Легенда о Гаруде

— О, Борис Николаевич, а вы уходили? — с улыбкой ответила молодая женщина в строгом синем костюме.

— Нет. Только пришёл. Ты что-то напутала. Так что там с Валентином Сергеевичем — у себя?

— У себя. Но он сейчас занят, — ответила секретарша, а затем, как бы про себя, проговорила. — Может, кто-то похожий?..

— Хорошо, — не обращая внимание на её болтовню сказал Борис, заканчивая разговор. Он твёрдым шагом прошёл в свой кабинет.

Дверь оказалась открытой, компьютер уже был включен, некоторые бумаги лежали не на своём месте. Он вышел обратно в коридор.

— Анжелика, ты заходила в моей кабинет?

— Нет, Борис Николаевич. Туда… туда заходили.

— Кто? Валентин Сергеевич?

— Нет, — нервно покачала головой секретарша. — Не он. Другой.

— Кто? Что за загадки?

— Я… я не знаю.

Борис напряжённо улыбнулся. Зверь внутри открыл глаз. Секретарша выглядела растерянной и немного испуганной.

— Как это ты не знаешь? Ты же здесь сидишь, смотришь кто заходил, выходил.

— Был мужчина. Он сейчас у Валентина Сергеевича.

— А что он делал в моём кабинете? Как он вошёл?

— У него… у него был ключ, — промямлила секретарша.

Зверь поднимал уже голову. Борис начал нервно сжимать и разжимать кулаки. Захрустели костяшки, от волнения слабо начал выделяться адреналин, а это вызвало крохотные капельки пота, словно в попытке тушить внутренний костёр. Анжелика знала хорошо это состояние начальника и заранее начала пугаться.

— Ладно, — выдохнув, сказал Борис. Вместе с ним успокоилась и секретарша, нервно улыбнувшись. — Скажи мне, когда Валентин Сергеевич освободится — хорошо?

— Поняла, Борис Николаевич, — с улыбкой и натянутой уверенностью «весело» проговорила Анжелика, спасаясь от паники.

Борис не обратил никакого внимание на её нервную театральную реплику и закрыл за собой дверь.

Целый час Борис пытался вникнуть в рабочие дела, пролистывая заброшенные скучные бумаги. Но скользкое внимание не хотело останавливаться на таких твёрдых серых вещах — оно всё сочилось куда-то дальше, в глубины себя и напрягающей тревоги. Наконец, он бросил это безнадёжное дело и просто откинулся на стуле.

«Кто это?» — вертелось у него в голове.

Силуэт незнакомца то становился пугающим, то нелепым. От тянущейся неизвестности хотелось то идти и бить в двери начальника, то смотреть в окно на осенние деревья, обнажающиеся последней яркой красотой года.

Пассивно страх переходил в агрессию, заставляя его вставать со стула и, пройдя несколько волнительных шагов, садиться обратно.

«Бля, я так не поработаю нихуя…» — подумал он, и услышал щелчок за дверями. За этим звуком потекла оживлённая радостная беседа. Говорили о каких-то рабочих вопросах. Один из них Борис узнал — это был его вопрос.

«Неужели всё-таки уволят?» — подумал он в негодовании и решил открыть дверь, чтобы вскрыть, наконец, что это за таинственный претендент на его жизнь в компании.

За дверью стоял его начальник, весело улыбаясь и оживлённо обсуждая работу, сидела секретарша, зачарованно смотрящая на этих двоих, и сам Борис. Другой. В аккуратном костюме бежевого цвета. В отличие от настоящего Бориса, который просил Веселину гладить вещи почти каждый день, этот костюм был слегка помят, но от этого выглядел более естественным и красивым. Будто у него была своя жизнь, которой хозяин не мешал — наоборот, всячески поддерживал, создавая крепкую связь между костюмом и человеком.

