагаем, с большой долей вероятности жили еще до появления человеческой расы.

А для тех, кто верил, что в Библии содержится буквальная истина, он писал:

Как астроном не описывает движение небесных тел и не выводит управляющие ими законы, руководствуясь еврейскими священными писаниями, так и геолог не считает необходимым менять полученные из наблюдений результаты на основании содержания текстов Моисея. Посему я делаю вывод, что предмет [происхождения видов] открыт для обсуждения.

Ключевые идеи из работ Лоуренса обобщил Сирил Дарлингтон:

Физические и психические различия человека передаются по наследству.

Человеческие расы возникли посредством мутаций, которые можно наблюдать в пометах котят.

Половой отбор сделал развитые расы и правящие классы более красивыми.

Разделение рас сохраняет их признаки.

«Отбор и отсев» — это средства изменения и адаптации.

Людей, как и домашний скот, можно улучшить путем селекции. И наоборот, их можно испортить близкородственным кровосмешением, последствия которого можно наблюдать во многих королевских семьях.

Зоологическая наука, отношение к человеку как к животному, является единственной правильной основой для преподавания и исследований в области медицины, морали или даже политики.