От этого вида Борис молча встал в дверях. Забытый страх вновь начал подниматься из глубин бессознательного, но пока ещё цепочка химических реакций не дошла безумным страхом до ног — и они стояли. Никто, казалось, не замечал фигуру в аккуратном чёрном костюме посреди дверей.

— Ну, Боря, если так — молоток. Я давно тебе говорил… Очень рад, что обратился. Вижу, что уже совсем другой человек. Всего пару часов, а уже такой вопрос решил — я от тебя раньше ждал бы две недели. Интересно, и как это оно так: чтобы совсем другой человек? Ну, если так и дальше будешь, то, может, дам тебе повышение, — начальник Бориса засмеялся.

— Да что там, Валентин Сергеевич — посмотрим, — ответил другой, таким же, как у самого Бориса, голосом, но почему-то звучащим иначе. Будто бы теплее и мягче.

Другой улыбнулся и на секунду посмотрел в себя, вроде бы, настоящего.

От этого контакта психика Бориса, наконец, дошла до сознательной части, и в ноги загудел сигнал «БЕЖАТЬ». Он быстро протиснулся между начальником и стеной, словно тень, и просочился в проём дальше.

Секретарша удивлённо осмотрелась:

— Показалось, что тут кто-то был. — с улыбкой, проговорила она. — Никого…

Несколько подчинённых Бориса бросили ему блеклые автоматические слова приветствия, которые он безразлично проигнорировал. Кто-то подавал ему бумаги, задавал вопросы, но это всё скользило мимо сознания. Всё окружающее свернулось до маленькой полосы, в которую попала только дорога коридора — остального не существовало.

Он вышел на улицу и глубоко вздохнул, упёршись в стену. Будто если он не будет иметь какого-то физического контакта с миром, всё исчезнет, провалится в глухую пустоту, и он останется в пугающем вакууме ничего. Спроси его сейчас об этом чувстве, он бы не выразил его никак, кроме безумного от испуга взгляда.

«Идти…» — подумал Борис, протирая ладонью почти прозрачное похолодевшее от ужаса лицо.

Он развернулся и побрёл в сторону, не соображая о направлении. В местности за ним начали вырисовываться простые линии, цвет стираться, отражения — исчезать. Лица работников сначала отпечатывались рисунком на стекле, а затем поверхность самого стекла становилась мутно-синей, рисунок исчезал, не оставляя следа. Мечты, обсуждения, рабочий процесс — ничто не спасалось. Целое здание за несколько секунд испарилось, а вместо земли и бетонного основания вырисовывались линии — они тоже вскоре исчезли.

Будто кто-то проводил деконструкцию части мира, осмысливая не всю совокупность элементов, заставлял их неестественно быстро распадаться — и смотрел за фантастическим результатом эксперимента. Сначала доводя до несложных геометрических фигур, затем до простых линий, а после — в ничто, серость, пустоту.

Этого всего Борис не видел. Как и прежде, в его сознании оставалась лишь небольшая полоска впереди — для мира больше не хватало сил.

Очнулся он отшельнически проходящим по одной из центральных улиц. Строгие контуры прошлой эпохи выражались твёрдыми линиями кварталов невысоких домов. Но та эпоха запомнилась не только строгостью — ещё и красотой: каждый дом, то тут, то там, украшен был узорами, фигурами и символами, что её олицетворяли. Словно окружая и возвышая человека куда-то за горизонт прошлого, откуда его вырвали цепкие уставшие мозолистые руки. Сейчас же эта красота человеческой надежды была скрыта за разными предложениями пива, покупки новой квартиры и телефона.

Борис остановился напротив одной из витрин, посмотрел на себя: безупречный образ покрылся тягучей пылью, истрепался и выглядел даже нелепо. Он плюнул на руку и начал истерично чистить испачканные тёмной осенней грязью туфли, поправлять раскованно смятые рукава рубашки и выправлять воротник. Застегнул непослушными грязными пальцами пиджак и уложил, как мог, причёску. Теперь его израненное эго чувствовало удовлетворение, будто броня, защищавшая его от мира, снова введена в строй.

Неожиданно отражение снова перестало слушаться и приподнялось, чтобы встать на нижнюю часть окна. Борис испуганно сделал несколько шагов назад, а затем встал, парализованный. Больше ноги его не слушались.

Силуэт другого вытянулся и перешагнул зеркальную поверхность, будто проходя сквозь небольшую штору. Он ловко спрыгнул вниз и посмотрел на Бориса. В отличие от него, другой был неопрятным, грязным, каким-то нелепым и скомканным, но это нисколько не ощущалось отрицательно — наоборот, он будто был ближе и доступнее. Словно его ничего не сковывало, и он мог бы подойти к любому, заговорить, высказать, рассмеяться, обняться, лечь на асфальт — в общем, сделать то, что Борис сам не смог. Что он себе запретил бы и низвёл в уме до чего-то животного, недостойного и пошлого. А затем и разозлился, закрепляя отрицательную реакцию.

— Зачем? — спросил другой, удивлённого рассматривая Бориса и протягивая руку, будто желая обнять.

Борис хотел вытянуть руку, но с диким удивлением понял, что одежда ему стала велика. Он посмотрел на линию своей тонкой ручонки под огромным родительским пиджаком и стягивающей величиной рубашкой. Ботинки тоже были велики, и ноги совсем не держались. Равно как и брюки — приходилось их придерживать рукой.

Весь нелепый и неудобный, Борис побежал прочь почти босыми ногами, перетягивая ножки в огромных носках. Одной рукой он кое-как держал брюки, а другой — схватился за пиджак. Он жил недалеко отсюда. На лестничной клетке нащупал ключи, и быстро закрылся, тяжело дыша. Закрыл большую тяжёлую металлическую дверь на все возможные замки. Потребовалось принести стул из кухни, чтобы достать до верхнего. Попытался вытянуть небольшой комод, чтобы подпереть дверь, но его детских сил явно не хватало, чтобы сдвинуть эту глыбу — и он разочарованно сел, упираясь спиной в несчастный комод. Он не понимал происходящего, и даже не пытался осмыслить — разве такое вообще можно осмыслить? По крайней мере, Борис ощутил, что нельзя — и не пытался.

Прошло несколько дней. Борис хотел сразу после тех событий выйти на работу, но, вспомнив что оставил машину возле офиса, передумал. Начальник не поднимал трубку — и Борис решил, что его уволили. Веселина, казалось, совсем не замечала его метаморфозы, даже весело поднимая кверху и чмокая в щёку. У Бориса было чувство, будто она так делала всегда — и он поэтому, хоть в первый раз и засмущался, великодушно не сопротивлялся.

Когда она приходила с работы, ему становилось легче и квартира будто оживала. Когда уходила, он тосковал и выходил на улицу от отчаяния. Пришлось найти свои детские вещи, чтобы удобно гулять. Его звали соседские мальчишки, но он серьёзно и недовольно отказывался, предпочитая одиночество и тоску. Они были слишком юны, чтобы войти в его круг, а он для них слишком стар, пусть дети этого и не сознавали.

— Ты какой-то странный, — сказала в один вечер Веселина вдруг. — Нервный.

Они смотрели новый выпуск эпатажного шоу и кушали заказанную еду. Борис своей крохотной ручкой держал вилку и ковырял массу в тарелке.

— Норм всё, — проскрипел он, детским голом.

— Я же вижу, поделись, — мягко сказала Веселина.

Борис не отвечал. Веселина приобняла его за плечо.

— Боречка, милый, поделись со мной — станет легче. Ты уже почти как умер: на работу не ходишь, выходишь ненадолго только, и там ходишь один. Не води головой — я видела.

— Следила? — обиженно спросил Борис.

— Немного. Ты как будто отдаляешься, и я не понимаю «почему»… — женщина несколько секунд помолчала, собираясь с решимостью высказать важное, что хотела уже несколько дней, и никак не могла освободиться от мучительных родов этого чувства. — Скажи, я что-то не так сделала?

Борис отбросил вилку:

— Хуйню говоришь.

Веселина извернулась, чтобы заглянуть в глаза Борису. Чтобы успокоить её, он решил не отворачивать взгляд. Та хрупкая призрачная тень ещё могла несколько секунд из гордости подавить в нём тянущее чувство опасности, что уже не проходило никогда.

— Видишь? — спросил Борис.

— Точно не во мне дело?

— Нет, — покрутил головой Борис. Он и хотел с ней поделиться, но как? Слова камнями встревали в горле, болью не давая прорезать звуки. Несколько раз он уже подходил к ней, спокойной и нежной, словно к маме из детства, брал за руку, но сразу же отходил, ударившись током собственного отчаяния. Будто что-то внутри него запускало динамо-машину, и он наполнялся противоположным от мира зарядом.

Веселина приобняла его за голову, прижимая к собственному, полному нежности и внутренним смирением, телу. Борис почти заплакал даже, но в последний момент совладал с нахлынувшими чувствами тоски по несуществующему в его жизни, и успокоился.

Борис избегал смотреть в отражения, испуганно отворачивая взгляд и стараясь маленькими шажками пройти быстрее. Он гулял, словно страдая и стыдясь своего существа. Несмотря на это, иногда он встречал другого, появлявшегося вдруг на одной из улиц — буднично выходящего из-за поворота. Другой снова протягивал ему руку и, улыбаясь, ждал. Борис разворачивался и бежал. После этого улица растворялась линиями и штрихами, становясь ничем. Так исчезал двор за переулком, улица за проспектом. Каждый раз Борис сильно злился этому, но поделать ничего не мог. Ему оставалось только бить своими кулачками твёрдую стену, а той терпеливо принимать несправедливое наказание и ждать с надеждой.

Остался только его дом и двор. И Борис бережно охранял его, стараясь не смотреть даже на землю — просто глядеть в небо, зная, что где-то внизу ещё булькает жизнь. Ему хватало звуков незамечающей холода осени детворы и шарканья усталых ног у подъездов.

Когда он стоял на общем балконе, вдруг, открылась дверь лестничной клетки. Но, вместо привычного соседа, что не любил для пользы здоровья пользоваться лифтом и поэтому ходил пешком, встретил другого. Он, как обычно, молча подошёл и встал рядом, внимательно смотря на крохотный горизонт оставшегося мира, за которым простиралась бесконечная серость. Быстро-быстро стены дома начали наполняться ею, будто заклинание, что спасало их раньше, пропало. Углы становились контурами, а контуры — тонкими линиями. Детвора исчезла в тумане неизвестности, звуки затихли. Тишина, казалось, затекала в уши и своей липкой жижей заполняла мозг.

Кое-как нащупав дверь коридора с квартирами, Борис захлопнул её в ужасе, побежал к себе и скрылся дома. Он тяжело дышал и капли пота катились по его холодному лбу, создавая влажные каналы на лице и заполняя поры невкусной солью.

В дверь постучали. Борис в ужасе забежал в комнату и прижался к безжизненному холоду батареи. Он схватил её ручонками, будто та могла каким-то образом пустить его к себе внутрь, где он, окружённый металлом, был бы в безопасности. Пусть и бедной, но безопасности.

Отсюда он мог видеть дверь, но старался отвернуться как можно больше в батарею.

— Кто-то стучит… — проговорила Веселина, вставая.

— Не иди, — протянул писком Борис. — Не надо…

Не слыша его, она встала, откладывая книгу, и пошла к двери.

— Может из ЖЭКа?.. — спокойно размышляла она.

— Не надо…

Но Веселина не слышала его, и будто совсем не замечала сидящего испуганного ребёнка у батареи. Она кротко последовала на стук, и открыла дверь.

— Никого, — с приятным удивлением проговорила женщина. Борис удивлённо повернулся. Веселина держалась рукой за проём, осматривая пустоту, а затем сделала шаг вперёд: — Кто там?.. А, это ты, любимый. Привет, — с облегчением и радостью добавила пустоте.

Она шагнула туда, и женщина, став силуэтом, а затем и линиями, исчезла. Осталась лишь открытая тяжёлая дверь, безразлично наблюдавшая за леденящей экзистенциальной трагедией.

Борис с ужасом прижался к батарее спиной, пытаясь стать с ней одним целым — теперь уже не оставалось ничего, что бы держало его в человеческой форме. Будь он чуть увереннее, то закричал. Но он тихо стонал, почти в безумии хватая себя свободной рукой, а другой держался за металл, словно это был якорь, что удерживал его душу в жизни.

Неожиданно из пустоты проявился силуэт, в квартиру зашли. Это был другой. Он спокойной осмотрелся, улыбнулся знакомым близким вещам, потрогал их радостными пальцами, и уверенно прошёл к Борису.

— Нет! Уйди! — закричал Борис, вжимаясь в угол. Но другой не уходил.

Когда их разделяла пара шагов, Борис закрыл глаза, надеясь исчезнуть от страха. Вместо этого на себе он ощутил теплоту обнимающих рук. И заплакал.

* * *

Худой мужчина что-то записал себе в блокнот после слов пациента. Он несколько секунд подумал, глядя в окно.

— Думаю, это наша последняя встреча, — заключил он, наконец.

— Неужели всё? — с огорчённой улыбкой спросил мужчина напротив. Он сделал последний глоток, заряжаясь теплотой чая, и поставил нежную белую чашечку на стол. — Артур, неужели вам так неинтересны деньги, что вы не хотите работать?

Теперь на нём не было ни костюма, ни надменности, ни напускного величия. Наоборот, в своей простой клетчатой рубашке мужчина выглядел намного живее и интереснее, чем прежде в строгом красивом и ровном наряде. Заменивший дорогие часы небольшой фитнес-браслет подчёркивал этот человечный и доступный образ. В последнюю свою встречу, эти два человека выглядели равно и одинаково очаровательно.

Психотерапевт усмехнулся.

— Вам это уже не нужно. А есть те, кому нужно. Вы проделали большой путь, стали открытым к жизни и проработали родительские травмы: смерть матери в детстве и холодность отца после этого. Вы не ушли в алкоголизм как он, а решили бороться и жить. Это достойно уважения — миллионы людей выбирают другой путь.

Пациент смущённо сидел напротив. Раньше такая похвала заметно поощрила его самолюбие, а теперь ощущалась излишней: будто его благодарят за то, что он дышит.

— Я же вам говорил уже: не смущайте, — улыбнулся пациент. — Да и моя жена тут больше сделала: заставила меня прийти, начать. Это же самое сложное. А так бы и дальше жил, ничего не видя.

Пациент взглянул в окно и восхитился лучами редкого в такую погоду солнца, что рассеивались в лёгкой влажной утренней дымке.

— Тут вы правы. Передайте ей ещё раз мою благодарность, — кивнул психотерапевт. Он посмотрел на часы и привстал, протягивая руку: — Что ж, удачи вам, Борис.

— Спасибо вам, Артур, — пожал руку Борис. — Большое. Если что, звоните — я всегда вам помогу.

— Хорошо, — улыбнулся тощий мужчина. — Берегите себя и будьте здоровы.

— И вы, — ответил пациент, и вышел.

Тонкий мужчина сел обратно в своё кресло, покрутил в пальцах ручку, любуясь нежным пустынным пейзажем зимы, где тонкие пальцы деревьев закрылись от холодного ветра снежными шапками. Он закрыл блокнот в руках, а затем положил его на среднюю полку небольшого столика перед собой, взял новый, и громко объявил:

— Заходите!